Ангелы Опустошения Керуак Джек

70

К тому же было очень смешно оказаться в Мексике с мамой потому что когда мы вышли из церкви Святой Марии сели в парке отдохнуть и порадоваться солнышку, а рядом сел старый индеец в платке, с женой, не говоря ни слова, глядя прямо перед собой в свой большой приезд в Хуарес с холмов пустыни или из-за них – Приехал на автобусе или на ослике – И Ма предложила им сигаретку. Сначала старый индеец боялся но в конце концов взял, а она предложила ему еще одну для жены, по-французски, на квебекском ирокезском французском:

–  Vas il, ai paw ’onte, un pour ta femme[205], – поэтому тот взял, озадаченный – Старуха ни разу даже не взглянула на Мемер – Они знали что мы американские туристы но таких туристов никогда не бывало – Старик медленно зажег свою сигарету и уставился прямо перед собой – Ма спросила меня:

–  Они боятся разговаривать?

–  Они не знают как себя вести. Они никогда ни с кем не встречаются. Они приехали из пустыни. Они даже по-испански не говорят только по-индейски. Скажи «тараумара».

–  Как вообще такое можно выговорить?

–  Скажи «Чиуауа».

Ма говорит «Чихвахва» и старик ухмыляется ей а старуха улыбается.

–  До свиданья,  – говорит Мемер когда мы уходим. Мы бродим по славному маленькому парку полному детей и людей и мороженого и шариков и подходим к странному человеку с птицами в клетке, который ловит наш взгляд и вопит привлекая внимание (я повел маму задними улочками Хуареса).  – Чего он хочет?

–  Судьбу! Его птицы предскажут тебе судьбу! Дадим ему один песо и его маленькие птички схватят полоску бумаги и там будет написана твоя судьба!

–  О’кей! Синьёр!  – Птичка клювом выхватывает клочок бумаги из груды бумажек и отдает человеку. Тот со своими усиками и ликующими глазами разворачивает его. Там написано следующее:

«У тебя будет хорошая фортуна с тем кто твой сын который тебя любит. Говорит птиц».

Он отдает нам бумажку смеясь. Поразительно.

71

– Так,  – говорит Мемер когда мы под руку идем по улицам Старого Хуареса,  – откуда могла эта глупая птица знать что у меня есть сын или вообще что-нибудь обо мне – фу какая тут пылища!  – когда эта миллионно миллионнопесчинная пустыня дует пылью вдоль дверей.  – Ты мне можешь это объяснить? Что такое один песо, восемь центов? И птичка все это знала? Ха?  – Как Эстер у Томаса Вулфа,[206] «Ха?», только любовь длится дольше.  – Тот парень с усами нас не знает. А его птичка знала всё.  – Она надежно запрятала птичкин клочок себе в кошелек.

–  Птичка знавшая Жерара.

–  И птичка выбрала бумажку с его сумасшедшим лицом! Ах но люди-то здесь бедные, а?

–  Ага – Но правительство об этом очень сильно заботится. Раньше здесь целыми семьями на тротуарах спали завернувшись в газеты и афиши боя быков. А девушки продавали себя за двадцать центов. У них хорошее правительство после Алемана, Карденаса, Кортинеса[207] —

–  Бедная птичка Мексики? И маленькая мамаша! Я всегда могу сказать что видела Мексику.  – Она выговаривала «Мексека» по-своему.

И вот я купил пинту хуаресского бурбона в лавке и мы отправились назад к американской автостанции в Эль-Пасо, сели в большой двухъярусный «грейхаунд», на котором было написано «Лос-Анджелес», и с ревом рванули в красных сумерках пустыни отхлебывая из пинты на своих передних сиденьях треплясь с американскими матросами которые ничегошеньки не соображали ни в Святой Марии из Гвадалупы ни в Маленькой Птичке но все равно были добрыми парнягами.

И пока автобус гнал по этой пустой дороге среди крутых пустынных холмов и горбов лавы словно по лунному пейзажу, мили и мили опустошения к этой последней слабо проступающей Чиуауаской Горе к Югу или к сухому скалистому хребту Нью-Мексико к Северу, Мемер со стаканчиком в руке сказала:

–  Я боюсь вон тех гор – они пытаются сказать нам что-то – они могут свалиться нам на головы в любую минуту!

И она наклонилась сказать об этом матросам, которые расхохотались, и предложила им выпить и даже расцеловала их в вежливые щеки, и им это понравилось, такая сумасшедшая мать – Никто в Америке никогда не поймет снова что она пыталась им сказать о том что видела в Мексике или в Целой Вселенной.  – Те горы там не просто так! Они там чтоб сказать нам что-то! Такие милые мальчики,  – и она уснула, и всё, а автобус гудел себе дальше в Аризону.

72

Но мы сейчас в Америке и на заре уже город под названием Лос-Анджелес хоть никто и не видит что общего в нем может быть с ангелами пока мы заховываем наше снаряжение в ячейки в ожидании 10-часового утреннего автобуса в Сан-Франциско и выходим на серые улицы найти где можно выпить кофе с гренками – 5 утра слишком уж рано для чего бы то ни было и удается увидеть лишь ночные останки ужаснувшихся хулиганов и кровавых пьяниц шатающихся вокруг – Я хотел показать ей яркий счастливый ЛА телевизионных шоу Арта Линклеттера или мимолетные картинки Голливуда но увидели мы один кошмар Отвратительного конца, избитых торчков да шлюх да чемоданы перевязанные веревками, пустые светофоры, никаких птиц здесь, никакой Марии – но грязь и смерть да. Хотя в нескольких милях за этими ожесточенными ужасными мостовыми лежали мягкие сияющие берега Тихого океана Ким Новак которых она никогда не увидит, где hors d’oeuvres[208] выбрасывают морским псам – Где Продюсеры тусуются со своими женами в кино которого никогда не снимали – Но бедная Мемер вообще увидела в ЛА только предутреннюю избитость, хулигаье, причем некоторые из них индейцы Америки, мертвые тротуары, обилие патрульных машин, обреченность, свистки спозаранку как свистки спозаранку в Марселе, изможденный уродливый ужасный Калифорнийский Город не-могу-больше-что-я-здесь-делаю mierda[209] – О, тот кто хоть когда-либо жил и страдал в Америке знает о чем я! Тот кто ездил угольными вагонами из Кливленда или пялился на почтовые ящики в Вашингтоне Округ Колумбия тот знает! Кто вновь истекал кровью в Сиэтле или вновь истекал кровью в Монтане! Или облезал в Миннеаполисе! Или умирал в Денвере! Или плакал в Чикаго или говорил «Простите я горю» в Ньюарке! Или торговал ботинками в Винчендоне! Или вспыхивал в Филадельфии! Или разгонялся в Тяшковилле! Но я вам скажу что нет ничего ужаснее пустых рассветных улиц американского города если только его не швыряют Крокодилам в Нил за просто так а кошачьи жрецы улыбаются. Рабы в каждом туалете, воры в каждой дырке, сутенеры в каждой пивнушке. Начальники выписывают краснофонарные ордера – Банды шпаны в черных куртках и с утиными хвостиками на каждом углу некоторые сущая мексиканская гопота, я молюсь на самом деле Папе «Прости меня за то что я протащил Мемер сквозь все это в поисках чашечки кофе» – Те же самые улицы которые я знал прежде но не с ней – Но каждый злобный пес в злом царстве понимает когда видит человека с его матерью, поэтому благослови вас всех.

73

После целого дня езды по зеленым полям и садам прекрасной Долины Сан-Хоакин даже на мою маму производит впечатление хоть она и замечает сухой утёсник на дальних холмах (и уже пожаловалась и правильно на тростниковые пустоши Тусона и пустыни Мохаве)  – пока мы сидим до смерти обдолбанные усталостью, разумеется, но почти уже на месте, осталось лишь пятьсот миль долины наверх к северу и Город – долгий сложный способ объяснять что мы приезжаем во Фресно в сумерках, немного гуляем, снова садимся теперь с фантастически энергичным водителем-индейцем (какой-то мексиканский паренек из Мадеры) отчаливаем рванувшись к Окленду а водитель обрушивается на что ни попадя на этом двухрядном шоссе по Долине (99) заставляя целые популяции встречных машин вздрагивать и нырять поглубже на свою полосу – Он их просто протаранит.

И вот мы приезжаем в Окленд ночью, суббота (я как раз довершая последний глоток калифорнийского портвейного пойла смешанного со льдом автостанции) бах, мы сначала видим избитого пьянчугу всего в крови что шатается по автостанции в поисках первой помощи – Мама моя даже смотреть уже не может, она проспала всю дорогу от Фресно, но видит это зрелище и вздыхает спрашивая себя что дальше, Нью-Йорк? может быть Адская Кухня или Нижний Восточный Ист-Сайд? Я обещаю себе что покажу ей кое-что, хороший домик и немного тишины и деревьев, совсем как мой отец должно быть обещал когда перевозил ее из Новой Англии в Нью-Йорк – Я собираю все сумки и стопарю автобус в Беркли.

Довольно скоро мы выезжаем из центральных улиц Окленда с пустыми козырьками кинотеатров и скучными фонтанами и катимся по длинным бульварам где полно старых белых коттеджей 1910 года и пальм. Но по большей части других деревьев, ваших калифорнийских северных деревьев, ореха и дуба и кипариса, и наконец подъезжаем к Университету Калифорнии где я веду ее по лиственной улочке со всеми нашими пожитками к блеклой тусклой лампе старого Бхикку Бена Фейгана занимающегося в своей хижине на заднем дворе. Он нам покажет где снять номер в гостинице и завтра поможет найти квартиру либо на втором либо на первом этаже коттеджа. Он мой единственный знакомый в Беркли. Ей-богу пока мы подходим по его высокой траве то видим его в увитом розами окне с головою склоненной над Писанием Ланкаватары, и он улыбается! Я не могу понять чему он улыбается, майя! Будде смеющемуся на Горе Ланка или чему? Но вот идем старый горестный я и моя ма по двору с ободранными чемоданами появившись почти как призраки капающие из моря. Он улыбается!

На миг, по сути, я удерживаю маму и шикаю на нее чтоб понаблюдать за ним (мексиканцы называют меня «авантюристом») и ей-богу он просто сидит один-одинешенек в ночи улыбаясь над старыми истинами Бодхисаттв Индии. С ним не ошибешься. Он улыбается счастливо, на самом деле, беспокоить его настоящее преступление – но это нужно сделать, а кроме того он будет доволен и может быть даже потрясен до того что Узрит Майю но я вынужден протопать по его крыльцу и сказать:

–  Бен, это Джек, я с мамой.

Бедная Мемер стоит у меня за спиной полузакрыв свои бедные глаза от нечеловеческой усталости и отчаянья к тому же, недоумевая что теперь пока здоровый старина Бен топает к маленькой увитой розами двери с трубкой во рту и говорит:

–  Ну, ну, ну, подумать только, а?

Бен слишком умен и по-настоящему слишком мил такой не скажет что-нибудь вроде «Ну здрасьте вам, когда это вы приехали?» Я уже написал ему заранее но рассчитывал скорее приехать как-то днем и снять номер прежде чем свалиться ему на голову, может в одиночку пока Мемер могла бы почитать журнал «Лайф» или поесть бутербродов у себя в номере. Но вот 2 часа ночи я совершенно оцепенел, я не видел ни гостиниц ни комнат внаем из автобуса – Мне хотелось как-то опереться на плечо Бена. К тому же с утра ему нужно на работу. Но та улыбка, в цветочном молчании, все в Беркли спят, да еще над таким текстом как Писание Ланкаватары где говорится вроде Зрите волосяную сеть, она реальна, говорят глупцы, или вроде Жизнь подобна отражению луны на воде, какая из них настоящая луна? что означает: Реальность есть нереальная часть нереальности? или наоборот, когда открываешь дверь входит кто-нибудь или ты сам?

74

И улыбаясь над всем этим в западной ночи, а звезды водопадом над его крышей словно пьяницы спотыкающиеся вниз по лестнице с фонариками в задницах, целая хладноросая ночь Северной Калифорнии которую я так любил (эта свежесть дождевых лесов), этот аромат свежей зеленой мяты растущей среди спутанных мясистых сорняков и цветов.

Маленькому домику хватало истории, к тому же, как я уже показывал ранее, он был пристанищем Бродяг Дхармы в прошлом где мы устраивали большие чайные дискуссии о Дзене или сексуальные оргии и ябъюм с девчонками, где мы крутили на фонографе музыку и громко пьянствовали в ночи будто Веселые Мексиканцы в этом тихом коллегиальном соседстве, никто почему-то не жаловался – То же самое разбитое кресло-качалка по-прежнему стояло на маленькой уолт-уитменовской розовой веранде что была вся в лианах и цветочных горшках и покоробленном дереве – На задворках до сих пор валялись маленькие Богопротекающие горшочки Ирвина Гардена, его кустики помидоров может быть какие-нибудь наши посеянные монетки или фотоснимки – Бен (калифорнийский поэт из Орегона) унаследовал это славное местечко после того как все рассеялись на восток причем некоторые аж до самой Японии (как старый Бродяга Дхармы Джарри Вагнер)  – И вот он сидел там улыбаясь над Писанием Ланкаватары в тихой калифорнийской ночи странным и милым зрелищем после всех этих трех тысяч миль из Флориды, для меня – Он все так же улыбался когда пригласил нас сесть.

–  Что теперь?  – вздыхает бедная Мемер.  – Джеки притащил меня сюда из самого дома моей дочери во Флориде без планов, без денег.

–  Здесь вокруг куча славных квартир по пятьдесят долларов в месяц,  – говорю я,  – а кроме этого Бен может нам показать где снять комнату на сегодня.

Куря и улыбаясь и таща большую часть наших сумок старый добрый Бен ведет нас к гостинице в пяти кварталах отсюда на углу Университета и Шэттак где мы снимаем два номера и ложимся спать. То есть, пока Мемер спит, я иду обратно в домик с Беном поворошить старые времена. Для нас то было странное спокойное время междуэрой наших дней Безумцев Дзена в 1955 году когда мы читали свои новые стихи большим аудиториям в Сан-Франциско (хоть я никогда и не читал, был только как бы ведущим с кувшином вина) и наступающей эрой газеты и критиков писавших о ней и называвших ее «Поэтическим Ренессансом Бит-Поколения Сан-Франциско» – И вот Бен сидел скрестив ноги вздыхая и говорил:

–  Ох здесь ничего особенного не происходит. Наверное скоро уже поеду обратно в Орегон.

Бен такой большой розовый чувак в очках и с большими спокойными голубыми глазами как у Лунного Профессора или у Монахини в самом деле. (Или как у Пэта О’Брайена только он чуть не убил меня когда я спросил не ирландец ли он когда мы впервые познакомились.) Ничего уже не удивляет его даже мой странный приезд посреди ночи с мамой; луна будет сиять на воду все равно и куры будут нести больше яиц и никто не узнает происхождения безграничных кур без яйца.

–  Чему ты улыбался когда я увидел тебя в окне?  – Он заходит в крохотную кухоньку и заваривает чайник чаю.  – Я не хочу нарушать твоего отшельничества.

–  Я вероятно улыбался потому что в страницах запуталась бабочка. Когда я высвободил ее, и черная кошка и белый кот оба начали за нею гоняться.

–  А цветок стал гоняться за котами?

–  Нет, приехал Джек Дулуоз с вытянутой рожей весь издерганный, в два часа ночи даже свечи с собою не неся.

–  Тебе понравится моя мама, она настоящая Бодхисаттва.

–  Мне она уже нравится. Мне нравится как она мирится с тобой, с тобой и с твоими сумасшедшими трехтысячемильными идеями.

–  Она все устроит…

Смешная штука с Беном, в первый вечер когда я и Ирвин познакомились с ним он проплакал всю ночь уткнувшись в пол, мы ничем не могли его утешить. Закончилось все тем что он никогда больше с тех пор не плакал. Он только что спустился с горы где провел все лето (Гора Закваска), как я позже, и написал целую книгу новых стихов, которых терпеть не мог, и кричал: «Поэзия – одна сплошная наколка. Кому нужны все эти умственные разграничения в мире который уже мертв, уже поехал на другой берег? Ничего просто больше не остается». Но теперь он чувствовал себя лучше, с этой улыбкой, говоря:

–  Уже не имеет значения, мне приснилось что я Татхагата двенадцати футов длиной с золотыми пальцами на ногах и что мне все уже безразлично.

Вот он сидит по-турецки, слегка склоняясь влево, мягко летя сквозь ночь с улыбкой Горы Малайя. Он возникает голубым туманом в хижинах поэтов в пяти тысячах миль отсюда. Он странный мистик живет один улыбаясь над книгами, мама моя на следующее утро в гостинице говорит

–  Что за парень этот Бенни? Жены нет, семьи нет, делать нечего? У него есть работа?

–  Он на полставки проверяет яйца в университетской лаборатории на горке. Зарабатывает как раз себе на фасоль и вино. Он Буддист.

–  Ох уж мне эти твои Буддисты! Почему не держитесь своей собственной религии?

Но мы выходим в девять утра и немедленно чудесным образом находим прекрасную квартиру, первый этаж с цветником во дворе, и платим аренду за месяц вперед и притаскиваем свои чемоданы. Беркли-уэй 1943 прямо рядышком со всеми магазинами а из окна моей спальни на самом деле виден Мост Золотые Ворота над водами за коньками крыш в десяти милях отсюда. Там даже есть камин. Когда Бен приходит с работы домой я захожу за ним в его домик и мы идем покупаем целую курицу на жарёху, кварту виски, сыра с хлебом и все прибамбасы, и в тот же вечер у огня пока мы все напиваемся на новой квартире я жарю курицу на сковородке из рюкзака прямо на поленьях и у нас пир горой. Бен уже купил мне подарок, пестик приминать табак мне в трубке, и мы сидим покуривая у огня с Мемер.

Но слишком много виски и нас всех развозит и мы отключаемся. В квартире уже есть две кровати и посреди ночи я просыпаюсь и слышу как Мемер стонет от выпитого и почему-то понимаю что наш новый дом уже отныне проклят.

75

А кроме этого Мемер уже говорит что горы Беркли сверзятся на нас при землетрясении – К тому же она терпеть не может утреннего тумана – Когда она ходит в прекрасные супермаркеты вниз по улице у нее все равно не хватает денег купить того чего ей на самом деле хочется – Я выскакиваю и покупаю радио за двенадцать долларов и все газеты чтоб она не скучала но ей не нравится – Она говорит

–  Калифорния зловещая. Я хочу тратить свои чеки соцстраха во Флориде.

(Мы живем на мои 100 долларов в месяц и на ее 84 доллара в месяц.) Я начинаю видеть что она никогда не сможет жить нигде кроме как поблизости от моей сестры, которая ее великий кореш, или возле Нью-Йорка, который некогда был ее великой мечтой. Я Мемер тоже нравился но я с нею не болтаю по-бабьи, все время в основном трачу на чтение и писание. Старый добрый Бен иногда заходит нас как-то развеселить хоть на нее он лишь нагоняет тоску. («Он как старый Дедушка! Где ты нашел таких людей? Он просто старый добрый Дедушка он не молодой человек!») Со своим запасом марокканских тонизирующих пилюль я пишу и пишу при свече у себя в комнате, неистовства старой ангельской полночи, делать больше нечего, или гуляю по улицам в густой листве подмечая разницу между желтыми фонарями и белой луной и возвращаюсь домой и рисую малярной краской на дешевой бумаге, тем временем пья дешевое вино. Мемер нечем заняться. Наша мебель скоро придет из Флориды, вся эта затраханная масса о которой я уже рассказывал. Я следовательно осознаю что я имбецильный поэт пойманный капканом Америки с неудовлетворенной матерью в нищете и позоре. Я свирепею оттого что непризнанный литератор живущий на ферме в Вермонте с омарами для варки и женой для лежки или хотя бы с моими собственными лесами чтоб в них медитировать. Я все пишу и пишу абсурдности а Мемер штопает мои старые штаны в другой комнате. Бен Фейган видит печаль всего этого и кладет руку мне на плечи хмыкая.

76

А однажды вечером, по сути, я иду в ближайший кинотеатр и теряюсь на три часа в трагических историях о других людях (Джеке Карсоне, Джеффе Чандлере[210]) и только выхожу из кино в полночь как бросаю взгляд вдоль улицы на Сан-Францисскую Бухту совершенно забыв где я и вижу как в ночи сияет Мост Золотые Ворота и содрогаюсь от ужаса. У моей души выпадает донышко. Что-то в этом мосте, что-то зловещее как говорит Ма, что-то вроде позабытых подробностей смутного секанолового кошмара. Приехать за три тысячи миль чтоб содрогаться,  – а там дома Мемер прячется в свой платок спрашивая себя что делать. Это в самом деле чересчур много – так что невозможно поверить. И типа как например у нас есть роскошная маленькая ванная но со скошенными карнизами но когда я принимаю радостные пузырящиеся ванны каждый вечер, с горячей водой и жидким мылом «Радость», Мемер жалуется что она боится этой ванны! Она не станет мыться потому что упадет, говорит она. Она пишет письма моей сестре а наша мебель еще не приехала из Флориды!

Боже! Кто вообще просил рождаться на свет? Что делать с унылыми рожами прохожих? Что делать с дымящейся трубкой Бена Фейгана?

77

Но вот туманным утром приходит сумасшедший старина Алекс Райбратер в бермудах только подумайте и тащит книжный шкаф чтоб оставить его у меня, и даже не совсем книжный шкаф а доски и кирпичи – Старина Алекс Райбратер лазивший со мной и Джарри на гору когда мы были Бродягами Дхармы которым было на все плевать – Время нагнало нас – К тому же он хочет заплатить мне за день работы чтоб я помог ему вычистить дом в Буэна-Висте которым он владеет – Вместо того чтобы улыбнуться Мемер и сказать здрасьте он сразу начинает втирать мне как в 1955-м, совершенно игнорируя ее даже когда она приносит ему чашечку кофе:

–  Ну Дулуоз, я вижу ты доехал до Западного побережья. Кстати о виргинской знати ты знаешь что они и впрямь возвращаются в Англию – Хитрые ездки – Мэр Лондона принимал их около пятидесяти во время празднования трехсотпятидесятой годовщины а Елизавета Вторая позволила им взять парик Елизаветы Первой (я думаю) чтоб выставлять и множество других вещей никогда раньше не выдававшихся из башни Лондона. Видишь ли у меня однажды была девушка из Виргинии… Что за индейцы мескалеро? Библиотека сегодня закрыта…

А Мемер в кухне говорит сама себе что все мои друзья полоумны. Но на самом деле мне нужны были эти деньги от Алекса за день работы. Я уже побывал на фабрике где думал устроиться но единственного взгляда на двух пацанов толкавших кучу тары по приказу тупого на вид бригадира который возможно расспрашивал об их личной жизни в обеденный перерыв хватило, и я свалил – Я даже зашел в контору по найму и тут же вышел как герой Достоевского. Когда молод работаешь поскольку считаешь что тебе нужны деньги: когда стар уже знаешь что тебе нужна одна лишь смерть, значит к чему работать? А кроме этого, «работа» всегда означает работу за кого-то другого, толкаешь тару за другого человека недоумевая «Почему это он сам свою тару не толкает?» А в России вероятно рабочий думает: «Почему это Народная Республика сама не толкает свою проклятую тару?» По крайней мере, работая на Райбратера, я работал бы на друга: он заставил бы меня подрезать кусты ножовкой чтобы я мог по крайней мере думать «Что ж я подрезаю куст для старины Алекса Райбратера который очень смешной и лазил со мной на гору два года назад». Но как бы то ни было мы отправились на следующее утро на работу пешком и едва начали переходить маленькую боковую улочку как подошел легавый и выписал нам две квитанции на штраф по три доллара с носа за переход в неположенном месте, что уже составило половину моего дневного заработка. Я вытаращился на унылую калифорнийскую физиономию лягаша в изумлении.

–  Мы же разговаривали, мы не заметили никакого красного света,  – сказал я,  – а кроме этого сейчас восемь утра нет никакого движения.

А помимо всего прочего он видел что у нас на плечах по лопате и что мы идем куда-то работать.

–  Я просто делаю свою работу,  – говорит он,  – как и вы.

Я пообещал себе что никогда больше не буду связываться ни с какой поденной «работой» где бы то ни было в Америке ни в жисть пусть все хоть в тартарары провалится. Но конечно это было не так-то легко с Мемер которую надо было как-то защищать – От самого? сонного Танжера голубой романтики до пустых голубых глаз американского дорожного фараона несколько сентиментальных как глаза классных наставников Средней Школы, скорее несколько несентиментальных как глаза сударынь из Армии спасения бьющих в бубны в канун Рождества. «Это моя работа следить чтоб законы соблюдались», говорит он отсутствующе: они уже никогда ничего не говорят о поддержании законности и порядка, такое теперь множество глупых законов включая предельный неминуемый закон против метеоризма все это слишком заморочено для того чтоб даже «законом» уже называться. Пока он читает нам эту проповедь какой-нибудь псих грабит склад в двух кварталах отсюда напялив маску с Дня Всех Святых или, еще хуже, какой-нибудь советник проталкивает новый закон в Законодательном собрании требующий ужесточения наказаний за «Переход в неположенном месте» – Я уже вижу как Джордж Вашингтон переходит на красный свет, без шляпы и в раздумьях, размышляя о Республиках как Лазарь, сталкиваясь с легавым на углу Маркета и Полка —

Как бы то ни было Алекс Райбратер знает про все будучи крупным аналитическим сатириком всей ситуации, смеется над нею своим странным безъюморным смехом и мы на самом деле оттягиваемся весь остаток дня хоть я его и обжуливаю чуть-чуть когда он велит мне выбросить копну надерганной травы я просто скидываю ее за каменную стенку на соседний участок, зная что ему меня не видно поскольку он на карачках в грязи в погребе вычерпывает ее горстями и заставляет меня выносить ведра. Он очень странный псих вечно передвигает мебель с места на место и переделывает вещи и дома: если он снимает маленький домик на горке в долине Милл-Вэлли все время потратит на то чтобы вручную пристроить к нему терраску, но затем внезапно съедет, в другое место, где станет сдирать обои. Совершенно неудивительно видеть как он идет по улице и несет две табуретки от пианино, или четыре пустые рамы от картин, или дюжину книжек о папоротниках, на самом деле я не понимаю его но мне он нравится. Один раз он послал мне коробку бойскаутских печенек которые на почте все раскрошились за три тысячи миль. По сути в нем самом какое-то крошево. Ездит по США крошась от одной библиотекарской работы к другой где очевидно конфузит библиотекарш. Он очень учен но учен по стольким различным и несвязанным предметам что этого никто не понимает. Он очень печален, на самом деле. Он протирает очки и вздыхает и говорит:

–  Так расстраивает когда видишь что взрыв рождаемости ослабит американскую помощь – может нам следует слать им внутриматочное желе нефтяными бочками «Шелл Ойл»? Это будет такой новый вид Авантюры «Тайд» сделанной в Америке. (Здесь он на самом деле имеет в виду то что напечатано на ящиках «Тайд» которые отправляют за границу, поэтому он знает о чем говорит, просто никто больше не может связать зачем он это сказал.) Достаточно трудно, даже в этом смутном мире, знать зачем кто-либо существует не говоря уже о том зачем эдак прикалывается. Как всегда говорил Бык Хаббард, я полагаю, жизнь «нестерпимо скучна».

–  Райбратер мне скучно!  – наконец говорю я —

Снимая очки, вздыхая.

–  Попробуй шампунь «Лоск». Ацтеки пользовались Орлиным маслом. Называлось как-то длинно начиналось с «К» а заканчивалось на «олей». Кецалькоатль какой-то. Потом они всегда могли стереть лишнюю липкую жижу оперенным змеем. Может они даже щекотали тебе сердце прежде чем его вырвать. По Американской Прессе не всегда скажешь, у них такие длинные усы в Наборе Ручки и Карандаша.

Я вдруг понял что он всего-навсего сумасшедший одинокий поэт выговаривающий нескончаемый невнятный монолог поэм самому себе или тому кто готов слушать будь то день или ночь.

–  Эй Алекс, ты неправильно произнес Кецалькоатль: нужно Куэт-са-куатей. Как койотль правильно ко-йо-тей, а пейотль правильно пей-о-тей, а вулкан Попокатепетль правильно Попа-ка-теп-атей.

–  Что ж ты там плюешься своими косточками в ходячих раненых, я же просто даю старое произношение согласно Правилам Обсурватории Горы Синай… Типа как в конечном итоге ты скажешь Старый Пердун-Профессор если живешь в пещере?

–  Не знаю, я ведь кельтский корнуоллец.

–  Корнийский язык называется Кернуак. Кимерская группа. Если б кельты и Кимры произносились как бы с мягким С то нам бы пришлось называть Корнуолл Сорнуоллом и что бы тогда стало со всем нашим съеденным корном. Один сор. Когда будешь в Буде берегись подводных течений. Еще хуже тенью скитаться по Пэдстоу если ты симпатичен. Самое лучшее это зайти в паб и поднять стакан за мистера Пенхагарда, мистера Вентонджимпса, мистера Маранзанвоза, мистера Тревискуита и мистера Тергиргейта или походить пооткапывать кистваэны с кромлехами. Или молиться Земле во имя Св. Тета, Св. Эрта, Св. Бреока, Св. Горрана и Св. Кью и это не слишком далеко от труб заброшенных оловянных копей. Хайль Черный Принц![211]

Пока он это говорил мы тащили свои лаэпаты обратно на закате поедая пирамидки мороженого (и меня нельзя тут упрекать в том что я неправильно написал «лопаты»).

Он прибавляет:

–  Явно Джек тебе нужен один «лендровер» да уйти в поход во Внутреннюю Монголию если ночничок не хочешь принести.  – Я мог только, кто угодно мог бы только пожать на все это плечами, беспомощно, но он все трындит и трындит себе дальше.

Когда мы добираемся до моего дома там из Флориды только что пришла мебель и Ма с Беном ликующе пьют вино и распаковываются. Добрый старый Бен принес ей в тот вечер немного вина, и хоть он и знал что ей на самом деле хотелось вовсе не разбирать вещи а вернуться во Флориду, что мы все равно в конце концов и сделали через три недели в этом запутанном году моей жизни.

78

Мы с Беном напились один последний раз, сидя у него в траве при лунном свете хлебая виски из бутылки, ухуии и уахуу как в старое время, по-турецки лицом друг к другу, вопя дзенские вопросы:

–  Под тихим деревом кто-то разорвал мою красную иву?

–  То был ты?

–  Почему мудрецы всегда спят с открытыми ртами?

–  Потому что им хочется еще кира?

–  Почему мудрецы стоят на коленях в темноте?

–  Потому что они скрипучи?

–  В каком направлении пошел огонь?

–  Направо.

–  Откуда ты знаешь?

–  Потому что он меня обжег.

–  Откуда ты знаешь?

–  Я не знаю.

И тому подобную чепуху, а еще рассказывая длинные истории про свои детства и прошлые:

–  Довольно скоро Бен ты понимаешь тут будет столько дополнительных детств и прошлых и все будут писать о них что все бросят в отчаянии читать – Будет Взрыв детств и прошлых, им придется нанять Гигантский Мозг распечатывать их микроскопически на пленке чтобы хранить на складе на Марсе чтобы дать Семидесяти Коти[212] Небес прочесть это все – Семьдесят Миллионов Миллионов Коти!  – Ухуииии!  – Все свободны! —

–  Никому не надо больше волноваться, мы можем все это даже оставить так как оно есть, с японскими спаривающимися машинами спаривающимися химическими куклами без конца, с Больницами для Роботов и Крематориями для Счетных Машин и просто отвалить и быть свободными во вселенной!

–  В свободе вечности! Мы можем просто парить везде как Ханы на облаке смотря ТВ Самапатти.

–  Мы это уже делаем.

Однажды вечером мы даже вторчали по пейотлю, бутону чиуауаского мексиканского кактуса, который дает виденья после трех предварительных часов пустой тошноты – Случилось в тот день когда Бен получил комплект одежд буддистского монаха по почте из Японии (от друга Джарри) и в тот день когда я был полон решимости писать великие картины своим жалким набором малярных красок. Представьте себе это ибо безумие и все же безобидность пары оттяжников изучающих поэзию в одиночестве: – Солнце заходит, обычные люди в Беркли едят ужин (в Испании «ужин» носит скорбный покорный титул «La Cena», со всеми его коннотациями земной печальной простой пищи для живого которое не может без нее жить), а у нас с Беном в желудках застряло зеленое кактусное месиво, глаза наши расширились на всю радужку и одичали, и вот он в тех безумных одеждах сидит абсолютно неподвижно на полу своего домика, уставившись в темноту, поднятые вверх большие пальцы соприкасаются, отказываясь отвечать мне когда я ору со двора, на самом деле искренне видя старое Донебесное Небо Старины в своих спокойных глазницах волнующихся калейдоскопами полностью глубоко синих и розово достославных – А вот он я стою на коленях в траве в полутьме поливая эмалевой краской бумагу и дуя на нее пока она не распускается и не смешивается, и это будет великий шедевр пока внезапно бедный жучок не приземляется на нее и не застревает – Поэтому я трачу последние тридцать минут сумерек пытаясь высвободить жучка из моего липкого шедевра не сделав ему больно или не оторвав ему лапку, но ни фига – Поэтому лежу там и смотрю на бьющегося в краске жучка и понимаю что мне никогда не следовало писать его ради жизни этого жучка, чем бы он ни был или еще будет – Да еще такой странный драконообразный жучок с благородным лбом и чертами – Я чуть не плачу – На следующий день картина высыхает и жучок остается, мертвый – Через несколько месяцев его прах просто исчезнет с картины совсем – Или это Фейган прислал его мне из своей волшебной грезы Самапатти чтоб показать что искусство такое уверенное и искусство такое чистое не так уверенно и чисто как все это? (Заставив меня вспомнить то время когда я писал так споро что убил жука росчерком своего карандаша подвиг, фу) —

79

Так что мы все делаем в этой жизни что наступает настолько похожая на пустую пустотность однако предупреждает нас что умрем мы в боли, тлене, старости, ужасе – ? Хемингуэй называл это грязным трюком. Это может даже быть древним Испытанием наложенным на нас злым Инквизитором в Космосе, как испытание решетом и ножницами или даже как испытание водой где тебя скидывают в воду со связанными вместе пальцами рук и ног, О господи – Только Люцифер мог быть таким подлым а Я Люцифер и я не так подл, по сути Люцифер Идет На Небо – Теплые губы у теплых шей в постелях по всему свету пытаются выбраться из грязного Испытания Смертью —

Когда мы с Беном трезвеем я говорю:

–  Как это согласуется со всем тем ужасом повсюду?

–  Это Мать Кали танцует повсюду, чтоб пожрать все что родила, и пожирает обратно – На ней ослепительные пляшущие драгоценности и вся она в шелках и украшеньях и перьях, ее танец сводит мужчин с ума, единственная не прикрыта у нее вагина окруженная Короной Мандалы из нефрита, ляпис-лазури, сердолика, красных жемчугов и перламутра.

–  Никаких алмазов.

–  Нет, это за…

Я спрашиваю у собственной матери что делать со всем нашим ужасом и несчастьем, не упоминаю Мать Кали чтобы не напугать ее, она же заходит дальше Матери Кали говоря:

–  Люди должны делать правильно – Давай мы с тобой выберемся из этой паршивой Калифорнии где фараоны не дают тебе ходить и где туман и эти клятые холмы которые сейчас свалятся нам на затылок, и поедем домой.

–  Но где дом?

–  Дом там где твоя семья – У тебя сестра только одна – У меня только один внук – И один сын, ты,  – давайте соберемся все вместе и заживем тихо. Такие люди как твой Бен Фейган, твой Алекс Адбратер, твой Ирвин Жопацкий, они не знают как жить!  – Ты должен наслаждаться, хорошая еда, хорошие постели, больше ничего – La tranquittit qui compte![213] – He бери в голову всю эту суету, хватит дергаться о том и о сем, выстрой себе приют в этом мире и тогда настанут Небеса.

На самом деле гавани для живого агнца быть не может но целая куча гавани для мертвого агнца, о’кей, довольно скоро, однако я последую за Мемер потому что она говорит о спокойствии. По сути она не осознавала что именно я сам угробил все спокойствие Бена Фейгана приехав сюда в самом начале, но ладно. Мы уже начинаем собирать вещи ехать назад. Ей приходят ее чеки соцстраха каждый месяц а через месяц выходит моя книга. Мемер в самом деле доносит до меня смысл покоя – в предыдущей жизни она должно быть точно (если такая штука как предыдущая жизнь возможна для индивидуальной душевной сущности)  – она точно должна была быть Главной Монахиней в отдаленном андалузском или даже греческом монастыре. Когда она ложится вечером спать я слышу как гремят ее четки. «Какое кому дело до Вечности! мы хотим Здесь и Теперь!» орут змеетанцоры улиц и беспорядков и ручных гранат Герники и авиабомб. Сладко просыпаясь в ночи на подушке моя мать открывает усталые благочестивые глаза, должно быть думает: «Вечность? Здесь и Теперь? О чем это они говорят?»

Моцарт на своем смертном одре должно быть знал это

А Блез де Паскаль больше всех.

80

Единственный ответ что у Алекса Райбратера есть на мой вопрос об ужасе содержится в его глазах, его слова безнадежно запутались в Джойсовом потоке учености вроде:

–  Ужас Повсюду? А ничего так идейка для нового Туристического Бюро, а? Ты мог бы разложить Армии Кокси[214] по каньонам Аризоны чтоб они покупали тортильи и мороженое у робких навахов только мороженое на самом деле пейотовое мороженое зеленое как фисташки и все возвращаются домой распевая «Адьос Мучачос Компаньерос де ла Вида»[215] —

Или что-то вроде. Только по его вздыхающим глазам видно, по его крошащимся глазам, по его глазам разочарованного Вожака Бойскаутов…

А затем чтоб увенчать все это как-то днем по нашей веранде несется Коди прямо в дом до смерти желая занять у меня десять долларов на срочный подхват по части конопли. Я практически приехал в Калифорнию чтоб быть рядом со старым корешем Коди но его жена отказалась помогать на этот раз вероятно потому что у меня с собой была Мемер, вероятно потому что она боится что он сойдет с ума со мной снова как это было на дороге много лет назад – Ему-то без разницы, он не изменился, он лишь хочет занять десять долларов. Говорит что вернется. Между тем помимо этого он занимает десятидолларовую «Тибетскую Книгу Мертвых» Бена и уносится, весь мускулистый как обычно в майке и обтрепанных джинсах, сумасшедший Коди.

–  Здесь какие-нибудь девчонки есть?  – озабоченно кричит он отъезжая.

Но неделю спустя я беру Мемер в Сан-Франциско чтоб она покаталась на фуникулерах и поела в Чайнатауне и купила игрушек в Чайнатауне и заставил ее ждать меня в большом католическом соборе на Коламбусе пока сам сгонял в «Место», обиталище Коди, поглядеть не смогу ли я возвернуть свои десять долларов. Ей-богу вон он прихлебывает пиво, играя в шахматы с Бородой. Он выглядит удивленно но знает что я хочу свои десять дубов. Разменивает двадцатку в баре и платит мне а потом даже идет со мной поздороваться с Мемер в соборе. Когда мы входим он становится на колени и крестится, как и я, и Мемер оборачивается и видит как мы это делаем. До нее доходит что Коди и я фатальные закадычные друзья которые вовсе не плохие мальчишки.

Поэтому три дня спустя когда я стою на коленях на полу распаковывая коробку сигнальных экземпляров моего романа «Дорога» который весь про Коди и меня и Джоанну и большого Дылду Бакла, а Мемер в магазине поэтому я дома один, я поднимаю взгляд когда в дверях на веранду молчаливо возникает золотой свет: и там стоят Коди, Джоанна (золотая светловолосая красотка), большой высокий Дылда Бакл, а за ними карлик 4,2 дюйма Джимми Лоу (известный вовсе не как «карлик» а просто как Джимми или как его называет Дени Блё «Маленький Человек») Мы все смотрим друг на друга в золотом свете. Ни звука. Я к тому же застан на месте преступления (а мы все ухмыляемся) с экземпляром «Дороги» в руках еще не успев на нее толком взглянуть! Машинально протягиваю одну Коди который в конце концов герой этой бедной сумасшедшей грустной книги. Это один из тех немногих случаев в моей жизни когда встреча с Коди кажется залита молчаливым золотым светом, как я покажу еще раз позже, хоть даже и не знаю что это значит, если только это не значит что Коди на самом деле какой-то ангел или архангел снизошедший в этот мир и я это признаю. Прекрасно так говорить в такой день и в таком возрасте! А особенно с той дикой жизнью которую он теперь ведет которая окончится трагедией через полгода, как я расскажу через минуту – Прекрасно болтать об ангелах в этот день когда обычные воры разбивают святые четки своих жертв на улицах… Когда высочайшие идеалы на земле основываются на месяце и дне какой-то жестокой кровавой революции, нет даже когда высочайшие идеалы суть просто новые оправдания для убиенья и разора людского – А Ангелы? Поскольку мы никогда не видели ангела то вы это о каком ангеле? Но это именно Христос сказал «Поскольку вы никогда не видели Отца Моего то как вы можете знать Отца Моего?»

81

Ах да, возможно я не прав и все Христиане, Ислам-цы, Неоплатоники, Буддисты, Индусы и Дзенские Мистики на свете были не правы по части трансцендентального таинства существования но я так не думаю – Как тридцать птиц что достигли Бога и узрели свои отражения в Его Зерцале. Тридцать Грязных Птиц, те 970 нас птиц которым так и не удалось пересечь Долину Божественного Просветления все равно преодолели ее в Совершенстве – Поэтому теперь дайте мне объяснить про беднягу Коди, хоть я уже и рассказал большую часть его истории. Он верующий в жизнь и он хочет попасть на Небеса но поскольку любит жизнь и поэтому принимает ее так сильно то думает что грешит и никогда не увидит Небес – Он был католическим алтарным служкой как я говорил даже когда клянчил монетки для своего безнадежного отца ховавшегося по закоулкам. Может быть десять тыщ хладноглазых официальных Материалистов утверждающих что они тоже любят жизнь но они ни разу не могут принять ее так близко к греху и тоже никогда не увидят Небес – Они будут пренебрегать горячекровым любителем жизни в своих холодных бумажках разложенных по столу поскольку в них нет крови и следовательно нет греха? Нет! Они грешат безжизненностью! Они людоеды Закона вступающие в Святое Царство Греха! Ах, я должен объясниться безо всяких эссе и стихов – У Коди была жена которую он по-настоящему любил, и трое детей которых он по-настоящему любил, и хорошая работа на железной дороге. Но когда солнце садилось кровь его вскипала: – вскипала по старым любовницам вроде Джоанны, по старым удовольствиям вроде марихуаны и разговоров, по джазу, по веселухе коей желает каждый респектабельный американец в жизни черствеющей с каждым годом в обуянной Законом Америке. Он же не прятал своего желанья и не орал Насухо! Он валил за всю. Он набивал свою машину друзьями и киром и дурью и метался повсюду ища экстаза как какой-нибудь работяга с полей субботним вечером в Джорджии когда луна остужает тишь да гитары позвякивают чуть слышно. Он сам из крепкой миссурийской породы что твердо стоит на ногах. Мы все видели как он на коленях взопрев молился Богу! Когда мы поехали в Сан-Франциско в тот день целые кордоны полиции оцепляли улицы Северного Пляжа вылавливая сумасшедших вроде него. Почему-то каким-то чудом мы прошли с карманами набитыми бутылками и коноплей прямо сквозь них, хохоча с девчонками, с маленьким Джимми, к вечеринкам, к барам, к джазовым погребкам. Я не мог понять что легавые делают! Почему не ищут убийц и грабителей? Когда я однажды высказал это полицейскому остановившему нас потому что я давал отмашку машине своего приятеля железнодорожным фонарем чтоб нигде не было никаких аварий полицейский сказал «У тебя хорошее воображение, правда?» (намекая что я сам мог бы оказаться убийцей или грабителем). Но я ни то ни другое как и Коди, ты должен быть НАСУХО чтобы таким быть! Ты должен НЕНАВИДЕТЬ жизнь чтоб убивать и грабить ее!

82

Но хватит пока про Калифорнию – Позже у меня случились приключения там в Биг-Суре которые были по-настоящему кошмарны так кошмарны как бывает лишь когда становишься старше и твой последний момент вынуждает тебя проверять всё, обезумевать, только чтоб посмотреть как поступит Пустота – Достаточно сказать что когда со всеми нами в тот день Коди прощался он впервые в нашей жизни не смог говоря до свиданья посмотреть мне прямо в глаза а взглянул в сторону как бы уклончиво – Я не мог этого понять и до сих пор не понимаю – Я знал что-то неизбежно пойдет не так и оно оказалось еще как не так, его арестовали через несколько месяцев за хранение марихуаны и он два года выметал хлопок в Сан-Квентине[216] хоть случилось так что я знаю подлинную причину этого ужасного испытания в подлинном мире не потому что у него завалялось две сигареты в кармане (двое бородатых синеджинсовых битников в машине со словами «Что за спешка парень?» а Коди отвечает «Отвезите меня на станцию только быстро а не то я опоздаю на поезд») (его права отобраны за превышение) («а я дам вам немного дури за хлопоты») и они оказываются переодетыми фараонами – Подлинная причина, помимо того что он не взглянул мне в глаза, была в том, я однажды видел как он гонял свою дочь ремнем по всей комнате в карающей сцене с плачем и вот почему его Карма выпала на его долю таким образом – Око за Око, и Крошку за Крошку – Хоть за два года Коди суждено было возвеличиться больше чем когда бы то ни было как возможно до него это все доходит – Но и, согласно законам Ока-за-око, чего я сам-то заслуживаю?

83

Во как, всего лишь старого маленького земле трясения – Мемер и я едем «грейхаундом» всю дорогу обратно до Флориды всю ту же самую убогую дорогу, мебель за нами, и находим квартирку с верандой за домом за низкую плату и въезжаем – Солнце позднего дня безжалостно лупит по жестяной крыше веранды пока я принимаю по дюжине холодных ванн в день потея и умирая – И к тому же свирепею потому что мой бедный маленький племянник Малыш Лука все время ест мое «Пеканское Песочное Печенье» (поскольку Печенюшки причина одной из великих туманных ошибок моей жизни) поэтому я неистово-сумасшедший злой иду и на самом деле еду автобусом обратно в Мексику, в Браунсвилл, через границу в Матаморос, и вниз полтора дня до Мехико снова – Но по меньшей мере Мемер хорошо поскольку по крайней мере она лишь в двух кварталах от моей сестры и ей как бы нравится ее квартира с верандой поскольку там есть кухонный бар который она называет «Место Габи» – И все вы сердца что любят жизнь понимаете сейчас что любить значит любить – Хоть я потерян в невыразимых умственных сумраках Писца Душевных Историй 20-го Века снова едущего в Сумрак Мехико ни по какой особенно хорошей причине – Мне всегда хотелось написать книгу чтобы кого-то защитить потому что себя защищать трудно, это незащищаемое путешествие но может быть мне удастся опять увидеть старого Гэйнза – А его там вообще нет.

Ах вы пенковые печальные весело думающие джентльмены в лондонском тумане, и как эта напасть на вас обрушилась?  – Виселица на рассвете для гадкого Мирового Судьи в Парике Страшного суда?  – Я пошел по прежнему адресу отыскать Старого Быка, дырка у него в окне заделана, я взобрался по лестнице взглянуть на свою старую комнату-келью и дам-прачек – Молодая чистенькая испанка вселилась в мой дом и выбелила стены наново и сидела там посреди кружев беседуя с моей старой домохозяйкой у которой я спросил:

–  Где Мистер Гэйнз?  – И в своей немыслимой французской башке когда та сказала:

–  Seor Gaines se murio.

Я услышал «Мистер Гэйнз усмертил себя» – Хотя она имела в виду что он просто умер после того как я уехал – Ужасно слышать из уст человеческих существ что их собрат-мученик в конце концов умер, пожрал время своим скоропалительным деяньем, пропахал пространство своею Дерзостью и Умер вопреки всем логически духовным предписаниям – Оторвался наверняка – Забрал это Тело Кровь-С-Молоком к Господу и даже не написал тебе и не сообщил – Даже краеугольный грек сказал это, «Seor Gahr-va se murio» – Он вымер сам – Он кто плакался мне и Ирвину и Саймону в последний день когда мы сбегали в Америку и в Мир а ради чего?  – Поэтому никогда больше старый Смертельный Гэйнз не поездит в такси со мною в Никуда – И никогда не поучит меня снова искусствам Жить и Умирать —

84

Я еду в центр и снимаю дорогой номер в отеле чтоб компенсировать себе это – Но это зловещий Мраморный Отель – Теперь когда Гэйнза больше нет весь Мехико стал зловещим Мраморным Ульем – Как мы выдерживаем в этом бесконечном Мраке я никогда не узнаю – Люби, Страдай и Работай вот девиз моего семейства (Лебри де Кероак) но кажется страдаю я больше остальных – Старый Милашка Билл наверняка на Небесах, как бы то ни было – Единственное теперь это Куда Же Джек?  – Назад во Флориду или в Нью-Йорк?  – За дальнейшей пустотой?  – Старый Мыслитель помыслил свою последнюю мысль – Я ложусь в постель в новом гостиничном номере и вскоре все равно засыпаю, что мне сделать чтоб вернуть Гэйнза к сомнительной привилегии жить?  – В любом случае он как может пытается благословить меня но той ночью у Джины Лоллобриджиды рождается Будда и я слышу как комната скрипит, дверца шифоньера поскрипывает взад и вперед медленно, стены стонут, а вся кровать моя вздымается как я говорю «Где я, в море?» но соображаю что я не в море а в Мехико – Однако гостиничный номер качает как корабль – Это гигантское землетрясение раскачивает Мексику – Ну каково было умирать, старина?  – Легко?  – Я ору сам себе «Encore un autre petrain!»[217] (будто в шторм на море) и прыгаю под кровать чтоб защитить себя от рушащихся потолков ежели таковые будут – Hurracan[218] подхлестывается чтобы шваркнуть по побережью Луизианы – Целый жилой дом через дорогу от почтамта на Калье-Обрегон падает убивая всех – Могилы щерятся под Лунными соснами – Всё кончено.

Позже я опять в Нью-Йорке сижу с Ирвином и Саймоном и Рафаэлем и Лазарем, и теперь мы знаменитые писатели более или менее, но они недоумевают почему я сейчас как в воду опущен, так невозбужден когда мы сидим среди своих опубликованных книг и стихов, хотя по крайней мере, поскольку я живу с Мемер в ее собственном домике во многих милях от города, это умиротворенное сожаление. Умиротворенное сожаление дома вот лучшее что я когда-либо смогу предложить миру, в конце, и поэтому я сказал своим Ангелам Опустошения до свиданья. У меня новая жизнь.