Ангелы Опустошения Керуак Джек

11

Когда Ирвин впервые встретился с Саймоном, тот показал на деревья и сказал: «Видишь, они машут мне и кланяются в приветствии». Если не считать всей этой жуткой интересной туземной мистики, он на самом деле был ангельским пацаном и например теперь у Гэйнза в комнате незамедлительно взялся опорожнить наверху стариковское ведро, даже сполоснул его, спустился кивая и улыбаясь любопытствующим домовладелицам (домовладелицы тусовались на кухне варя котелки фасоли и разогревая тортильи)  – Затем прибрал в комнате веником и совком, строго сгоняя нас с места на место, начисто вытер пристенный стол и спросил Гэйнза не надо ли ему чего в лавке (чуть ли не с поклоном). Ко мне его отношение было типа вот такого когда он приносил мне два поджаренных яйца на тарелке (уже потом) и говорил «Ешь! Ешь!» а я отвечал нет я не голоден и он вопил «Ешь, отродье!! Смотри а не то устроим революцию и пойдешь работать на фабрику!»

Поэтому между Саймоном, Лазом, Рафаэлем и Ирвином происходила бездна фантастически смешного, особенно когда мы все садились с главной домовладелицей ругаться насчет платы за их новую квартиру которая должна быть на первом этаже а окна выходить на вымощенный плиткой двор.

Домовладелица на самом деле была дамой европейской, француженкой я думаю, и поскольку я сообщил ей что придут «поэты» она сидела на кушетке эдак изящно готовая к тому чтоб на нее произвели впечатление. Но если она представляла себе всех поэтов какими-нибудь де Мюссе в плащах или элегантными Малларме – тут просто кучка громил. К тому же Ирвин выторговал у нее 100 песо или около того с жалобами на то что нет горячей воды и не хватает кроватей. Она спросила у меня по-французски:

–  Monsieur Duluoz, est ce qu’ils sont des potes vraiment ces gens?[102]

–  Oui, Madame,  – ответил ей сам Ирвин своим наиэлегантнейшим тоном, приняв роль которую называл «вышколенный венгр»,  – nous sommes des potes dans la grand tradition de Whitman et Melville, et surtout Blake.[103]

 –  Mais, ce jeune l. – Она показала на Лаза.  – Il est ип pote?[104]

 –  Mais certainement, dans sa manire[105] – (Ирвин)

–  Eh bien, et vous n’avez pas l’argent pour louer a cinq cents pesos?[106]

 –  Comment? [107]

– Пятьсот песо – cinque ciente pesos.

– А,  – говорит Ирвин, переключаясь на испанский,  – S, pero el departamiento[108], n’est pas assez grande[109] для всей кучи.

Она понимала все три языка и ей пришлось сдаться. Меж тем, когда дело уладилось, мы все рванули врубаться в Воровской Рынок в центре, но едва выскочили на улицу какие-то мексиканские ребятишки пившие коку издали при виде нас долгий тихий свист. Я рассвирепел поскольку не только приходилось терпеть теперь такое в компании моей разношерстной чудной банды но и считал это несправедливым. Однако Ирвин, этот международный хепак, сказал

–  Это не пидарам свистят или что ты там еще себе вообразил в своей паранойе – это свист восхищения.

–  Восхищения?

–  Разумеется,  – и несколько вечеров спустя точно эти мексиканцы постучались к нам с мескалем в руках, хотели выпить и почествоваться, кучка мексиканских студентов-медиков как оказалось живущих двумя этажами выше (еще позже).

Мы двинулись вниз по улице Орисаба в свою первую прогулку по Мехико. Я шел с Ирвином и Саймоном впереди, разговаривая; Рафаэль (как и Гэйнз) шел далеко в стороне один, по кромке тротуара, задумавшись; а Лазарь топал своей неспешной походной чудовища отстав от нас на полквартала, иногда разглядывая сентаво у себя в ладони и размышляя где бы купить мороженого с содовой. Наконец мы обернулись и увидели как он заходит в рыбную лавку. Всем пришлось возвращаться и вытаскивать его оттуда. Он стоял перед хихикавшими девицами протянув руку с монетами повторяя

–  Марожно с содой, хочу марожно с содой,  – со своим смешным нью-йоркским акцентом, бормоча под нос, невинно на них уставившись.

–  Pero, seor, no comprendo.[110]

–  Марожно с содой

Когда Ирвин с Саймоном нежно вывели его наружу и мы возобновили прогулку, он вновь отстал на полквартала и (как теперь печально вскричал Рафаэль)

–  Бедняга Лазарь – не знает что делать с песо!

–  Потерялся в Мехико не зная что сделать с песо! Что же станет с бедным Лазарем! Так грустно, так грустно, жизнь, жизнь, может ли кто вынести ее!

Однако Ирвин с Саймоном весело шагали вперед к новым приключениям.

12

Так мой мирный покой в Мехико подошел к концу хоть я и не сильно возражал поскольку с писательством моим пока было покончено но на самом деле на следующее утро было чересчур когда я сладко спал на своей одинокой крыше и ворвался Ирвин

–  Вставай! Едем в Университет Мехико!

–  Какое мне дело до Университета Мехико, дай поспать!  – Мне снилась таинственная мировая гора где все и всё было, чего суетиться?

–  Ты дурак,  – сказал Ирвин в одно из своих редких мгновений когда у него с языка срывалось то что он действительно обо мне думает,  – как ты можешь спать весь день и никогда ничего не видеть, зачем тогда вообще быть живым?

–  Ты невидимая сволочь я вижу тебя насквозь.

–  В самом деле?  – вдруг заинтересовавшись присаживается ко мне на постель,  – Ну и на что это похоже?

–  На то что толпа маленьких Гарденов будет путешествовать неся околесицу до самой могилы, болтая про чудеса.  – То был наш старый спор про Сансару против Нирваны хоть высочайшая буддистская мысль (ну, Махаяна) и подчеркивает что нет разницы между Сансарой (этим миром) и Нирваной (не-миром) и может быть они и правы. Хайдеггер с его «эссентами» и его «ничем».  – А раз так,  – говорю,  – то я сплю дальше.

–  Но Сансара лишь кресик таинственной отметки на поверхности Нирваны – как ты можешь отвергать этот мир, не замечать его как ты пытаешься сделать, на самом деле плохо получается, когда это поверхность того чего ты хочешь и тебе следует ее изучать?

–  Так мне уже надо ехать в этих гнусных автобусах в дурацкий университет где стадион у них в форме сердца или как?

–  Но это ведь большой международный знаменитый университет там полно неучей и анархистов а некоторые студенты даже из Дели и Москвы —

–  Так на хер Москву!

Между тем ко мне на крышу поднимается Лазарь таща за собой стул и большую связку совершенно новых книг которые он вчера заставил Саймона купить (довольно дорогих) (книги по рисованию и искусству)  – Он устанавливает стул поближе к краю крыши, на солнышке, а прачки хихикают, и принимается читать. Но не успеваем мы с Ирвином закончить спор про Нирвану в моей келье как он встает и возвращается вниз, оставив и стул и книги на крыше,  – и ни разу больше даже глазом не повел в их сторону.

–  Это безумие!  – ору я.  – Я пойду с тобой показать тебе Пирамиды Теотихуакана или чего-нибудь интересное, но не тащи меня на эту дурацкую экскурсию,  – Однако заканчивается тем что я все равно иду поскольку хочу посмотреть чего они все собираются делать дальше.

В конце концов, единственная причина жизни или истории есть «Что Было Дальше?»

13

В их квартире внизу стоял кавардак. Ирвин с Саймоном спали на двуспальной кровати в единственной спальне. Лазарь спал на худенькой тахте в гостиной (по своему обычаю, под одной только белой простыней натянутой на голову и полностью закутанный в нее как мумия), а Рафаэль на другом конце комнаты на коротком топчане, свернувшись клубком не снимая одежды как печальная кучка с чувством собственного достоинства.

А кухня была вся уже замусорена манго, бананами, апельсинами, нутом, яблоками, капустой и кастрюльками купленными нами вчера на рынках Мехико.

Я всегда сидел там с пивом в руке и наблюдал за ними. Стоило мне свернуть косяк как они все выкуривали его, хоть и без единого слова.

–  Хочу ростбиф!  – завопил Рафаэль проснувшись на своем топчане.  – Где тут водится мясо? Что во всей Мексике мясо вымерло?

–  Сначала мы едем в университет!

–  Сначала я хочу мяса! Я хочу чеснока!

–  Рафаэль,  – ору я,  – когда вернемся из Ирвиного университета я отведу тебя в «Куку» где ты сможешь съесть гигантский стейк на косточке а кости швырнуть через плечо как Александр Великий!

–  Я хочу банан,  – говорит Лазарь.

–  Ты же их вчера вечером все сожрал, маньяк,  – отвечает брату Саймон, тем не менее аккуратно заправляя ему постель и подтыкая простыню.

–  Ах, очаровательно,  – говорит Ирвин выныривая из спальни с тетрадкой Рафаэля. Зачитывает вслух: «Кипа огня, стог вселенной делает рывок к броскому искоренению Жуликоватых чернил?» Ух ты, как это здорово – вы осознаете как это тонко? Вселенная в огне, и большой жулик вроде Мелвиллова шулера пишет ее историю на легковоспламеняющейся марле или типа нее но помимо всего прочего самоуничтожающимися чернилами, здоровенный прикол надувший всех, как маги творящие миры которые потом сами исчезают.

–  Этому в университете учат?  – спрашиваю я. Но мы все равно идем. Садимся в автобус и едем на нем целые мили и ничего не происходит. Мы шатаемся по большому ацтекскому студгородку и разговариваем. Единственное я отчетливо помню как в читальном зале читал статью Кокто в парижской газете. Единственное что на самом деле происходит значит это и есть тот самоуничтожающийся маг марли.

Вернувшись в город я веду парней в ресторан и бар «Куку» на Коахуиле и Инсургентов. Этот ресторан порекомендовал мне Хаббард много лет назад (Хаббард еще впереди в этой истории) как довольно-таки интересную венскую ресторацию (во всем этом индейском городе) которой управляет мужик из Вены весьма энергично и амбициозно. У них подают великолепный суп за 5 песо, где полно всего чтоб накормить тебя на весь день, и конечно же эти громаднейшие стейки на косточках со всякими гарнирами за 80 центов на американские деньги. Ешь такие здоровущие стейки при свечах в полумраке и пьешь кружками хорошее бочковое пиво. А в то время о котором я пишу, светловолосый хозяин-венец в самом деле носился повсюду рьяно и энергично следя чтобы все было в порядке. Но вот только вчера вечером (теперь, в 1961) я снова сходил туда и он спал сидя в кресле на кухне, мой официант сплевывал в угол зала, а в ресторанном туалете не было воды. И мне принесли старый больной стейк худо приготовленный, весь обсыпанный картофельными чипсами,  – но в те дни стейки были еще хороши и парни пикировали на них пытаясь разрезать их ножами для масла. Я сказал,

–  Я ж вам говорил, как Александр Великий, ешьте стейки руками,  – поэтому бросив несколько вороватых взглядов вокруг в полутьме они все сграбастали по стейку и вгрызлись в них жлобскими зубами. Однако все выглядели так смирно поскольку сидели в ресторане!

Той ночью, вернувшись в квартиру, когда дождь шлепал по двору, у Лаза вдруг поднялась лихорадка и он лег в постель – Старый Бык Гэйнз зашел с ежедневным вечерним визитом надев свой лучший краденый твидовый пиджак. Лаз мучился от какого-то жуткого вируса которым заражаются многие американские туристы когда приезжают в Мексику, не совсем дизентерия а что-то неустановленное.

–  Только одно верное средство,  – говорит Бык,  – хорошая доза морфия.  – Поэтому Ирвин с Саймоном встревоженно это обсудили и решили попробовать, на Лаза было жалко смотреть. Пот, спазмы, тошнота. Гэйнз присел на край опростыненной кровати и перетянул ему руку и всадил одну шестнадцатую грана, а наутро Лазарь подскочил совершенно здоровый после долгого сна и помчался искать мороженое с содовой. Отчего начинаете понимать что ограничения на наркотики (или же лекарство) в Америке вводятся врачами которым не хочется чтобы люди лечили себя сами —

Аминь, Анслингер[111] —

14

И настал по-настоящему великий день когда мы все отправились к Пирамидам Теотихуакана – Сначала снялись у фотографа в центральном парке, Прадо – Все стояли гордые, я и Ирвин и Саймон стоя (сегодня я с изумлением вижу что тогда у меня были широкие плечи), а Рафаэль с Лазом присев на корточки перед нами, как Команда.

Ах грустно. Словно старые фотографии теперь все побуревшие отца моей мамы и его шараги что позировали выпрямившись в Нью-Хэмпшире 1890 года – Их усы, свет на их головах – или как старые фотографии что отыскиваешь на чердаках заброшенных коннектикутских ферм где снят ребенок 1860 годов в колыбельке, он уже умер, ты и сам в действительности уже умер – Старого света Коннектикута 1960 года достаточно чтобы выжать из Тома Вулфа слезу что сияет на гордую хлопотливую коричневую потерянную мать младенца – Но наш снимок на самом деле напоминает старые Приятельские Фотографии Гражданской Войны которые делал Томас Брэди,[112] гордые пойманные в объектив Конфедераты свирепо зыркающие на Янки но такие славные что едва ли там есть какой-то гнев, одна лишь старая Уитменова сладость от которой Уитмен расплакался почему и пошел в медсестры —

Мы заскакиваем в автобус и громыхая трясемся к Пирамидам, миль 30, 20, мимо мелькают поля пульке – Лазарь пялится на странных мексиканских Лазарей что пялятся на него с той же самой божественной невинностью, но карими глазами а не голубыми.

Доехав до места мы шагаем к пирамидам точно так же вразброд, Ирвин и Саймон и я впереди беседуя, Рафаэль сбоку поодаль размышляя, а Лаз в 50 ярдах позади топоча как Франкенштейн. Мы начинаем карабкаться по каменным ступеням Пирамиды Солнца.

Все огнепоклонники поклонялись солнцу, и если они отдавали человека солнцу и съедали сердце этого человека, то ели они Солнце. То была Пирамида ужасов где жертву перегибали назад над каменной раковиной и вырезали ее бьющееся сердце одним-двумя движениями сердцедера, поднимали сердце к солнцу и съедали его. Чудовища а не жрецы недостаточно хеповые даже для чучел. (Сегодня в современной Мексике детишки едят на День Всех Святых конфетные сердечки и черепа.)

Ваше огородное пугало в Индиане есть старая тюрингская фантазия.

Когда мы забираемся на вершину Пирамиды я зажигаю косяк чтоб все смогли исследовать свои инстинкты насчет этого места. Лазарь простер руки к солнцу, прямо вверх, хоть мы и не говорили ему что происходило тут наверху или что нужно делать. Хоть он и выглядел олухом за этим занятием я понял что знает он больше любого из нас.

Не говоря уже о вашем пасхальном кролике…

Он протянул руки прямо вверх и на самом деле с полминуты пытался загрести солнце. Я как раз думал я выше всего этого но большой Будда сидит скрестив ноги на вершине, опускаю руку и немедленно чувствую жгучий укус. «Боже мой, меня наконец цапнул скорпион!» но перевожу взгляд на свою кровоточащую руку а там лишь разбитый стакан туристов. Поэтому я заворачиваю руку в красную косынку.

Но сидя там высоко и глубокомысленно я начал видеть кое-что в мексиканской истории чего никогда не нахожу в книгах. Гонцы прибегают задыхаясь сообщить что всё Тексако снова охвачено потасовкой типа войны. Видно как озеро Тескоко предостережением поблескивает на южном горизонте, а к западу от него съежившимся чудовищем намек на великое царство в кратере: – Королевство Ацтеков. Ой. Жрецы Теотиуакана умиротворяют богов миллионами и придумывают их по ходу дела. Две чудовищные империи всего в 30 милях отсюда видимые невооруженным глазом с вершины их собственного неуклюжего погребального костра. Поэтому они в ужасе подымают глаза к северу к идеально гладкой горе за пирамидами с ее идеальной поросшей травой вершиной где без сомнения (как я сидел там осознавая) жил в хижине престарелый мудрец, настоящий Король Теотиуакана. Они взбирались к его хижине по вечерам за советом. Он помахивал перышком как будто мир ничего не значил и говорил «О» или что более вероятно «Оп-ля!»

Я рассказал это Рафаэлю который сразу же прикрыл глаза козырьком ладони дальновидного генерала и взглянул на мерцание Озера.

–  Ей-богу ты прав, они должно быть в штаны там делали.  – Потом я рассказал ему о горе на заднем плане и об этом Мудреце но он ответил

–  Какой-то чудной козопас Эдип.  – Тем временем Лазарь все еще пытался схватить солнце.

Подошли детишки продать нам то что они называли подлинными реликвиями найденными под землей: маленькие каменные головы и тела. Какие-то ремесленники строгали совершенно неотделанные на вид поделки в деревне внизу где, в obscura[113] сумерек, мальчишки играли в печальный баскетбол. (У-ух, совсем как у Даррелла и Лаури!)

–  Давайте исследуем пещеры!  – вопит Саймон. Между тем на вершину прибывает американская туристка и велит нам сидеть спокойно пока она сделает нашу цветную фотографию. Я сижу по-турецки с перевязанной рукой повернувшись посмотреть на машущего Ирвина и ухмыляющихся остальных пока та щелкает: позже она присылает нам снимок (адрес дается) из Гвадалахары.

Мы спускаемся исследовать пещеры, проходы под Пирамидой, мы с Саймоном прячемся в одном тупике хихикая и когда на ощупь подходят Ирвин с Рафаэлем орем «Хуу?» Лазарь, однако, он в своей стихии топочет взад-вперед молча. Его не испугать и десятифутовым парусом в ванной. Последний раз я играл в привидения во время войны в море у побережья Исландии.

Мы затем вылезаем из пещер и идем по полю возле Пирамиды Луны где сотни муравейников каждый четко обозначен кучей и кучей деятельности вокруг. Рафаэль помещает веточку в одну такую Спарту и все солдаты несутся и уволакивают ее чтобы не потревожить Сенатора и его сломанную скамью. Мы кладем еще одну веточку побольше и эти чокнутые муравьи уносят и ее. Целый час, куря дурь, мы склоняемся и изучаем эти муравьиные деревни. Не трогаем ни единого гражданина.

–  Смотри вон парень торопится с окраины городка таща кусок дохлого скорпионьего мяса к дыре,  – В дыру спускается он на мясную зиму.  – Будь у нас банка меда, они б решили что это Армагеддон, а?

–  У них были бы большие мормонские молитвы перед голубками.

–  И строили бы скинии и окропляли бы их муравьиной мочой.

–  В натуре Джек – может они бы просто запаслись медом а о тебе бы и не вспомнили,  – (Ирвин)

–  А под холмом муравьиные больницы есть?  – Мы впятером склонились над муравьиным селением заинтересовавшись. Когда мы насыпали маленькие холмики муравьи сразу же начинали большую государственную оплаченную налогоплательщиками работу по удалению их.

–  Можно расплющить всю деревню, заставить ассамблеи неистовствовать и бледнеть! Одною лишь своей ногой!

–  Пока жрецы Тео валяли наверху дурака эти мураши только начинали копать настоящий подземный супермаркет.

–  Сейчас он должен стать уже огромным.

–  Можно взять лопату и исследовать все их коридоры – Какая жалость что Господь должно быть не наступил на них,  – но скорее сделано чем сказано, Лазарь уходя от нас обратно к пещерам оставляет свои чудовищные следы башмаков прямой рассеянной линией поперек полудюжины искренних римских селений.

Мы идем за Лазарем следом осторожно обходя муравейники. Я говорю:

–  Ирвин, разве Лаз не слышал что мы говорили о муравьях – битый час?

–  О ага,  – живо так,  – но теперь он думает о чем-то другом.

–  Но он идет прямо по ним, прямо по их деревням и головам —

–  А-а ну да —

–  Своими большими громадными башмаками!

–  Ага, но он о чем-то там думает.

–  О чем?

–  Не знаю – если б у него был велосипед было б хуже.

Мы наблюдали как Лаз топал прямиком по Лунному Полю к своей цели, которая была камнем чтобы сесть.

–  Он чудовище!  – вскричал я.

–  Что ж ты сам чудовище когда ешь мясо – подумай обо всех этих маленьких счастливых бактериях которые должны совершить отвратительное путешествие сквозь пещеру твоих кислотных кишок.

–  И все они превращаются в волосатые узелки!  – добавляет Саймон.

15

Итак, как Лазарь шагает по деревням, так Господь шагает по нашим жизням, и словно рабочие или солдаты мы вечно сипятимся словно суетуны суматошные чтоб скорее исправить урон, хоть всё это в конце и безнадега. Ибо у Господа ступня больше чем у Лазаря и всех Тескоков Тексаков и Маньян завтрашнего дня. Заканчивается тем что мы следим за сумеречным баскетбольным матчем между индейскими мальчишками возле автобусной остановки. Стоим под старым деревом на перекрестке немощеных дорог, принимая пыль когда ее приносит ветром с равнин Высокогорья Мехико унылых как нигде больше может только в Вайоминге в октябре, в самом конце октября…

p. s. Последний раз когда я был в Теотиуакане, Хаббард сказал мне

–  Хочешь поглядеть на скорпиона, мальчик?  – и приподнял камень – Там сидела самка скорпиона рядом со скелетом своего супруга, которого съела – С воплем «Йяааа!» Хаббард поднял огромный камень и обрушил его на всю эту сцену (и хоть я и не Хаббард, но в тот раз вынужден был с ним согласиться).

17

Он не знал этого сейчас когда мы ушли с блядской улицы и просто пошли шляться по главному тусовищу битовой (бедной) ночной жизни Мехико, улице Редондас. Совершенно неожиданно увидали поразительное зрелище. Маленький молоденький женственный эльф лет 16-ти стремглав промчался мимо таща за руку босоногого оборвыша-индейца лет 12-ти. Они все время озирались. Я оглянулся и заметил что за ними наблюдает полиция. Они резко свернули и спрятались в темном дверном проеме боковой улочки. Ирвин был в экстазе.

–  Ты видел старшего, совсем как Чарли Чаплин и Малыш мелькают вдоль по улице рука об руку влюбленные, а их преследует жлобина-шпик – Давай с ними поговорим!

Мы приблизились к странной паре но те заспешили прочь испугавшись. Ирвин заставил нас вить по улице петли пока мы не столкнулись с ними вновь. Легавых поблизости не было. Старший пацан засек какое-то сочувствие в глазах у Ирвина и остановился поговорить, сначала попросив сигарет. По-испански Ирвин выяснил что они любовники но бездомные и полиция преследует их специально по какой-то ебанутой причине или же один ревнивый фараон. Они спали на пустырях в газетах или иногда в плакатах сорванных со стендов. Старший был просто голубым но без этой вот вашей американской трепливости подобных типов, суров, прост, серьезен, с каким-то преданным профессионализмом дворцового плясуна по поводу своей педовости. Бедный же 12-летний был просто индейским мальчуганом с огромными карими глазами, вероятно сиротой. Он хотел от Пичи одного чтобы тот время от времени давал ему тортилью и показывал где можно спать в безопасности. Старший, Пичи, красился, лиловые веки и все дела и довольно безвкусно но он не переставал выглядеть скорее исполнителем в спектакле чем кем-то другим. Они убегали по синему червивому переулку когда вновь объявились лягаши – мы видели как они улепетывают от нас, две пары ног, к темным хибарам закрытого мусорного базара. После них Ирвин с Саймоном смотрелись как обычные люди.

Между тем целые банды мексиканских хипстеров толкутся вокруг, большинство в усах, все на мели, довольно многие – итальянцы и кубинцы. Некоторые даже пишут стихи, как я выяснил позже, и у них свои установившиеся отношения Учителя – Ученика совсем как в Америке или в Лондоне: видишь как главный кошак в пальто растолковывает какую-нибудь закавыку в истории или философии а остальные слушают покуривая. Для того чтобы покурить дури они заходят в комнаты и сидят до зари недоумевая чего это им не спится. Но в отличие от американских хипстеров всем утром на работу. Все они воры но крадут кажется только диковинные предметы поразившие их воображение в отличие от профессиональных грабителей и карманников кои тоже тусуются вокруг Редондас. Это ужасная улица, улица тошноты, на самом деле. От духовой музыки дующей отовсюду она почему-то еще ужаснее. Несмотря на тот факт что единственное определение «хипстера» заключается в том что это человек который может стоять на особых перекрестках в любом иностранном большом городе мира и подогреваться дурью или мусором не зная языка, от всего от этого хочется обратно в Америку пред светлые очи Гарри Трумена.

18

Как раз то чего Рафаэлю уже до колик хотелось сделать, изболелся больше любого из нас.

–  Ох господи,  – причитал он,  – это как грязная старая тряпка которой кто-то наконец подтер харчки в мужском сортире! Да я полечу обратно в Нью-Йорк, плевать на это! Все, иду в центр снимаю себе богатый номер в отеле и жду своих денег! Не собираюсь я всю жизнь изучать гарбанцы[118] в помойных баках! Я хочу замок со рвом, бархатный капюшон себе на Леонардовую голову. Хочу свое старое кресло-качалку как у Бенджамина Франклина! Бархатных штор хочу я! Хочу звонить дворецкому! Лунный свет у себя в волосах! Хочу Шелли с Чаттертоном у себя в кресле!

Мы снова сидели в квартире слушая все это пока он собирал вещи. Пока мы бродили по улицам он вернулся и проболтал с бедным старым Быком всю ночь к тому же отведал морфия («Рафаэль самый смышленый из всех вас», сказал Старый Бык на следующее утро, довольный). Между тем Лазарь оставался дома один бог знает чем занимаясь, слушая, вероятно, таращась и слушая в комнате. Один взгляд на бедного пацаненка пойманного этим сумасшедшим грязным миром и начинаете волноваться что же случится со всеми нами, всеми, всеми брошенными псам вечности в конце —

–  Я хочу сдохнуть смертью получше чем вот так,  – продолжал Рафаэль пока мы внимательно слушали.  – Почему я не на хорах в старой церкви в России не сочиняю гимны на органах! Почему я должен быть мальчиком у бакалейщика! Противно!  – Он произнес это по-нью-йоркски почти пуотивно.  – Я не сбился с пути! Я получу то чего мне хочется! Когда я ссался в постель когда был маленьким и пытался прятать от матери простыни то знал что все это будет противно. Простыни вывалились на противную улицу! Я смотрел на свои бедные простыни далеко внизу как они облепили пожарную колонку!  – Мы все уже ржали. Он разогревался к своей вечерней поэме.  – Я хочу мавританских потолков и ростбифов! Мы даже не пожрали ни в одном прикольном ресторане как приехали сюда! Почему нам нельзя даже пойти позвонить в колокола Собора в Полночь!

–  Ладно,  – говорит Ирвин,  – пошли завтра в Собор на Сокало и попросимся позвонить в колокола.

(Что они и сделали, на следующий день, втроем, им разрешил уборщик и они похватали здоровенные канаты и качались и вызванивали громкие звонкие зонги которые я вероятно слышал на своей крыше пока в одиночестве читал Алмазную Сутру на солнышке – но меня там не было и что в точности еще случилось я не знаю.)

Вот Рафаэль начинает писать стих, он вдруг перестал болтать когда Ирвин зажег свечу и пока мы все сидим расслабившись в низких тонах можно услышать сумасшедшее шебуршанье карандаша Рафаэля спешащего по странице. Можно и впрямь услышать стихотворение в первый и последний раз на свете. Царапанья карандаша звучат в точности как Рафаэлевы вопленья, с тем же самым укоризненным ритмом и напыщенными раскатами жалоб. Но в шебуршистом царапанье вы также слышите некое чудесное претворенье слов в английскую речь из головы итальянца который в своем Нижнем Ист-Сайде и по-английски-то не разговаривал пока ему семь не стукнуло. У него великолепный медоточивый ум, глубокий, с поразительными образами которые для всех нас словно ежедневный шок когда он читает нам свое ежедневное стихотворение. Например, прошлой ночью он почитал историю цивилизации Г. Дж. Уэллса и сразу же сел со всеми именами потока истории в голове и восхитительно нанизал их; что-то про парфян и скифские лапы заставляющие тебя осязать историю, с лапищей с когтищем со всеми делами, а не просто понимать ее. Когда он выкорябывал свои стихи в нашем огарочном молчании никто из нас и рта не раскрывал. Я осознал что за дуровая мы команда, под дуровой я имею в виду таких невинных по части того как это говорится властями что жизнь прожить нужно так. Пятеро взрослых мужиков-американцев и шебуршание в тишине при свечке. Но когда он заканчивал я бывало произносил

–  Ну ладно а теперь прочти что написал.

–  «О мешковатые штаны Готорна, незаштопываемая прореха…»

И ты видишь бедолагу Готорна, хоть он и носит эту неуклюжую корону, без портного в новоанглийской мансарде в метель (или в чем-нибудь еще), как бы то ни было, может это и не поразит читателя, оно поражало нас, даже Лазаря, и мы действительно любили Рафаэля. И все мы были в одной лодке, нищие, в чужой стране, искусство наше отвергнуто в большей или меньшей степени, сумасшедшие, амбициозные, в конце концов совсем как дети. (Это только позже мы стали знаменитыми и на нашу детскость понавешали собак, но это потом.)

Наверху, ясно разносясь по двору, можно было услышать хорошенькие рулады мексиканских безумных студентов которые свистали нам, с гитарами и прочим, кампо-кантрюжные[119] любовные песенки а потом вдруг ни с того ни с сего сдуру пускались в Рок-н-Ролл вероятно специально для нас. В ответ мы с Ирвином запели «Эли Эли»,[120] низко тихо и медленно. Ирвин на самом деле великолепный еврейский кантор с чистым трепетным голосом. Его настоящее имя Аврум. Мексиканские парни намертво затихли слушая. В Мексике люди поют огромными бандами даже после полуночи распахнув все окна.

19

На следующий день Рафаэль предпринял одну последнюю попытку взбодриться купив себе громадный ростбиф в супермеркадо, напихав в него зубков чеснока и засунув его в печку. Он был восхитителен. Даже Гэйнз пришел и поел с нами. Но тут в дверях вдруг возникли мексиканские студенты с бутылками мескаля (неочищенной текилы) и Гэйнз с Рафаэлем потихоньку отвалили пока остальные уныло развлекались. Хотя главным в этой банде был симпатичный добродушный крепыш-индеец в белой рубашке которому очень хотелось чтобы всё было по-его и весело. Из него должен был получиться прекрасный врач. У некоторых были усы из семей mestizos[121] среднего класса, а один последний студентик, который доктором бы определенно никогда не стал, все время обрубался после каждого стакана, все порывался отвести нас в бордель а когда мы до него добрались это оказалось слишком дорого и его все равно выкинули потому что пьяный. Мы снова стояли на улице, озираясь по сторонам.

И вот мы перевезли Рафаэля в его шикарную гостиницу. Там были большие вазы, ковры, мавританские потолки, и американские туристки писали письма в вестибюле. Бедняга Рафаэль сидел там в здоровенном дубовом кресле ища глазами благодетельницу которая забрала бы его к себе в чикагский особняк. Мы оставили его в раздумьях о вестибюле. На следующий день он сел в самолет на Вашингтон Округ Колумбия где его пригласил к себе пожить Консультант Библиотеки Конгресса по Поэзии, где я и увижу его до странности скоро.

У меня стоит перед глазами Рафаэль, пыль несет через весь перекресток, его глубокие карие глаза над высокими скулами под копной волос фавна или нет скорее сатира, на самом деле волосы у него как у обычного американского городского паренька на перекрестке… где тут Шелли? где тут Чаттертон? почему это нет никаких погребальных костров, никакого Китса, никакого Адонаи, никакого увитого венками коня с херувимами? Бог знает о чем он думает. («О жареных ботинках», однако сказал он позже журналу «Тайм», но это не всерьез.)

20

Ирвин Саймон и я совершенно случайно оказались очаровательным днем на озере Сочимилько, в Плавучих Райских Кущах я бы сказал. Нас привела туда компания мексиканцев из парка. Сначала мы пообедали mole с индейкой в кабинке у самой воды. Mole с индейкой это выдержанный шоколадный соус которым заливают индейку, очень вкусный. Но хозяин помимо этого торговал сырой пулькой (неочищенным мескалем) и я напился. А на свете нет лучше места напиваться чем Плавучие Кущи, естественно. Мы наняли барку и поплыли отталкиваясь шестом по сонным каналам полным плавучих цветов и целые островки плавали вокруг нас – Мимо проплывали и другие барки которые подталкивали шестами такие же суровые паромщики и целые семейства у них на борту справляли свадьбы, поэтому пока я сидел там скрестив ноги и пулька стояла возле моих башмаков вдруг возникла парящая небесная музыка и проплыла мимо меня вместе с хорошенькими девушками, детьми и пожилыми усами как велосипедные рули. Потом подгребли женщины в низеньких лодочках-кьяках продать нам цветов. Лодку едва разглядеть под всеми этими цветами. Там были участки сонных тростников где женщины останавливались поправить букеты. На север и юг проплывали всевозможные mariachi смешивая сразу несколько мелодий в мягком солнечном воздухе. Сама лодка казалась лотосом. Когда толкаешь лодку шестом выходит так гладко как не получается когда гребешь веслами. Или на моторке. Я вдрызг ужрался пулькой (как я уже говорил, неочищенный сок кактуса, как зеленое молочко, ужасно, пенни за стакан). Но все равно махал проплывавшим семействам. По большей части я сидел в экстазе ощущая себя в какой-то Буддической Земле Цветов и Песен. Сочимилько – вот что осталось от озера которое засыпали чтобы построить на этом месте Мехико. Можно себе представить каким оно было при ацтеках, барки с куртизанками и жрецами под светом луны…

Когда в тот день стало смеркаться мы поиграли в чехарду во дворе ближней церкви, поперетягивали канат. У меня на спине был Саймон и нам удалось свалить Панчо, на котором ехал Ирвин.

На обратном пути посмотрели фейерверк в честь 16 ноября на Рокаде. Когда мексиканцы устраивают фейерверки все стоят и орут УУУ! а на них сверху дождем валятся огромные шмотья падающего пламени, просто безумие какое-то. Как на войне. Всем плевать. Я видел как пылающее колесо выписав пируэт грохнулось прямо в толпу на другой стороне площади. Мужчины ринулись распихивать детские коляски в безопасные места. Мексиканцы поджигали устройства все безумнее и огромнее те ревели и шипели и взрывались повсюду. Под конец они запустили огневой вал последних бабахалок которые были прекрасны, закончившись господи-боже-мой-финальной Бомбой, Бум! (и все идут домой.)

21

Придя к себе домой на крышу после всех этих неистовых денечков я со вздохом повалился на постель. «Когда они уедут я снова заживу правильно», спокойные какао в полночь, долгий сон – Однако и помимо этого я все равно больше не мог вообразить себе что собираюсь делать. Ирвин это почуял, он всегда меня направлял в некотором смысле и сказал

–  Джек ты уже пожил себе мирно в Мексике и на горе, не поехать ли тебе сейчас с нами в Нью-Йорк? Все тебя ждут. Рано или поздно книгу твою напечатают, даже еще в этом году, снова сможешь повидаться с Жюльеном, найдешь себе угол или комнату в христианской молодежной общаге или еще где-нибудь. Тебе пора сделать это!  – завопил он.  – В конце концов!

–  Что сделать?

–  Опубликоваться, со всеми встретиться, заработать денег, стать крупным международным автором-гастролером, оставлять автографы пожилым дамам в Озоновом Парке —

–  Как вы едете в Нью-Йорк?

–  Просто посмотрим в газете кто ищет себе попутчиков в автомобильную поездку – В сегодняшней одно такое было. Может даже через Новый Орлеан проехать сможем —

–  Очень надо в этот старый нудный Новый Орлеан.

–  Ох да ты дурак – Я ни разу не видел Новый Орлеан!  – заорал он.  – Я хочу его посмотреть!

–  Чтоб потом всем рассказывать что видел?

–  Не бери все это в голову. Ах Джек,  – нежно, приблизив свою голову к моей,  – бедный Джеки, измученный Джеки – весь затраханный и одинокий в каморке старой девы – Поехали с нами в Нью-Йорк и пойдем по музеям, мы даже вернемся и пройдем по студгородку Коламбии и ущипнем старого Шнаппа за ухо – Представим Ван Дорену свои планы новой всемирной литературы – Станем лагерем на ступеньках у Триллинга[122] пока тот не вернет нам четвертачок.  – (Это все о преподах колледжа.)

–  Вся эта литературщина в зубах навязла.

–  Да но это еще и интересно само по себе, большой чарующий лагерь в который можно врубаться – Где твое былое Достоевское любопытство? Ты стал таким нытиком! Ты ноешь как старый больной торчок сидящий в комнате нигде абсолютно. Тебе пора носить береты и внезапно изумлять всех кто приподзабыл что ты крупный международный писатель и даже знаменитость – Мы можем делать все что захотим!  – завопил он.  – Снимать кино! Поехать в Париж! Покупать острова! Все что угодно!

–  Рафаэль.

–  Да но Рафаэль не стонет как ты он сбился со своего пути, он обрел свой путь – представь себе как его будут принимать в Вашингтоне и он будет встречаться с Сенаторами на коктейлях. Поэтам пришло время влиять на Американскую Цивилизацию!  – Гарден, как один современный американский романист утверждавший что он решительный вожак левых хипстеров и арендовавший Карнеги-холл чтобы об этом заявить,[123] а по сути как и определенные гарвардские умы в высших сферах, был ученым интересовался политикой в конечном итоге хоть и подчеркивал мистически свои видения вечности —

–  Ирвин если у тебя в самом деле были видения вечности тебе не было бы дела до влияния на Американскую Цивилизацию.

–  Но в этом-то все и дело, это как раз то где я по крайней мере хоть с каким-то авторитетом могу что-то говорить а не просто какие-то выдохшиеся идейки и социологические зависы содранные из учебников – У меня есть блейковское послание к Железной Гончей Америки.

–  Опа-ля – а дальше-то что делать будешь?

–  Стану крупным заслуженным поэтом которого люди будут слушать – Я провожу спокойные вечера со своими друзьями, возможно, в смокинге – Выхожу и покупаю все что захочу в супермаркете – Я обретаю голос в супермаркете!

–  Ну и?

–  И ты можешь поехать и организовать себе публикацию сразу же, эти недоумки тормозят ее от дурацкой путаницы в своих головах. «Дорога» – большая безумная книга которая изменит Америку! Они на ней даже смогут заработать. Ты будешь голым танцевать на письмах своих почитателей. Ты сможешь посмотреть Бойсверту[124] прямо в глаза. Крупнейшие Фолкнеры и Хемингуэи задумаются подумав о тебе. Время пришло! Видишь?  – Он стоял распростерши руки как симфонический дирижер. Глаза его не отрывались от меня гипнотически безумно. (Как-то раз он сказал мне серьезно, по конопле, «Я хочу чтоб ты слушал мои речи как слушают на Красной площади».)  – Агнец Америки будет взращен. Как Восток вообще может уважать страну в которой нет Поэтов-пророков! Агнец должен быть взращен! Большим трепещущим Оклахомам нужна поэзия и нагота! Самолеты должны летать не просто так а от одного нежного сердца к другому открытому сердцу! Должен же дать кто-то сентиментальным лодырям в конторах по розочке! Надо отправить пшеницу в Индию! Новые хиповые классические кукольные сцены могут происходить на автостанциях, или на автобусном терминале Портового управления, или в туалете на Седьмой авеню, или в гостиной у миссус Рокно в Восточном Изгибе или что-нибудь еще,  – пожимая плечом со своей старой нью-йоркской хипстерской сутулинкой, шея подергивается…

–  Ну, может я и поеду с тобой.

–  Ты может себе даже подружку найдешь в Нью-Йорке как раньше бывало – Дулуоз, вся беда в том что у тебя уже много лет нет девчонки. Почему ты считаешь что у тебя чумазые лапы которые не должны касаться белой сияющей плоти разных цыпочек? Они все хотят чтобы их любили, все они человечьи трепетные души которых ты пугаешь потому что зыркаешь на них из-за того что их боишься.

–  Правильно Джек!  – встревает Саймон.  – Надо наддать этим девкам чутка парень, сынок, эй сынок!  – подойдя и раскачивая меня за колени.

–  А Лазарь с нами едет?  – спрашиваю я.

–  Конечно. Лазарь может устраивать себе большие долгие прогулки по Второй авеню и рассматривать буханки ржаного хлеба или помогать старикам заходить в Библиотеку.

–  Он может читать газеты вверх тормашками в «Эмпайр-стейт-билдинг»,  – выдает Саймон по-прежнему хохоча.

–  Я могу собирать хворост на реке,  – произносит Лазарь не вставая с постели натянув простыню до самого подбородка.

–  Чего?  – Мы поворачиваемся к нему послушать что он еще скажет, он не раскрывал рта сутки.

–  Я могу собирать хворост на реке,  – завершает он захлопывая слово «река» словно это официальное заявление которое никому из нас больше не стоит обсуждать. Но он повторяет его еще один последний раз…  – на реке. Хворост,  – добавляет он, как вдруг бросает на меня тот юморной взгляд искоса который означает что он просто всех нас разыгрывает только ни за что в этом не признается.

Часть вторая

Проездом через Нью-Йорк