Публичное одиночество Михалков Никита

Н

НАВАЛЬНЫЙ

(2012)

Интервьюер: Что Вы думаете про Алексея Навального? С чем связана его популярность в определенных слоях российского общества?

Я посмотрел интервью Навального с Парфеновым.

Очень обидно, когда справедливейшие требования большого количества людей используются для собственной выгоды. Когда я узнаю, что Навальный учился в Йеле, что он юрист с американским образованием… Ну я понимаю, если бы оттуда приехал физик, допустим, который вернулся в Россию, отучившись в США, и здесь ему не дают работать. Я бы поверил, что он вышел на площадь, потому что ему не дают заниматься физикой. А когда я вижу, что это чисто идеологический проект…

Знаете, осведомлен – значит вооружен. Нужно просто понимать: кто, откуда и зачем это делает. Навальный был в партии «Яблоко», его оттуда выгнали, как говорят, за русский национализм.

Русский националист, который имеет стипендию в США?

Какой-то странный «русский националист» получается… (XV, 66)

НАГРАДЫ

(1990)

У меня около шестидесяти международных наград и ни одной – от своего Отечества.

Может, оно и к лучшему. Возвращать не надо будет… (I, 31)

(2005)

Интервьюер: Насколько для Вас важны награды? Будете ли Вы в процессе работы над «Утомленные солнцем – 2» стремиться прежде всего к фестивальному успеху?

Никогда в жизни.

Я, может быть, все это имею потому, что никогда об этом не думал. Человеку, который думает о наградах, их никогда не хватит. Если человек снимает кино и думает, что должен получить Госпремию, например, так ему ее мало будет…

Конечно, я мечтал когда-нибудь получить «Оскара». Мало того, я единственный русский режиссер, который трижды был выдвинут на «Оскара» – за «Очи черные», «Ургу» и «Утомленные солнцем».

Но чтобы, начиная работать, прикидывал, для кого я это делаю, – да никогда в жизни! У меня тогда ничего не получится. Ведь каждая картина – это поиски нового киноязыка. (II, 48)

(2009)

Интервьюер: Признайтесь, любите получать награды?

Понимаете, если берешься за дело, рассчитывая на премии и призы, как правило, ничего не дождешься.

И хотя, спору нет, получать их приятно, но у меня есть другие мерила успеха и счастья.

Например, когда снимал фильм «Урга», жил в степях Монголии и Китая. Там обстановка была чудесная: вот, кажется, тихая, безветренная погода, а руку поднимешь – и можно потрогать ветер. Когда над картиной «12» работал, утром бежал и думал: «Никита, если бы тебе сказали: «Ты получишь «Золотого льва» или «Оскара», но за другую ленту, что бы ты стал снимать?», и однозначно себе ответил: «12»!

Если ты выговариваешься, пытаешься достучаться до зрителей – это и есть счастье… (I. 137)

(2011)

Интервьюер: Когда я зашла к Вам в кабинет, то первое, что бросилось в глаза, – огромное количество наград, любовно размещенных на стенде под стеклом. Скажите, Вы их пересчитываете?

Я с определенного момента стал относиться к этому легко. Не то чтобы все равно, а просто легко, потому что, как говорил мой отец: лучше на груди, чем на подушке впереди. А потом это, согласитесь, красиво. Посетителям есть что делать в паузах – разглядывать все это.

Интересно, всех ли радует эта картинка?

Я об этом не задумывался. Но те, кого это может раздражать, ко мне не так часто ходят.

Вот ваш фильм «Предстояние» – он ведь тоже был награжден. Причем за духовность в культуре.

Ну, может быть…

Но для меня основным является то, насколько глубоки значение и смысл сделанного. Насколько я выполнил то, что хотел. И насколько то, что хотел, нужно другим людям. И совершенно никакого значения не имеет, что обо мне пишут. Эта картина «долгоиграющая», эта картина на долгие годы. И то, что сейчас происходит, то, как ее колотят – это даже очень хорошо. Бывают явления, смысл и значение которых постигаешь позже, через какое-то время. (II, 69)

НАЛОГИ

Налог на «чистый диск»

(2009)

Интервьюер: Люди шумят по поводу идеи взимания сбора с «чистых дисков» и с бытовой техники. Говорят, Михалков собирается обложить налогом утюги и чайники…

Во-первых, это бред, потому что речь идет о DVD-технике. Во-вторых, по моей инициативе в проект этого закона попало только отчисление определенного процента от дисков. Остальное возникло уже в процессе обсуждения в Госдуме и правительстве.

Отчисление в пользу Союза кинематографистов?

Шестьдесят процентов – Союзу. Насчет оставшихся сорока будут решать люди, которые разрабатывают механизм распределения. Меня волнует, чтобы Союз кинематографистов России не стоял перед государством с протянутой рукой, а имел возможность реального дохода. И доход этот – абсолютно справедливый и логичный результат той деятельности, которой занимаются кинематографисты.

У меня есть зона моей ответственности – в первую очередь, старики Союза. Вопрос не только в том, чтобы помочь именитым, но и в том, чтобы поддержать тех, кто помог им стать именитыми. Гримеры, монтажеры, художники по костюмам – публика не знает их в лицо и по фамилиям, но это не значит, что их можно бросить на произвол судьбы…

Сегодня вопрос наконец-то обсуждается на государственном уровне, и я не понимаю, как это может вызвать иные эмоции, кроме радости. Насколько же надо ставить во главу угла свою личную ненависть к одному конкретному человеку, чтобы огульно, наотмашь, отказаться от помощи всем остальным!

У меня другого пути нет. Сидеть в старом кресле, проеденном молью и со сломанной ножкой, и наслаждаться «мифической властью» – не мое. Мне нужно создать механизм, который будет хотя бы ближайшие пять лет кормить стариков – это раз, и обеспечить поддержку экспериментальному, молодому, артхаусному кино – два.

Пять лет – прогнозируемый срок существования DVD как носителя. А что дальше?

Думаю, за это время Союз встанет на ноги. Дальше попробуем принять общее решение, что все члены Союза кинематографистов, заключая тот или иной контракт, три процента заработка автоматически отчисляют в пользу Союза. Может быть, к тому моменту изменится сама форма нашего сообщества и Союз превратится в профсоюз – не знаю.

Какие социальные блага сможет обеспечить Союз кинематографистов, если ваш проект реализуется?

Во-первых, у нас есть желание и, надеюсь, возможность вернуть Дом творчества в Пицунде, который сейчас находится в разрушенном состоянии. Хочу верить, что мне удастся договориться с президентом Абхазии Сергеем Багапшем.

Во-вторых, есть планы откупить землю под Домом творчества в Болшеве и снова его запустить, тем более что мы надстроили еще один этаж…

Я могу только предлагать свои идеи, свои возможности, свою энергию. Я не разрушитель по натуре. Мне интересно созидать, будь то Союз кинематографистов, Московский кинофестиваль или охотничье хозяйство. (I, 140)

(2010)

Решение взимать однопроцентный налог с производителей и импортеров цифровой техники и носителей было принято Государственной думой.

Такой налог собирают по всему миру, ничего нового здесь нет. Отчисления идут на развитие кинематографа, музыкального искусства.

Большое заблуждение считать, будто «налог на флешки» придумал Михалков с целью класть деньги себе в карман. При этом я согласился возглавить Российский союз правообладателей (РСП), и огромное число уважаемых людей – Пахмутова, Добронравов, Хотиненко, Расторгуев, Пьявко, Башмет – выразили надежду, что именно РСП получит право собирать эти отчисления.

Если не буду уверен в чистоте этого дела, тут же уйду… (XV, 46a)

НАРОД

(1999)

Народ может какое-то время ошибаться, какое-то время его можно обманывать, но все равно рано или поздно он точно понимает: врут ему или нет.

Интервьюер: Пример Сталина… говорит о том, что скорее поздно, чем рано.

Когда народ увидит, что ты то или другое делаешь, не подминая людей под себя, не исходя из своих корыстных интересов, тогда даже если ты ошибаешься, то народ всегда это может простить, во всяком случае, русский народ.

Только для этого с народом надо разговаривать.

Горбачев разговаривал-разговаривал, и что?..

Горбачев не разговаривал с народом, он ему объяснял. А это разные вещи.

Разговаривать с народом… Как Вам объяснить? Это выйти на улицу и подержать за руку старушку…

Извините за неуместную аналогию, это как Гитлер детей на руки брал?

Это популистские методы, это другое. Это делается для того, чтобы сфотографировали. Вот какой я: «Гитлер и девочка».

Народ почувствует, если ты этих людей любишь, если ты их чувствуешь, если ты корневой своей системой улавливаешь, в чем вы сходитесь с любым из тех, с кем ты сейчас общаешься на другом уровне.

Это и не «ля-ля» Горбачева, и не фотографии Гитлера. (II, 31)

Русский народ

(1990)

Я верю в глубочайший разум нашего народа. Он обязательно должен восторжествовать.

Жалко только, что в России часто путь к разуму лежал через страдания, насилие и самодовольную глупость… (I, 33)

(1998)

Я не надеюсь на политиков. Я надеюсь на народ, на его инстинкт самосохранения.

Нельзя больше позволять играть собой. Нельзя поддаваться чужому сценарию и играть в нем роль «массовки каскадеров».

Народ, общество через газеты, через ТВ, через любые мирные формы общественной организации должен очень громко и очень четко сказать властям: «Мы – не за «тех» и не за «этих». И уж тем более мы не равнодушны, мы – не глина, которую вы лепите и бросаете друг в друга. Ребята, вы очень плохо нами правите. Вы вечно киваете друг на друга. Ладно! Мы сами не ангелы, к тому же мы вас и выбрали, отказываться бесполезно. Поэтому и терпим. Но если вы мало того что не способны разумно править, вы еще и ведете дело к лобовому столкновению, хотите создать опять двоевластие и решать свои проблемы за наш счет – то вот на сей раз вы крупно ошиблись! За вас и под вашу дудку мы драться не станем, не мечтайте!»

Если бы это случилось, то началась бы новая глава нашей истории. Новое мироощущение: мы сами что-то можем. Вот откуда берется и «национальная идея» – не из чужих статей, а из своих поступков…

Все тот же Иван Ильин очень любил повторять фразу Томаса Карлейля: человек не должен жаловаться на свое время, из этого ничего не выйдет. Время плохое, ну и что же, на то человек и живет, чтобы сделать его лучше!..

Начинай же! Только этим ты сделаешь невозможное возможным. (I, 73)

(1998)

Есть гениальные стихи у одного белогвардейского поэта, Николая Туроверова. Они начинаются так:

Уходили мы из Крыма Среди дыма и огня, Я с кормы все время мимо В своего стрелял коня…

И вот я подумал, что можно сделать гениальную притчу о коне, который сначала носится под красным всадником. Потом его хозяина убивают, он переходит к белым. Он верно служит и белым, выносит из боя раненого офицера. Потом опять достается красным, потом опять белым. И конь уже не понимает, почему в конце концов его расстреливают с кормы? Ведь он верно служил тому, кто его взнуздал. За что же гибель?..

Вот история нашего народа. То одни его взнуздывают, то другие… И сейчас происходит то же самое. Почему происходит ужасающее лобовое столкновение?

Потому что демократы взнуздали его в одну сторону, коммунисты – в другую. А так как корневой основы нет под ногами, то народ, как тот конь, плывет, не зная куда, зачем и как ему выплыть…

И в результате получается то, что мы имеем. (I, 76)

НАСЛЕДИЕ

Культурное наследие

(2001)

Интервьюер: Какие чувства у Вас как у президента Российского Фонда Культуры вызывает новая, возвращенная на Родину реликвия?

Наверное, в первую очередь это чувство не президента, а русского, православного человека.

Поразительное ощущение сопричастности нашей великой истории возникает, когда касаешься руками бумаги, которую подписывал Суворов. Чувство надмирности, что ли, буквального физического соприкосновения с прошлым…

Конечно, такие документы, такое ощущение соприкосновения волнуют необычайно. Я помню, в Мадриде простоял четыре часа в музее Прадо, хотел прикоснуться к картине Босха. Но все время – то экскурсанты, то смотрители. Наконец, дождался. И, вопреки всем правилам, прикоснулся к одному месту из триптиха.

Я давно его наметил – там, где уточки плавают в раю. Так вот поздоровался с Босхом… (II, 38)

(2005)

Есть конкретные вещи…

Это и перезахоронение Ильина и увековечение его памяти…Это и Братское кладбище в Москве на Соколе… Восемнадцать тысяч человек, воинов Первой мировой войны всех стран (Англия, Америка, Латвия) там лежат, и это нужно увековечить…

Это и памятник Антону Павловичу Чехову, на семьдесят девять сантиметров опустившийся…

Но по большому счету – нам нужно защищаться.

Мы чего-то все время стесняемся и боимся. Не надо понимать толерантность как слабость. Невозможно представить себе, скажем, католический хор, который поет в Кремле, или, допустим, выставку, где президент России выглядит в образе Гитлера, или съезд великих масонских лож в Латвии, где принимает участие и великая ложа из России…

Но это не значит, что нужно запрещать что-то, избави бог.

Никогда вы не могли себе представить, допустим, Макдоналдс в Грановитой палате. Трудно себе представить это, невозможно. Это не значит, что не должно быть Макдоналдса. Но это значит, что он должен быть там, где он должен быть…

Мы должны понимать, что, если мы не будем к этому относиться как к защите национальных интересов, в которые входят и основы безопасности культуры, то никакие памятники, никакие реставрации нам не помогут. Все это бессмысленно. Они будут мертвыми совершенно стоять. Они будут музеями, туда будут возить японских туристов, эти японские туристы будут смотреть, цокать языками, фотографироваться и потом дома показывать, как они посетили Россию. Но если это не станет естественной частью жизни нашего народа – это бессмысленно.

Вопрос заключается не в том, чтобы что-то чужое запрещать, а в том, чтобы защищать свое…

Все равно, хотим мы или не хотим, есть Кострома и есть Таллинн. Они разные города, и они очень хорошие города. Но Таллинн – это чужой город, а Кострома – свой.

Давайте помогать своим, давайте помогать тому, без чего практически все наши усилия абсолютно тленны. (IX, 2)

НАСМЕШКА

(1991)

Интервьюер: Вы, конечно, не потерпите насмешки над собой?

Насмешки?

Ну как Вам сказать: не надо путать шутку с насмешкой.

Я человек резкий, и даже порою слишком. Но я стараюсь быть терпеливым с людьми, которые в какой-то степени от меня зависят, допустим, по работе. И абсолютно нетерпим к бестактным проявлениям со стороны людей, которые имеют власть. (I, 37)

НАЦИОНАЛИЗМ

(1998)

Интервьюер: Вы русский националист?

Я считаю себя русским патриотом, и давайте научимся различать эти понятия.

Националист – это тот, кто любит себя за счет других. Мы лучше вас. Знаете анекдот: «Армяне лучше, чем грузины!» – «Чем?» – «Чем грузины!» А патриот – это тот, кто хотя любит, ценит и понимает свое, но это вовсе не мешает ему точно так же – ценить и любить иное. Ему близок любой, кто по-настоящему его понимает или хотя бы пытается понять. И вообще истинными интернационалистами могут быть только истинные патриоты – как и в искусстве только истинно национальное становится интернациональным на века.

И никогда у меня не было ни желания, ни времени различать моих друзей и коллег по национальному признаку: Кеосаян – армянин, Тодоровский – еврей, Ибрагимбеков – азербайджанец, Квирикадзе – грузин, Янковский – русский.

Но я, как говорится, ценю их не только за это… (I, 72)

НАЧАЛО

(1969)

Интервьюер: Как Вы впервые начали сниматься?

Это произошло совершенно случайно.

Я дружил с Томашевским, приемным сыном Оганесяна. Он кончал десятый класс. Я учился в девятом. Коля Томашевский решил поработать в группе «Приключения Кроша». Попробовал себя в главной роли. Я взялся за роль Вадима.

Опыт «Кроша» помог мне в работе над ролью Коли в фильме «Я шагаю по Москве». Снимался я в этом фильме в горячее время в прямом и переносном смысле. Летом прошлого года я сдавал вступительные экзамены в театральное училище и был занят на съемках. Свалились они на меня неожиданно. Работа над фильмом шла очень быстро. Я моментально втянулся в нее и целыми днями пропадал на съемочных площадках. Было страшно интересно. Над ролью Коли мне пришлось порядком покорпеть.

Но в том, что роль, говорят, получилась, все-таки не столько моя заслуга, сколько режиссера Данелия… (I, 2)

НАЧАЛЬНИК

(1998)

Интервьюер: Если честно, зачем Вам пост «начальника кино»?

По романтическому убеждению, что я могу помочь.

У меня есть команда, программа и цель.

И я никогда бы не пошел на это место, если бы была альтернативная программа лучше нашей и люди, которые могли бы ее осуществить. (I, 69)

«НАШИ»

(2002)

«Наши»!

Это очень важное слово – «наши».

Оно несколько дискредитировано было скандальными передачами Невзорова. «Наши» для демократической общественности стали выглядеть почти как фашисты.

Но это неверно, неправильно!

Когда мы смотрели хоккей и говорили: «наши» играют, «наши» выигрывают, или «сегодня наши играют»; «наши» победили, «наши» проиграли…

А кто такие эти «наши»? Чем они объединяются? Только ли паспортом они объединяются?

Я думаю, что нет!

Их объединяет – единая история, единая культура, единая традиция, единый менталитет, который, в свою очередь, включает в себя огромное количество, я бы сказал, калейдоскопической перламутренности: когда, с одной стороны, это калейдоскоп разноцветный, а с другой стороны – это разные оттенки белого цвета, зеленого, синего и так далее…

Мы все играли в детстве в «казаков и разбойников». И конечно же, казаки были «хорошие», а разбойники «плохие». Важно было кого-то догнать, пленить, схватить. Мы играли в партизан, мы играли «в войну»… Вспомните, какой была тогда эта война – «наши и немцы»…

В какую «войну» играют сейчас ребята?..

При такой подаче этой проблемы, которую мы наблюдаем в средствах массовой информации, доброго, естественного отношения к тому, что называется «наши», там нет.

Нет! И в этом вся проблема! (IX, 1)

НЕДОБРОЖЕЛАТЕЛИ

(2004)

Вы понимаете, когда читаешь про то, как мне отказали от дома Путина, поскольку Путин наконец понял, что я делал из него массовку, или что моя цель – разорить Союз кинематографистов долгами, то у меня, к сожалению, создается ощущение (другого объяснения попросту нет), что все это говорят и пишут очень порочные люди, которые предполагают, как бы они поступили на моем месте. И боясь, что именно так я и поступаю, они все время предупреждают окружающих, чего надо опасаться.

Но это только их помыслы!

У кого и когда я что-нибудь взял? Кого я обманул? Какой власти я добился, став председателем того же Союза? Когда было, чтобы я говорил одно, а делал другое?

Никто ведь не утруждается фактами. Мне рассказывал приятель, что при нем зашел разговор обо мне, и вдруг некие люди стали осуждать меня с яростью и «знанием дела». Приятель спросил: «А вы знакомы с Михалковым?» – «Нет. Но мне все поведала одна знакомая секретарша…»

Все эти сплетни – результат словоблудия и тусовочного безделья… Раньше меня это обижало, оскорбляло, раздражало. Мне хотелось схватить за грудки того, кто говорит и пишет про меня гадости. Хотелось заорать: «Да вы что, офигели? Вы что несете? Ну спросите у меня! Ну найдите хоть что-нибудь!» Вы присылаете мне четыре проверки КРУ, потому что не можете понять, как можно ничего не украсть, а целиком вложить большие деньги в съемки. Вы присылаете КРУ – и ничего не находите. Понимаю, это очень обидно! Когда уверен, что есть что искать, а выясняется – нечего. Как не обидеться. Ведь не хочется верить в то, что кто-то честнее и чище, чем ты сам.

А еще заманчиво, не зная ситуации, обсуждать с президентом, сколько фильмов можно было снять на те деньги, которые дали Михалкову на «Сибирского цирюльника».

Кто дал? Министр культуры? Он дал миллион – и все. Дали люди, которые Михалкову доверяют.

А тебе дадут такие деньги? А если дадут, ты сможешь их употребить? Ты сможешь развести сцену на восемь тысяч человек? Сможешь без компьютерной графики синхронизировать движение порубочной машины, убегающую массовку и падающие деревья? Машина исчезает за бугром, а деревья все падают и падают… Ведь это не просто так: нужно найти натуру, договориться и выкупить у лесхоза около ста деревьев, ювелирно их подрубить, так, чтобы они падали последовательно и синхронно с движущейся машиной. И все это подготовить так, чтобы снять одним дублем, ведь деревья уже подрублены, и для второго дубля их не восстановишь! Ты сможешь это? Тогда о чем ты говоришь? Дайте мне как Михалкову, и я сниму не хуже, чем он? Да на! Михалкову, чтобы добиться таких денег, нужно было вкалывать как лошадь тридцать пять лет!..

Вот так я реагировал…

А потом вдруг подумал: вы пишете ложь, вы не знаете правды, но почему-то не удосуживаетесь ее узнать. Зачем вы это делаете? Наверное, именно затем, чтобы я закричал: «Нет, не прав имярек! Он жулик, который лжет!» (Был такой мерзкий Булгарин, который прославился и вошел в историю литературы только благодаря тому, что писал пасквили и доносы на Пушкина и Грибоедова. Реально Пушкина с Грибоедовым сегодня нет, а булгариных – море.) Ты хочешь, чтобы я тебе доказывал, что я другой? Но разве можно тебе это доказать, если ты не желаешь ничего знать? Я хочу, чтобы только те люди, которых я уважаю и люблю, знали и чувствовали, какой я на самом деле. Эти люди не будут требовать от меня доказательств. А вот вы, которые пишете, будто я собираюсь обанкротить Союз кинематографистов, или строю ипподром где-то в чистом поле под Нижним, или прибрал к рукам какой-то сахарный завод в Ульяновске… Вы сделали из меня монстра – так и бойтесь его сами! Чем хуже вы меня оцениваете, тем страшнее вам со мною общаться.

И бог с вами!

Бедный мой старик-отец, которого поносят до сих пор. Как-то я сказал ему: «Отец! Люди, которые дожили до девяноста лет, даже до восьмидесяти, давно никому в стране не нужны. О том, что они еще существуют, знают только они сами и родственники, которые за ними ухаживают. На тебя выливают ушаты грязи? Да ты счастлив должен быть! Ты их возбуждаешь! Любому человеку пожелаю, чтобы к девяносто годам, никого не убив, не зарезав, не будучи диктатором, Пиночетом, он так же возбуждал общество». (I, 102)

(2010)

Интервьюер: Вы сейчас под пулеметным огнем со всех сторон. Вас атакуют за фильм «Утомленные солнцем – 2», за Союз кинематографистов, за распределение госдотаций в кино. Грешным делом подумалось: может быть, Вам просто комфортно «под обстрелом»? Как Вы себя чувствуете в таком положении?

Как на фронте.

Понимаете, страшно бывает, если тебя обвиняют правдиво, справедливо. Если человек вынужден отбиваться от справедливых обвинений, ему приходится оправдываться. А когда обвиняют и ты понимаешь, что это неправда, ложь, то это другая ситуация.

Я так говорю не потому, что я такой хороший. Я вспыльчив, я неуравновешен, бываю невнимателен, пренебрежителен в каких-то ситуациях, излишне резок, хотя, к счастью, отходчив, бываю несправедлив. Это все – правда. Но я не бываю вором. Не насаждаю в Союзе кинематографистов диктатуру. Не могу назначать, как пишут, на выборные должности приближенных себе людей. Не выгоняю инакомыслящих. Это ложь. Просто обыкновенная ложь…

Что касается фильма, то если посмотреть общую панораму нашего кинематографа и найти именно нашу картину, чтобы ее топтать, то я ничего не имею против. Значит, фильм наш попал в точку и ударил по пошлости и гламуру, и сейчас можно увидеть, кто чего стоит, поэтому и приходится моим оппонентам прибегать к примитивной лжи и подтасовкам. Например, пишут, что Михалков всех артистов погубил, а своих детей пожалел. Ну это же просто на уровне… Даже не знаю, как это расценивать. Не замечают даже того, что герой Тёмы < Артёма Михалкова > в финале картины лежит с оторванными ногами и превращается в бугорок под снегом…

Понимаете, я из казачьего рода. И если не иметь этой энергетики, казачьего стержня, который помогает все это переносить спокойно, конечно, человека можно раздавить. Но когда веришь в то, что делаешь, раздавить тебя трудно… Я не верю, что Господь дал нам возможность снять такую картину для того, чтобы ее просто унижали маленькие и злые.

А ироничную реакцию по отношению к себе, которой в последнее время стало много, Вы как воспринимаете?

А Вы не видели «Прожекторперисхилтон»?

Нет.

Ну вот найдите в Интернете и посмотрите.

А для читателей, которые не смогут посмотреть в Интернете, может быть, расскажете все-таки?

Ну… я человек веселый.

Меня огорчает глупость. Но тот, кто говорит глупость, тот в ней и варится. Она не должна прилипать. Меня мама учила: «Никогда не обижайся! Если тебя хотели обидеть, не доставляй удовольствия тому, кто этого хотел, а если не хотели, то всегда можно простить». Поэтому полного удовлетворения я своим критикам доставить не смогу.

А потом, Вы обратили внимание, что вся критика – она очень похожа?

Ну не вся, может быть…

Но суммируя… Это ведь переделки одного и того же, согласны со мной?

Только отчасти. Есть те, кто Вас любит и хвалит. Есть те, которые ругают за то, за что еще никто не ругал… Понимаете, сложился некий образ Михалкова в народе…

Это не в народе сложился!

Давайте не будем народ смешивать с теми, о ком идет речь. Народ – это одно, а эти люди – совершенно другое. В народе образ совершенно иной, поверьте.

Какой?

Поехали со мной в Вологду, в Новгород Великий, в Кострому, в Ярославль, в Нальчик. Поехали! И там увидите реальный образ Михалкова, который сложился в народе. А то, что происходит внутри московской «песочницы» или санкт-петербургской «песочницы», меня не беспокоит. Вот если то, что я делаю, то, что я говорю, то, что я думаю, насторожит Эдика Артемьева, или Сашу Адабашьяна, или Леню Верещагина, то насторожусь и я. А когда меня поливают и попросту лгут…

Вы понимаете, у человека, который слово «барин» использует в отрицательном смысле, – холопская психология. Рабская. «А, ну конечно, барин приехал!» Кто это может сказать? Кучер. Посудомойка. Дворник. А «барин» – это всего-навсего обращение. «Барин, не хотите ли чаю?» Это как «товарищ, не хотите ли чаю?» или «господин…». Но слово «барин» почему-то стало ассоциироваться со словом «бездельник». Но хорош бездельник – такую картину поднять в условиях разрушенного кино! По восемнадцать часов работать!

Обижает меня это? Абсолютно нет. Я не считаю необходимым выяснять отношения с людьми, для которых слово «барин» оскорбительное. (I, 147)

НЕЗАВИСИМОСТЬ

(2001)

Я привык жить по средствам, и это благодаря воспитанию моей мамы. Она говорила: «Всегда бери от жизни чуть меньше того, на что ты, как тебе кажется, имеешь право».

В этом основа независимости. В этом иммунитет от соблазнов.

То, что мне необходимо для моей жизни, работы, удовольствий, общения, с Божией помощью, у меня есть. Если я хочу поехать на охоту, у меня нет проблем купить все, что необходимо, или взять билет на самолет. Если я хочу заниматься спортом, у меня нет проблемы купить себе хорошую ракетку и заплатить за аренду корта. Я люблю дорогую и классическую одежду. Мне хочется себя чувствовать комфортно, удобно, легко и… независимо в любой ситуации. Кроме того, я считаю, что гарантия твоей независимости – к любому человеку пытаться относиться с серьезным, достойным интересом, кто бы он ни был.

Бунин был убежден, что художнику должен быть интересен любой человек, хотя Василий Васильевич Розанов и писал: «Человек без веры мне вообще неинтересен».

Может быть, он и прав… (II, 36)

НЕЛЮБОВЬ