Эсеры. Борис Савинков против Империи Андреев Максим
Настоящее постановление остается в силе не более года, до исхода предпринятого группой дела».
Савинков занялся созданием новой Боевой группы, в которую бы не мог попасть провокатор. В марте 1908 года прошли более двадцати заседаний «Заграничной федерации эсеров», на которой присутствовали пятьдесят делегатов, принявших особую резолюцию по террору:
«Рассмотрев вопрос о политическом терроре, Третья конференция заграничных групп содействия Партии социалистов-революционеров считает:
1. В ответ на белый террор правительства, Партия социалистов-революционеров, организующая массовую борьбу трудового народа за его социально-политическое освобождение, должна пользоваться политическим террором, как органической составной частью этой борьбы, вдохновляясь поруганным чувствам справедливости и достоинства трудовых масс.
2. Террористическая борьба, являясь одним из проявлений боевой активности инициативного меньшинства, имеет значение не самодовлеющего поединка революционеров с правительством, но только авангардного столкновения, связанного с массовым движением, имеющего тенденцию вылиться в вооруженном восстании и строго сообразованного с интересами этого движения.
3. Только такая постановка террористической борьбы соответствует нашему взгляду на самодержавие, как на диктаторскую форму господства тройственного союза дворянства, бюрократии и крупной буржуазии, охраняющих свои классовые, сословные и национальные привилегии, при этом династия и окружающие ее придворные сферы со своими специфическими интересами являются лишь иерархической верхушкой этих привилегированных слоев.
4. Только такая постановка террора соответствует нашему пониманию социального содержания грядущего политического переворота и той роли, которая принадлежит в нем силам трудовых масс.
В условиях настоящего момента и переживаемого партией кризиса, Конференция полагает:
1) в настоящий момент торжества контрреволюции и свирепых правительственных репрессий, сдавленное недовольство масс, не находящее себе выхода в открытых выступлениях, с особенной силой выдвигает на очередь задачу борьбы революционного меньшинства с оружием в руках;
2) вследствие внутренней провокации террористическая деятельность партии не развернула всей своей силы и не проявила всего своего влияния на ход событий;
3) террористическая борьба должна быть возобновлена планомерно, на основе серьезной подготовки и строгого политического расчета, исключающего всякую нетерпеливость, хотя бы она и диктовалась законной потребностью как можно скорее восстановить поколебленный в глазах общества престиж террора.
В вопросе об организации политического террора Конференция считает:
1) в основу этой Организации должны быть положены три принципа: а) организационно-техническая автономия боевых отрядов, поскольку она выдвигается требованиями конспирации; б) их деловая подотчетность и политическая подчиненность партии; в) их организационная связь партии через Центральный комитет;
2) личный состав боевых отрядов должен определяться не только по признаку боевой готовности, но и близости к интересам всех видов партийной работы, и что лучшей скрепой между членами отряда является личная близость, знание друг друга и тесная дружба;
3) вопрос о размерах боевых отрядов не может быть решен априорно, но его решение должно быть сообразовано с величиной намеченных для них центральными учреждениями террористических задач, так и с наличными технико-боевыми средствами террористической борьбы;
4) центральные учреждения партии должны приложить свои усилия к тому, чтобы развития этих технико-боевых средств шло в ногу с процессом современной научной технологии;
5) для обеспечения террористической борьбы необходимыми личными силами и материальными средствами должны быть приложены дружные и совокупные усилия всей партии».
В мае 1909 года решения Конференции были опубликованы в «Известиях областного заграничного комитета». На V Совете Партии социалистов-революционеров мнения о терроре разделились. Часть эсеров предлагали временно приостановить террористическую деятельность, поскольку террор уже сыграл свою роль, разбудив общество и до некоторой степени дезорганизовав правительство, и что большего от террора ожидать нельзя. Общество слишком привыкло к террору и он уже не производит ни какого агитационного впечатления, говорили его противники, так же, как и само правительство привыкло к нему. Защитники террора говорили, что он, оправдав себя в прошлом, полностью сохраняет за собой значение, как средство, возбуждающего общества, так и дезорганизующего правительство, как в настоящем, так и в будущем: «Непосредственная задача, стоящая сейчас перед нами, это вопрос о восстановлении Боевой Организации; не надо смотреть на дело с такой точки зрения, что вот мы хотим сейчас поскорее «сделать» Столыпина или «сделать» царя – нет; мы хотим сплотить имеющиеся боевые силы, мы хотим начать террористическую кампанию». Сторонники террора с Борисом Савинковым во главе убеждали Партию:
«Мы не можем мириться с тем, чтобы в области боевой техники вечно господствовали одни и те же, раз найденные, приемы. Нельзя, чтобы здесь царствовала рутина. Примириться с этим – значит обречь себя на поражение. Террор – разновидность вооруженной борьбы, разновидность войны. Страна, застывшая на известном уровне в военном деле, обрекает себя на разгром, как в международной борьбе, так и в войне внутренней. Наши способы ведения террористической борьбы должны стоять на высоте современной военной технологии. А эта технология не стоит на месте. Когда-то война велась упрощенно, столкновением лицом к лицу и на суше и на воде. Теперь война ведется и под землей, и под водой, а скоро будет вестись над землей, в воздухе. Мы уже не говорим о прогрессе во взрывчатых веществах и о возможностях действия на расстоянии. Мы утверждаем, что восстановить террористическую борьбу – это значит произвести ряд новых технических изысканий, иметь для этого специальные технические группы. Либо мы должны поставить своей задачей поднять террор на необходимую высоту, либо не из-за чего и огород городить».
Дискуссия о терроре в партии велась в эсеровских изданиях, особенно в «Социалисте-революционере». На V Совете за террор проголосовали двенадцать, против – четыре эсера. Совет решил, что «боевые отряды при областных комитетах не нуждаются в санкции Центральный комитет для своих действий террористического характера». Совет принял отставку Центрального комитета и обратился к Партии:
«Мы, эсеры, всегда выступали застрельщиками и авангардом активной борьбы. Наша партия первой подняла оружие для прямого нападения тогда, когда в глубине народной жизни созревали силы, готовые откликнуться на призыв и пример. Но внутренний кризис не мог и теперь заставить ее выпустить оружие из своих рук или временно отложить его в сторону. Участие Азефа в ряде террористических актов в глазах партии не дискредитировало и не могло дискредитировать этого метода борьбы. Встревоженное партийное сознание приходило к выводу: хотя участие авантюриста-провокатора и не помешало в этой области отдельным крупным победам, но оно обессилили террор в самую критическую для правительства и для революции эпоху, оно воспрепятствовало проявлению всей силы этого метода борьбы и всей энергии, которую могла развить партия в пользовании этим методом. Оно усилило уверенность правительства в своей безопасности и тем самым, усилило его решительность как раз в те моменты, когда оно в этой решительности более всего нуждалось. И если раскрытие провокатуры Азефа у некоторых отдельных личностей вызвало разочарование в терроризме, то партия в целом, в подавляющем большинстве своем, нашла в раскрытии провокатуры Азефа лишь ответ на то, почему террор не дал партии и революции всего, что он мог дать и что он даст при своем возрождении, и в этом вопросе партия осталась на своей стороне боевой позиции.
В этой позиции наша партия снова, как прежде, будет долгое время одинока. Общее политическое затишье в стране заставило все революционные партии былую наступательную тактику заменить тактикой оборонительной и свести свои программы действия на программы «перемогания». Одни партии переживали кризис программный, другие – тактический, а все одинаково вступили в стадию организационного кризиса. Дело Азефа придало этому кризису особенно острый и угрожающий характер. Ибо организационный кризис может привести к фактическому кризису партийной тактики. Если судьба партии, как определенного направления революционно-социалистической мысли и стоит вне опасности, то ее судьба, как организации, как конкретного боевого целого, находится в зависимости оттого, что она в ближайшем будущем сумеет противопоставить ударом врагов извне и разлагающим процессам изнутри. От того, насколько быстро и успешно сумеет она собраться с силами, чтобы открыть новую эру упорной и систематической наступательной борьбы».
Партия социалистов-революционеров раскололась на две группы, две фракции. В декабре 1909 года в Петербурге произошел террористический акт, который решил все споры о целесообразности и эффективности этой партийной боевой деятельности.
Борис Савинков отобрал в новую Боевую группу двенадцать террористов, включая Слетова и Чернавского, всех, кто не раз был в тюрьме, на каторге, в ссылке, не раз видевших вблизи и чужую, и свою смерть. Казалось, этой группе было по плечу все, но измена Азефа все-таки отравила эсеровскую романтику и несмотря ни на что убила ее чистоту. Степан Слетов объехал все областные эсеровские боевые группы и сделал вывод: «Если бы Партии удалось свалить самого царя, партийные люди, прежде всего, заподозрили тут провокацию». Сам Борис Савинков до 1917 года российскую границу больше не пересекал.
Борис Савинков решил провести эффектно-эффективный террористический акт и стал готовить покушение на Столыпина и Николая II. Неожиданно у него появилась возможность взорвать заменившего генерала Герасимова на посту начальника Петербургского охранного отделения полковника Карпова, и руководитель Боевой группы ей воспользовался.
После дела Азефа любые контакты революционеров с охранниками считались недопустимыми, но осенью 1909 года из этого правила было сделано исключение.
Борис Савинков и консультировавший его старый народоволец Герман Лопатин через одного из агентов работавшего в Париже руководителя заграничной имперской государственной полиции Гартинга передали ему сведения, что в Петербург едет один из ведущих террористов для организации убийства Столыпина. Член Боевой группы Александр Петров, точные приметы которого и время его прибытия в Петербург были любезно сообщены полковнику Карпову, был незаметно арестован на петербургском вокзале на выходе из вагона первого класса парижского поезда. Почти месяц Карпов допрашивал Петрова, склоняя его к сотрудничеству и Петров, наконец, согласился. В доказательство своей лояльности он «выдал» свою группу боевиков из трех человек, которых еще в Париже Савинков и Лопатин, который почти сорок лет назад с помощью предателя «Народной Воли» Дегаева так же ликвидировавший руководителя имперского политического сыска подполковника Судейкина, предупредили, что в интересах революционного дела их должны с револьверами и нелегальной литературой арестовать на петербургском вокзале. Возможно, Савинков и Лопатин, запланировали провести контрпровокацию, которая дала бы возможность Петрову взорвать Столыпина или царя «изнутри» охранного отделения. Именно так был и убит Столыпин менее чем через два года в Киеве. В любом случае, Петров сможет убить высших охранников, и это покажет империи, что охранка отнюдь не всезнающая и не всесильна и даже не может защитить своих начальников.
Александру Петрову установили колоссальное полицейское жалованье в тысячу пятьсот рублей, но убить Столыпина и взорвать Николая II у него, конечно, не было ни какой возможности. Савинков и Лопатин, предполагали такую возможность и еще в Париже договорились с Петровым, что он для сообщения чрезвычайной важности соберет в конспиративной квартире, на которой его поселят охранники, руководителей политического сыска империи заместителя министра внутренних дел генерала Курлова, находившегося в отпуске генерала Герасимова и полковника Карпова, а потом особая группа террористов их уничтожит. Задача намного облегчилась, когда Петров просто получил у Карпова ключи от конспиративной квартиры на Астраханской улице. За ним, «предавшим» трех своих товарищей по оружию, не было установлено филерского наблюдения, и он спокойно связался с эсеровской группой обеспечения операции и внес в квартиру, которая почему-то не обыскивалась полицией, несколько бомб. Незадолго до этого Герасимов и Карпов, прикрывая месячный арест Петрова и попросив его выманить из Европы в Петербург Савинкова, организовали ему «побег» из тюрьмы, дав возможность, для достоверности, бежать с ним и трем его арестованным товарищам. Петров с группой спокойно прибыл в Париж к Савинкову и Лопатину, уточнил с ними план операции по ликвидации трех высших имперских полицейских сановников, а Герасимов и Карпов устроили на конспиративной квартире, а затем в дорогущем ресторане колоссальную попойку, празднуя приобретение «нового Азефа», а значит и получение новых чинов, орденов и премий.
На 16 декабря 1909 года Петров по телефону вызвал на конспиративную квартиру Карпова, чтобы сообщить ему списки членов только что избранного Центрального комитета Партии социалистов-революционеров и план убийства Николая II во время посещения им кораблей балтийского флота. Он попросил пригласить на встречу Курлова и Герасимова, чтобы при них сделать свое сообщение, за которое он хотел награду и встречу со Столыпиным. Опытные Курлов и Герасимов, еще не отошедшие от азефского скандала, от встречи уклонились, и это спасло им жизнь.
Карпов пришел к Петрову в квартиру на Астраханской улице, сел на заминированный диван и радостно стал читать доклад Петрова, который тут же побежал за шампанским. Александр Петров вышел из комнаты, спустился по лестнице к парадному и там замкнул электрические провода, взорвавшие бомбы в диване. Раздался взрыв, Карпова разорвало на куски, а Петрова, которого в тридцати метрах от дома ожидал боевик в пролетке скрутила оглушенная взрывом охрана Карпова, оставленная на улице.
Подробности политического убийства начальника Петербургской охранки стали широко известны в обществе от полиции до эсеров. Разразился очередной имперский скандал. Петров на допросе заявил, что взорвал Карпова по приказу Герасимова, чтобы генерал мог опять вернуться на старое место работы. Петрова срочно повесили, не выяснив ничего, а особая секретная правительственная комиссия потребовала предать Герасимова военному суду. Столыпин тихо заявил, что еще одного скандального процесса о секретной полиции империя не выдержит и сумел защитить своего генерала от суда.
Убийство Карпова, холодное, расчетливое и совершенно провокативное, вызвало неприятие у романтических членов Партии социалистов-революционеров, а таких среди десятков тысяч эсеров было большинство. «Заграничная областная федерация даже сделала особое заявление: «представители партии сочли возможным вступить в отношения с человеком, сблизившимся, хотя бы и с особыми целями, с главарями провокации и сыска, разрешили ему совершение акта, принимали от него денежные отчеты, оказали ему техническую помощь и косвенно вошли в соприкосновение с тайной полицией, участвуя в переписке Петрова, диктуя ему письма с «важными» для охранки сведениями. Мы считаем своим долгом заявить, что тот путь, на который вступили партийные представители, является недопустимым и умаляет моральный престиж Партии социалистов-революционеров».
В Партии эсеров заговорили, что Центральный комитет, который сам резко критиковал Зимний дворец за внедрение в общество провокации, сам ввел в полицейскую среду своего агента и совершил убийство, основанное на предательстве. Даже Петербургский областной эсеровский комитет заявил, что «после свершенного Центральным комитетом поступка партийные организации не могут считать его в данном составе центральным и руководящим учреждением партии». В подобной остановке террор, как система борьбы эсеровской партии стал и политически и психологически невозможен. Боевая группа фактически прекратила свое существование.
Массовый террор после победы революции – это хорошо? Почему эсеров сменили верные ленинцы
Партия социалистов-революционеров после разоблачения Азефа почти рассыпалась. Еще до этого от нее отделились эсеры максималисты, энесы – народные социалисты и часть эсеров-эмигрантов. Крестьяне, рабочие, военные – вот куда были направлены усилия партийных пропагандистов и агитаторов, говоривших на собраниях, что вот-вот наступит время, благоприятное для революции. Партия выпускала журналы и газеты – «Заветы», «Почин», «Знамя труда», «Социалист-революционер», «Трудовой голос», «Мысль», «Жизнь». Эсеры проводили научны конференции, вели теоретические изыскания о социализме и международной буржуазии и олигархии, писали и говорили о буржуазном государстве и его будущем:
«Система империализма и необходимость международного действия для избавления от власти олигархии требует расширения террора до международного масштаба. Интернациональный красный террор – вот задача, которую себе поставит наша партия в случае поражения, хотя бы временного, социальной революции! Ибо этот метод является лучшим способом противопоставить бессмысленной жестокости подавления революции незначительным числом привилегированных беспощадную, ни перед чем не останавливающуюся борьбу авангарда вечно недовольных, вечно стремящихся к лучшему будущему трудящихся масс, до сих пор лишенных самых элементарных условий человеческой культуры. Эти методы вдохнут новую струю активности в неизбежную мировую социальную революцию, окрыляя наступающие рабочие батальоны надеждой и дезорганизуя до конца насквозь прогнивший строй буржуазного мира».
Историки, журналисты, исследователи, литераторы изучали Партию социалистов-революционеров, составляли таблицы террористических актов, совершенных ей в империи. Эсеры писали, что террор – это единственное оружие, против которого у самодержавия нет защиты, нет средств для борьбы с ним: «Против массовых выступлений у монархии пока еще есть достаточно преданного войска. Эти выступления не неожиданны, и правительство может потопить недовольство народа в его собственной крови. Против террора правительство бессильно. Террор своей неожиданностью вносит хаос и смятение в его ряды».
Противники социалистов-революционеров, конституционные демократы и социал-демократы Владимира Ленина, доказывали, что партия, признающая террор, обречена на провокацию в своих рядах, идо на нее обращено все внимание полиции, жандармерии и охраны. Эсеры отвечали, что террор не зависит ни от каких азефов, а существует, завивается и питается массовым движением.
Революционное затишье в империи после 1908 года было кажущимся. Хроника арестов и ссылок, тайные правительственные циркуляры, нервность полицейско-охранных служб, то тут, то там вспыхивающие волнения и протесты ясно говорили о росте недовольства в народе. Историки Партии социалистов-революционеров писали: «Трудовой народ взял террор в свои руки и, пользуясь им, наносил удар за ударом мелким и крупным, местным и центральным сатрапам в России. Во весь период русской революции террор шел впереди, как показатель накопленной народом революционной энергии, готовой прорваться наружу. Террор перестал быть делом отдельных личностей. Террор не есть средство, кем-нибудь выдуманное, кем-нибудь созданное для своих целей. Террористические нападения – это авангардные стычки народной армии, это ее боевой клич: «Прочь с дороги – революция идет!» Террор перестал практиковаться в России не по причинам провокации, а по более глубоким причинам, лежащим в психологии народа. И как только пройдет переживаемый момент застоя и народного молчания и наступит период подъема революционной волны, а он вот-вот наступит, террор явится опять, как один из методов борьбы, снова займет свое место в авангарде революции». Газеты публиковали перечень эсеровских террористических актов:
«В 1902–1903 году: Балмашев в Петербурге убил Сепягина, Качура в Харькове ранил Оболенского, Дулебов в Уфе убил Богдановича. В 1904 году: Сазонов в Петербурге взорвал Плеве. В 1905 году: Каляев в Москве взорвал великого князя Сергея, Дубинский в Одессе убил пристава Ольшевского, Сидорчук в Житомире убил пристава Куярова, Никифоров в Нижнем Новгороде застрелил начальника охранного отделения Грешнера, Бубстов в Уфе убил губернатора Соколовского, Куликовский в Москве застрелил градоначальника Шувалова, в Двинске, в Витебске, Кишиневе, Белостоке, Ростове, Гомеле застрелили приставов, Добровольский в Лубнах убил исправника, Собин в Ростове-на-Дону убил жандармского полковника Иванова, Дезерская в Могилеве ранила губернатора Клингенберга, Биценко в Саратове застрелила генерал-лейтенанта Сахарова, Катин в Тамбове убил вице-губернатора Богдановича, Власов в Самаре убил генерала Сергеева, Бушуев в Уфе ранил губернатора Кленовского. В 1906 году: Шпайзман и Школьник в Чернигове ранили губернатора Хвостова, Пулихов в Минске контузил губернатора Курлова, Спиридонова в Тамбове застрелила губернского советника Луженовского, Васильев в Пензе убил жандармского полковника Кандаурова, Измайлович в Севастополе ранила генерал-губернатора и адмирала Чухнина, в Смоленске убили жандармского полковника Гладышева, Бугачев в Твери застрелил губернатора Слепцова, Вноровский в Москве ранил генерал-губернатора Дубасова, в Екатеринославе застрелили генерал-губернатора Жолтоновского, Микаберадзе в Кутаиси ранил генерала Алиханова, Акимов в Севастополе застрелил Чухнина, Васильева в Петергофе убила генерала Козлова, Фролов в Самаре убил губернатора Блока, Костин в Чите застрелил жандармского полковника Городиченко, Коноплянникова в Петергофе застрелила генерала Мина, в Севастополе убили начальника жандармского управления Рогольда, Бодрицкий в Ташкенте застрелил прокурора Шарыгина, в Симбирске убили губернатора Старинкевича, Зефиров в Казани ранил вице-губернатора Кобеко, Коршун в Иркутске контузил генерал-губернатора Раннекампфа, Александров в Москве контузил градоначальника Рейнбота, в Полтаве застрелили генерал-губернатора Полковникова, в Феодосии ранили генерал-губернатора Давыдова, Березин в Петербурге в декабре ранил адмирала Дубасова, Бейм в Красноярске убил жандармского полковника Терещенко, Ильинский в Твери убил графа Игнатьева, через три дня в Омске убили генерал-губернатора Литвинова, через три дня Кудрявцев в Петербурге застрелил градоначальника Лауница, через три дня там же Егоров убил генерал-прокурора Павлова с думской кличкой «Убийца». В 1907 году: Бондаренко в Могилеве ранил полицмейстера Родионова, в Одессе застрелили полицмейстера Гесберга, Гитарман в Пензе убил губернатора Александровского и ранил полицмейстера Зарина, Яковлев в Моршанске застрелил генерал-губернатора Покотино, в Красноярске застрелили председателя военного суда Козловского, Васильев в Ярославле контузил губернатора Римского-Корсакова, в Астрахани убили начальника тюрьмы Прибыловского, Чериков в Одессе застрелил пристава Панасюка, в Чите застрелили начальника каторги Метуса, в Иркутске убили начальника тюрьмы Бородулина, Косотухин в Екатеринбурге застрелил начальника охранного отделения Пышкина, в Красноярске убили начальника тюрьмы Смирнова, в Александрове убили генерал-губернатора Алиханова, в Пятигорске убили генерал-губернатора Карангозова, в Тобольске застрелили начальника каторжной тюрьмы Богоявленского, в Самарканде застрелили пристава Вишневского, Рогозинникова в Петербурге убила начальника тюремного управления Максимовского, Левицкий в Вятке ранил губернатора Горчакова, Севастьянова в Москве ранила генерал-губернатора Гершельмана, в Кисловодске застрелили пристава Болдырева. В 1908 году: Федорова в Воронеже контузила губернатора Бибикова, Шишмаров в Тобольске застрелил начальника каторжной тюрьмы Могилева. С 1903 по 1909 год полицией были сорваны покушения на Победоносцева, Трепова, Римана, Дурново, Неплюева, Редигера, Щегловитова и великого князя Николая Николаевича.
Большую, даже колоссальную роль в приближении революции сыграли книги Бориса Савинкова о террористах, написанные в 1909–1914 годах – «Воспоминания террориста», «Конь бледный», «То чего не было», «Конь вороной», которые прочитали десятки и сотни тысяч человек в империи и Европе.
В начале Первой мировой войны, в 1914 году, из Партии социалистов-революционеров высказавшейся за ее поддержку, выделилось новое течение – левые эсеры, которые пошли на сотрудничество с социал-демократами Владимира Ульянова-Ленина, уже ставшими большевиками, за что были ими уничтожены в 1918 году. Сам Ленин принял сотрудничество с левыми эсерами, но активно боролся с Партией социалистов-революционеров во главе с Викторами Черновым и Зензиновым и Марком Натансоном, после 1917 года так же ставшего большевиком:
«Старинное народничество, подновленное модным европейским оппортунизмом (ревизионизмом, берштейнианством, критики Маркса), составляет весь оригинальный идейный багаж так называемых социалистов-революционеров. Они практически и теоретически противодействуют усилиям социал-демократов сплотить рабочих в самостоятельную политическую партию, стараясь, наоборот, удержать их в состоянии политически бесформенной массы, способность служить лишь орудием либеральной буржуазии».
Первая мировая война 1914–1918 годов, справедливо названная империалистической, закончила существование Российской империи. Население всех европейских государств – участников войны превысило полмиллиона человек, а в армии были мобилизованы семьдесят миллионов солдат, непосредственно воевали около тридцати миллионов воинов. В этой общемировой войне за торговые рынки Россия вполне могла бы не участвовать. В бойне Тройственного союза Германии, Австрии, Турции, Болгарии с Антантой – Тройственным согласием Англии, Франции, России, Италии и Румынии, за монополию на мировом финансовом и промышленном рынке Российская империя во главе с Зимним дворцом выступила как поставщик пушечного мяса, оттягивавшая на себя основные войска Германии и Австро-Венгрии.
К 1918 году главные участники Первой мировой войны-бойни потеряли убитыми, умершими от ран, пропавшими без вести, раненными, контуженными, отравленными газами и пленными: Германия – более семи миллионов человек, Франция – четыре с половиной миллиона, Англия – более трех миллионов, Россия – более семи миллионов солдат. Само собой, от войны выиграли Соединенные Штаты Америки, потерявшие около трехсот тысяч солдат и подтвердившие золотое правило: «От войны богатеет не тот, кто воюет, а тот, кто продает оружие воюющим».
Общие потери всех воевавших стран составили более десяти миллионов человек – столько же, сколько погибло во всех европейских войнах за предшествующую тысячу лет. За смерть миллионов людей заплатили своим существованием Германская, Австро-Венгерская, а заодно Турецкая империи. В феврале 1917 года в Российской империи тоже грянула революция.
В течение пяти февральских дней, 27 февраля 1917 года самодержавная монархия в России, наконец, пала, сметенное восстанием рабочих, к которым присоединилась армия. По официальным данным, в эти дни на улицах Петербурга, еще три года назад ставшего Петроградом, погибли тысяча триста восемьдесят два человека. Власть империи, ставшей республикой, перешла в руки буржуазного Временно правительства, ставшего во главе России до проведения Учредительного собрания.
Состав Временного правительства постоянно менялся, туда в качестве министров на короткое время вошли эсеры Чернов и Авксентьев, а в июле министром-председателем стал Александр Керенский, адвокат, по недоразумению также называвший себя социалистом-революционером. Социальная база Временного правительства, сначала огромная и всеобщая, почти мгновенно сузилась до минимума. В него постоянно входили представители многих партий, действовавших в соответствии с героями незабываемой басни Крылова «Лебедь, рак и щука». За полгода, с мая по октябрь 1917 года стало совершенно ясно, что Временное правительство не может руководить огромной страной. Двоевластие Временного правительства и Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов неизбежно вело к победе большевиков Ленина и социалистов-революционеров.
С марта по май 1917 года Партия социалистов-революционеров восстановила во всех губерниях свои комитеты, почти прекратившие работу во время войны. Новый центральный печатный орган партии «Дело народа» консолидировал разные группы эсеров, 25 мая проведших в Москве Третий съезд партии. Эсеры ничего не смогли противопоставить большевикам Ленина, ни взять, ни удержать власть, – в годы борьбы с самодержавием партия, уничтожившая более десяти тысяч чиновников, потеряла почти восемь тысяч своих лучших бойцов. Путь к власти в бывшей российской империи для большевиков был открыт и они не упустили свой шанс, за который до этого заплатили своими жизнями и кровью лучшие представители Российской социал-демократической рабочей партии.
25-26 октября в России, в Петрограде, произошла первая в мировой истории рабочая социалистическая революция, установившая диктатуру пролетариата во главе с большевиками Ленина, который за две недели до Октября заявил: «В феврале была революция пролетариата, крестьянства и буржуазии в союзе с англо-французским капиталом против царизма. Теперь грядет революция пролетариата и большинства крестьян, беднейшего крестьянства, против буржуазии, против ее правительственного аппарата, возглавляемого бонапартистом Керенским». Хозяйственная разруха, несусветная дороговизна и продовольственная катастрофа лета и осени 1917 года не устраивали никого из подданных, ставших гражданами. Предприятия массово закрывались, сырье и оборудование распродавались, жалование служащих упало вдвое по сравнению в 1916 годом. К октябрю 1917 года хозяйство страны зашло в тупик, а упрямое затягивание войны Временным правительством, сопровождавшееся массовой гибелью солдат на фронтах, совмещенное с попытками временных усмирить рабочих «костлявой рукой голода», привели к тому, что выдвинутый Лениным лозунг «Вся власть Советам» был реализован на революционной практике.
Кроме рабочих, Ленина и его партию поддержали крестьяне, шедшие и за социалистами-революционерами. То, что министром земледелия во временном правительстве был эсер, а народ землю так и не получил, дало выигрыш в российской деревне именно большевикам, а не социалистам-революционерам. Вся страна ждала от эсеров скорой Аграрной революции, а они предлагали ждать Учредительного собрания. Большевики еще летом 1917 года выдвинули лозунг немедленного захвата помещичьей земли крестьянством, в ответ, на который Временное правительство во главе с номинальным эсером Керенским послало в деревни карательные отряды. Эсеры быстро потеряли большинство в Советах, а большевики так же быстро взяли его в Советах рабочих, солдатских и крестьянских депутатов в Петрограде, Москве, всех промышленных центрах, в фабричных и заводских комитетах, профессиональных союзах.
Эсеры проиграли большевикам и в пятнадцатимиллионной армии, где с марта за социалистами-революционерами шли почти все «крестьяне в серых шинелях». Временное правительство и многие эсеры требовали продолжения войны, требовавшей кровавых солдатских жертв, разорения деревенского хозяйства и нищеты в крестьянских семьях. Большевики предлагали немедленно «воткнуть штык в землю», и комиссары Временного правительства своей военной агитацией быстро самым популярным словом в армии сделали слово «большевики», которые призывали немедленно перейти от войны на фронте к войне против помещиков и фабрикантов.
Горожане так же быстро проникались большевистскими лозунгами, требовавшими дать все народу здесь и сейчас. В июне 1917 года эсеры на выборах в Московскую городскую думу получили 60 % голосов, а большевики – только 10. В начале октября на выборах в районные Московские думы большевики получили 60 % голосов, а эсеры – только 10, и выборы были, безусловно, честными. Потеря влияния эсеров, бывшего подавляющим в начале Февральской революции, к октябрю 1917 года стало катастрофической. Стратегическая ошибка Виктора Чернова и руководства Партии социалистов-революционеров.
Войти в марте 1917 в несусветное Временное правительство, которое в силу коалиционности и не могло быть другим, привело к тому, что Партия эсеров, проделавшая большую часть кровавой работы по свержению самодержавия, потеряла шансы возглавлять страну и очень быстро сошла с российской исторической сцены, которую она столько долгих-долгих лет заливала своей и чужой кровью.
Многие эсеры стали требовать от Центрального комитета своей партии не сотрудничать с Временным правительством, чтобы совсем не потерять опоры в народе, но было уже поздно. Большевики, которых называли в оппозиции «школой живодеров» на многочисленных митингах стали называть эсеров «генералами без армий» и к середине октября 1917 года успешно раскололи бывшую империю на два непримиримых лагеря буржуазии и пролетариата, приготовившиеся к борьбе не на жизнь, а на смерть, – к борьбе за верховную власть в государстве.
К середине октября 1917 года в партии эсеров было около полумиллиона членов, а в партии – более трехсот тысяч, которые заявили, что «Мирный переход власти к Советам от Временного правительства невозможен!» Ленин с колоссальным трудом продавил в собственном Центральном комитете призыв к вооруженному восстанию, которое началось 24 октября 1917 года.
Временное правительство полностью потеряло поддержку в народе и не смогло собрать даже минимальные военные силы, включая даже казачьи полки. Оно вызвало в очередной раз войска с фронта, но они не прибыли. 24 октября большевики без выстрела заняли Петропавловскую крепость, вместе с арсеналом. Сто тысяч винтовок получили красногвардейцы и перешедшие на сторону Ленина солдаты Петропавловского гарнизона. Большевиков активно поддержали матросы Балтийского флота, одна не Кронштадт, а только Гельсингфорс, оттуда в Петроград пришел матросский эшелон.
В ночь на 25 октября Ленинцы взяли вокзалы, мосты, телеграфную и телефонную станции, правительственные здания и Зимний дворец, где заседало и заседало Временное правительство. Вооруженного отпора они не получили нигде, не считая желания небольшого отряда юнкеров отбить телефонную станцию. Временных министров блокировали в Зимнем, в десять часов утра 25 октября объявили России, что «Временное правительство низложено», в семь часов вечера 25 октября заняли Главный штаб, а в половине третьего ночи с 25 на 26 октября арестовали, наконец, временных министров. За двенадцать часов до этого на заседании Петросовета Ленин объявил: «Дело, за которое боролся народ, – немедленное предложение демократического мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий контроль над производством, создание советского правительства – это дело обеспечено. В России мы должны сейчас заняться постройкой пролетарского социалистического государства».
Около 11 часов вечера 26 октября открылся Второй съезд Советов, на котором из 648 делегатов большевиков было 338, больше половины, левых эсеров, поддерживающих большевиков – около 100. 200 правых эсеров и меньшевиков, огласив свои противоположные большинству съезда декларации, ушли в Московскую городскую думу, где вместе с Всероссийским Центральным Исполнительным комитетом мартовского созыва, Исполнительным комитетом крестьянских депутатов создали свой «Комитет спасения родины и революции». Большевики легко провели на Втором съезде Советов свои декреты о демократическом мире без аннексий и контрибуций, о передаче земли волостным земельным комитетам, утвердили правительство – Совет народных комиссаров под председательством Владимира Ульянова-Ленина, и избрали ВЦИК второго созыва из 101 члена, 62 большевиков и 29 левых эсеров. Большевики предложили им войти в состав правительства, но левые эсеры предложили созвать объединенное правительство из представителей всех социалистических партий, что большевиков справедливо не устраивало. Комитет правых эсеров и меньшевиков поддержку народа не получил и распался.
Большевики объявили, что будут объявлены выборы в Учредительное собрание народных депутатов, уполномоченных установить новый государственный строй, форму правления и конституцию России. Товарищи по большевистской партии спросили у Ленина «надо ли созывать Учредительное собрание?» и он ответил: «Надо, и поскорее. Но гарантия его успеха и созыва одна: увеличение числа и укрепление силы Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Организация и вооружение рабочих масс – единственная гарантия».
Уже 27 октября Совет Народных Комиссаров издал декрет о производстве выборов в Учредительное собрание 12 ноября 1917 года. Одновременно большевики начали широкое обсуждение идеи его роспуска, если оно не примет их программы. Основными принципами Учредительного собрания еще в марте 1917 года были всеобщее, равное, тайное и прямое голосование с двадцатилетнего возраста. Ленин прекрасно понимал, что борьбы за власть совсем не окончена, и весы истории качаются и еще не собираются останавливаться, и говорил своим товарищам и соратникам: «В период революции социалисты-революционеры приобрели заметное влияние среди некоторых слоев пролетариата, еще сохранивших некоторое связи с крестьянским хозяйством, и поэтому представляют для социал-демократов серьезного противника».
В конце ноября 1917 года IV съезд Партии социалистов-революционеров принял решение бороться с большевиками Ленина. В Петрограде был создан Союз защиты Учредительного собрания, в который вошли почти все революционно-демократические партии. Союз агитировал среди народа о передаче власти от большевиков к Учредительному собранию, издавал «Известия» и «Бюллетень», имел отделения в Москве, Самаре, Одессе, устроил две конференции, обращался с воззваниями к населению.
Учредительное собрание открылось 5 января 1918 года выступлением председателя ВЦИК Якова Свердлова, который зачитал «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа», которая требовала от депутатов признания власти большевиков и их декретов. Верные ленинцы впоследствии старались всеми силами стереть достоверные данные и саму память об Учредительном собрании. Но рукописи не всегда горят. Из 815 депутатов было избранно около 400 правых эсеров, 40 левых эсеров и только 175 большевиков. На открытии Учредительного собрания присутствовало около 400 депутатов, из которых 250 правых эсеров. Председателем собрания депутаты избрали идеолога социалистов-революционеров Виктора Чернова. Большевики даже не стали обсуждать с ним не только форму правления и новый строй, но просто вместе с левыми эсерами покинули собрание, которое потом разогнал ленинский караул – конвой. 6 января Совет Народных Комисаров издал декрет о роспуске Учредительного собрания, 7 января его утвердил большевистский ВЦИК, а 8 января попытался легитимизировать специально для этого собранный Третий съезд Советов. Российская социал-демократическая рабочая партия, она же Российская Коммунистическая партия (большевиков), она же Всесоюзная Коммунистическая партия (большевиков), она же Коммунистическая партия Советского Союза, получила власть бывшей Российской империи силой и поэтому правила почти три четверти столетия. Социалисты-революционеры с 1918 по 1921 год участвовали во всех событиях Гражданской войны в России, и получили от большевиков почетное наименование контрреволюционеров.
Левые эсеры активно поддерживали ленинцев, но к середине 1918 года РСДРП(б) перестала в этой поддержке нуждаться. Само собой, левым эсерам сразу же присвоили прозвище «мелкобуржуазных демократов», которые не приняли пролетарскую диктатуру. Тут же, в июле 1918 года, случился Левоэсеровский мятеж.
Группа социалистов-революционеров во главе с Марией Спиридоновой, Петром Прошьяном и Борисом Камковым отделилась от партии эсеров летом 1917 года. Они сразу же начали издавать свои газеты и журналы, рассылали и распространяли свои воззвания, но исторического времени у них было очень мало, и они не успели привлечь к себе «широкие массы трудящихся», как говорили о народе в начале XX века. Левые эсеры во многом соглашались с программой большевиков Ленина, но не во всем, и идеолог фракции, так и не успевшей стать партией, Борис Камков написал манифест «Кто такие левые социалисты-революционеры?», который стал активно распространяться по России:
«Весь трудовой народ знает, что Партия социалистов-революционеров, в отличие от социал-демократов, построила свою программу на защите интересов не только пролетариата, но и всего трудового крестьянства.
Давнишние стремления эсеров – слить воедино, в одну великую трудовую семью крестьян и рабочих, чтобы рабочие помогали крестьянам в их борьбе с помещиками, а крестьяне рабочим их борьбе с капиталистами. Как помещик купцу и фабриканту родной брат, так трудовой крестьянин рабочему кровный брат.
Строй, при котором не будет ни богатых, ни бедных, ни угнетенных, ни угнетателей, ни эксплуататоров, ни эксплуатируемых, где все будут жить единой трудовой братской общиной – артелью, такой социалистический строй должен быть по-нашему создан объединенными усилиями работников молота и тружеников сохи.
Партия социалистов-революционеров, чтобы сбросить иго самодержавия, пошла войной на царских опричников и сотнями казнила палачей Николая Романова. Она кровью лучших своих сыновей покупала свободу народу. Сотни членов Партии были казнены, тысячи замурованы в казематы, десятки тысяч сосланы в далекую Сибирь.
Партия социалистов-революционеров на своем знамени написала не только Волю, но и Землю. «Земля и воля» – вот святой девиз нашей партии. С этим девизом мы поднимали в 1903, в 1904 и 1905 годах восстания крестьян против помещиков, выкуривали дворян из их дворянских гнезд, передавали землю в пользование трудового крестьянства, то оно хорошо запомнило, кто его истинные друзья. Оно запомнило, что в тяжелую годину, когда за свободное слово, когда за правду сотские, пристава и исправники арестовывали, избивали и убивали, никто к нему не приходил на помощь, кроме Партии социалистов-революционеров.
Другие социалисты тоже желали добра крестьянству, но не приходили к нему не потому, что считали трудовое крестьянство мелкими буржуями, которые не стоят того, чтобы им говорили о светлом идеале социализма, так как «мужицкий череп» всей этой премудрости все равно не усвоит. Вот почему Партия социалистов-революционеров являлась единственной защитницей интересов трудового крестьянства. Наша земельная программа – единственная программа, приемлемая для истинных тружеников земли.
Чего хочет трудовое крестьянство?
Конечно, не того, чтобы уничтожить сегодня помещиков и кулаков, для того, чтобы через 10–20 лет они появились снова и закабалили бы трудовое крестьянство. Уничтожить раз и навсегда, на все времена помещиков и кулаков можно только одним способом: уничтожить частную собственность на землю, раскрепостить ее, сделать общенародным достоянием.
Но одного этого мало. Нужно сделать так, чтобы один крестьянин не обижал другого, чтобы не брал в пользование больше земли, чем он может обработать. Для этого нужно установить уравнительное землепользование. Такой справедливый порядок называется социализацией земли. Нет труженика сохи, который был бы против таких правил, который бы не говорил: «земля ничья», «землей имеет право пользоваться только тот, кто ее поливает своим потом». И никакие другие законы, которые хотели ввести социал-демократы: «национализация», «муниципализация», и как бы хитро они их не называли, не подходили трудовому крестьянству.
Все трудовое крестьянство стеной стоит за социализацию земли. Она выгодна не только трудовому крестьянству, но и пролетариату. Если не будет уничтожена частная собственность на земле, рабочий класс не сумеет, особенно в нашей крестьянской России, уничтожить частную собственность на фабрики и заводы, и будет вынужден еще сотни лет жить под игом капитала. Социализация земли – мостик от современного буржуазного общества к обществу социалистическому. Чудес в мире не бывает. Сразу не перескочишь из «царства необходимости», в котором человечество жило, в «царство свободы», в котором оно будет жить.
Верной защитой интересов рабочих и крестьян объясняется, что после падения самодержавия трудящиеся десятками и сотнями тысяч бросились под славные, залитые кровью знамена нашей партии, видя в ней единственную испытанную защитницу всего трудового народа, самую решительную, смелую и боевую партию революционного социализма. «Старый друг лучше новых двух», – говорили труженики земли и знать никого не хотели, кроме Партии социалистов-революционеров, вспоминая, как всегда стойко она защищала их интересы. Понятно, почему трудовое крестьянство не шло за социал-демократами.
Трудовое крестьянство, говорили социал-демократы, раньше должно потерять свою землю, сделаться батраками, и только тогда мы пойдем к нему с нашей проповедью, станем защищать его интересы. Только батраки, беднейшее крестьянство, говорили они, братья рабочим, только с ними мы можем иметь дело.
Взгляд на трудовое многомиллионное крестьянство, как на буржуазию, пусть и мелкую, так въелся в плоть и кровь социал-демократов, что до сих пор они не признают крестьянской земельной программы – социализации земли. Фракция большевиков лишь под давлением левых социал-революционеров последний раз голосовала за нашу аграрную программу. Не лежит близко к сердцу социал-демократа интерес крестьянина и ничего, видимо, с этим не поделаешь, дело давнишнее.
Не случайно Первый Всероссийский Съезд крестьянских депутатов, на который со всех концов нашей необъятной страны собрались поборники заветных крестьянских нужд и дум, почти единогласно признал программу Партии социалистов-революционеров своей крестьянской программой и поклялся защищать и проводить ее в жизнь. Целые деревни, волости, иногда уезды объявляли себя эсеровскими. Армия десятками тысяч приписывалась к Партии социалистов-революционеров. Крестьянская и рабочая Россия оказалась эсеровской.
«В самую жилу» истории, как выразился один рабочий на съезде, попала программа Партии. Она не была списана с программ, взятых у других народов, живущих в других условиях. Нет, она была известна давно, еще во времена «Народной Воли», как самая заветная, горем и мукой вспоенная, думушка-дума.
Вот в чем была сила Партии, вот в чем ее притягательность. В борьбе с нашей Партией были бессильны все. Идти против нее, значило идти против трудового народа, а это после революции никому больше не под силу.
Так обстояло дело в первые месяцы революции. Но скоро картина начала меняться.
Большой революционный прилив занес в нашу партию много случайных, чуждых ей элементов. Ряды стойких борцов за дело трудового народа пополнились обывателями, мещанами, связанными прочными узами со старым буржуазным строем, не способными беззаветно и решительно идти войной на буржуазию и дворянскую знать. Да и среди старых работников Партии нашлись люди, которые не выдержали великого испытания и в последние минуты дрогнули.
Вместо того чтобы использовать победу трудового народа, закрепить за ним все завоевания и окончательно взять власть и силу у буржуазии и помещиков, эти обывательские элементы под руководством группы, не устоявшей на славных постах, старых партийных работников – правых социалистов-революционеров, – начали политику соглашательства с буржуями и помещиками, начали с ними полюбовно править Россией. На деле это сказалось на том, что ни одно требование крестьян и рабочих не получило осуществления.
Первый Всероссийский Съезд Крестьянских Депутатов постановил всю землю с живым и мертвым инвентарем перевести в ведение земельных комитетов, а Исполнительный Комитет Совета Крестьянских Депутатов, руководимый правыми эсерами Авксентьевым, Гуревичем, Мартюшиным и другими, не только не осуществил этого крестьянского веления, но все время сознательно мешал проводить это постановление на местах, так как это не по вкусу буржуазной кадетской партии, с которой душа в душу жили правые социалисты-революционеры и их собратья меньшевики.
Когда местные советы крестьянских депутатов, руководимые настоящими социалистами-революционерами, которых назвали в отличие от правых левыми, все же начали прибирать землю к рукам, теснить господ помещиков, тогда Временное правительство, в котором были и правые социалисты-революционеры и меньшевики, начало излавливать наших товарищей и, как при царском режиме, пополнять ими тюрьмы.
Получилось так, что одни социалисты-революционеры, левые, берут у помещиков землю, а другие, правые, вместе с кадетами сажают первых в тюрьму. Ту между нами сказались различия по-настоящему.
Помещики уже сами не имели силы тащить социалистов-революционеров в тюрьму за то, что они честно служат народу, и для этого дела они стали пользоваться правыми социалистами, которые, войдя с ними в коалицию, на деле выполняли их барскую, помещичью волю. В.М.Чернов первое время пытался противиться этому, но на «селянского министра» скоро цикнули и он притих и стал тише воды и ниже травы. Селянский министр «и пикнуть не смел». Дело кончилось тем, что, в конце концов, буржуазия с ее верным другом Керенским, почуяв силу, выставила В.М.Чернова из министерства.
Еще задолго до революции крестьяне и рабочие сообразили, что война навязана им буржуазией, что богачи разных стран дерутся из-за наживы, а у мужиков чубы трещат. Трудовой народ понял, что враг ему не немецкий или австрийский рабочий и крестьянин, а богачи, как собственные, так и чужеземные, которые вызвали кровавую человеческую бойню. Наш народ требовал мира, конечно, мира честного, без аннексий и контрибуций, с правом народов на самоопределение. Правительство Керенского, которое поддерживали правые эсеры и меньшевики, продолжало империалистическую войну и слепо, как царское правительство, выполняло волю французских, английских и американских богачей.
Мы заявили, что хотим мира без побежденных и победителей, а «союзники» нам нагло заявляли, что будут воевать до победного конца, то есть без конца, и, тем не менее, мы с ними не порвали, а плелись за ними, связанные царскими договорами.
Левые социалисты-революционеры требовали разрыва с союзниками, если те не присоединятся к нашей платформе мира, требовали немедленного перемирия на всех фронтах с тем, чтобы сейчас же попытаться установить мир. Вместо этого правительство Керенского – Церетели – Чернова начало 17 июля наступление по приказанию английских и французских генералов и этим затянуло войну и помешало рабочим и крестьянам Австрии и Германии бороться за мир в своих странах.
Тогда левые социалисты-революционеры подняли вместе с большевиками компанию против наступления, называя его преступлением перед народом, но за это Керенский приказал их арестовать.
Левые социалисты-революционеры, желая совершенно освободить фабрики и заводы из-под власти буржуазии требовали в виде первой меры введение рабочего контроля над производством. Правые эсеры боролись с этим требованием, говоря, что рабочие не справятся с таким сложным делом, чем фактически помогали фабрикантам и заводчикам в их злом эксплуататорском деле.
По всем вопросам левые социалисты-революционеры стойко защищали интересы трудящихся масс, рабочих и трудовых крестьян. Правые же эсеры говорили о трудовом народе, но по существо творили дело буржуазии. Октябрьский переворот окончательно выяснил положение. Левые социалисты-революционеры вместе с большевиками оказались на одной стороне баррикад, там, где были рабочие, солдаты и крестьяне. Правые же эсеры оказались по другую сторону баррикад, там, где были юнкера, офицеры и контрреволюционная буржуазия. Так было в Петрограде, где мы шли против казаков, которых вел Керенский на усмирение, а правые помогали Керенскому и слали телеграммы в армию, чтобы она ему помогала. Так было в Москве, где командующим советскими войсками был левый социалист-революционер Саблин, а организатором юнкеров и белой гвардии, которые расстреливали советские войска, – правый эсер Руднев.
Чем это объяснить?
По-нашему, дело было в том, что правые социалисты-революционеры изменили своей программе. Они были способны свергнуть самодержавие, они были готовы принять участие в той программе – минимум, где положение рабочих и крестьян улучшается за счет помещиков и капиталистов, но они оказались совершенно не способными осуществить вторую часть программы – максимум, то есть в корне уничтожить всякий гнет и эксплуатацию, уничтожить классовое общество, установить царство труда и социализма.
Вот почему, когда рабочие и крестьяне устроили вторую революцию уже во имя полного раскрепощения труда, правые социалисты-революционеры отвернулись от народа, а, следовательно, и от левых социалистов-революционеров, которые всегда были с народом, честно выполняя не на словах, а на деле программу Партии социалистов-революционеров.
Мы, левые социалисты-революционеры, объявили смертельную войну буржуазии, и в этой схватке столкнулись и с теми, кто называл себя социалистами-революционерами. Товарищи рабочие и крестьяне поняли наши расхождения, наши разногласия, и во всех трудовых коллективах, в советах рабочих, крестьянских и солдатских депутатов все те, кто раньше называли себя просто социалистами-революционерами, сейчас называют себя левыми социалистами-революционерами, и на вопрос кто они, отвечают: все истинные сторонники социализма и революции настоящие социалисты-революционеры, те, кто стойко защищают интересы трудового крестьянства и пролетариата.
Кто сейчас стоит за правых социалистов-революционеров? В городе – мещане, чиновники, обыватели, в деревне – крестьянские кулаки.
Кто стоит за левых социалистов-революционеров? Часть пролетариата, которая считает трудовое крестьянство своими родными братьями, и почти все трудовое, социалистическое крестьянство.
Все, кому дороги интересы трудящихся, все кто за социализацию земли, все кто за социализм, все, кто верит не только в пролетариат, но и в трудовое крестьянство – все в ряды Партии левых социалистов-революционеров!»
К лету 1918 года большевики поняли, что власть в бывшей Российской империи удержат. Количество белогвардейцев, пытавшихся у них отнять верховную власть, было в разы меньше, чем красноармейцев Ленина и проблема окончания Гражданской войны, кровавой и беспощадной, была чисто технической. К лету 1918 года большевикам больше не нужны были соратники, а только безгласные исполнители, готовые умереть по любому, даже невменяемому зову родной партии. Из всех революционно-оппозиционных партий соратниками большевиков были только левые эсеры.
11 июля 1918 года Совет Народный Комисаров во главе с Владимиром Лениным выпустил Декрет «Об организации деревенской бедноты и снабжении ее хлебом, предметами первой необходимости и сельскохозяйственными орудиями». Созданные по всей России комитеты деревенской бедноты, комбеды, начали борьбу с работящими и зажиточными крестьянами, которых стали называть кулаками. Комбеды забирали у них инвентарь, хлеб, даже землю и перераспределяли среди всех деревенских жителей, ссоря их на десятилетия. По всей стране проводилась политика продразверстки, обоснованная Гражданской войной, и грабежи крестьян, у которых хоть что-то было, шли повсеместно. Верные ленинцы объявили главной фигурой в деревне крестьянина-середняка с наделом в десять гектаров, и начали антикапиталистическую и противокулацкую социалистическую революцию в деревне, сопровождавшуюся миллионами трупов и законченную только в 1930 году. С 1918 года большевики стали называть свои колоссальные жертвы «ошибками» и «перегибами», называя, как и Зимний дворец до них зло добром, а черное белым.
Подробности уничтожения большевиками левых эсеров достоверно неизвестно, поскольку документы массово фальсифицированы, а свидетели еще более массово уничтожены. Партия социал-демократов-большевиков, без всяких комплексов называвшая себя партией победившего пролетариата, распространяли и распространяли по бывшей империи, ставшей Российской Советской Федеративной социалистической Республикой документы и материалы о своих бывших соратниках, оттачивая ставшие лицом ленинской партии приемы провокации, информационно-психологической борьбы и искусства политической интриги:
«Буржуазно-демократическая фракция социалистов-революционеров противодействовала теоретически и практически усилиям социал-демократов сплотить рабочих в самостоятельную политическую партию, стараясь, наоборот, удержать их в состоянии политически бесформенной массы, способной служить лишь орудием либеральной буржуазии. Они, социалисты-революционеры, особенно вредны тем, что под маской социализма преследуют буржуазные тенденции. В ходе Великой Октябрьской социалистической революции они выродились в буржуазных контрреволюционеров.
Последыши народников, левые эсеры, вместе с левыми коммунистами и изменником, шпионом и обер-бандитом Троцким и его группой подняли мятеж против Советской власти. Но массы за ними нет пошли. Потерпев поражение в своей авантюристской тактике захвата власти, эсера, как правые, так и левые, скатились в лагерь буржуазно-помещичьей революции. Они организовали контрреволюционные кулацкие восстания, заговоры, активно помогали интервентам и контрреволюции вести борьбу с Советской властью, проводили вредительскую и шпионскую работу.
Необходимо решительно и окончательно разорвать со всеми мещанскими идеями и теориями, с идеями старого русского крестьянского социализма вообще, потому что они так выдохлись, что потеряли всякую цельную теоретическую основу, опустившись до жалкого эклектизма, до самой дюжинной культурническо-оппортунической программы».
Посчитав, что с такой аргументацией они разгромили эсеровские теории, большевистские идеологи на всякий случай объявили Чернышевского меньшевиком, а Желябова большевиком, потом все пересмотрели и объявили, что все оппозиционеры, или те совершенно не виновные ни в какой политической деятельности граждане, они же обычные люди, связывавшие большевизм с народниками и их наследниками эсерами, совершали антипартийные вылазки:
«Злейшие враги народа, партии и Советской власти, правотроцкистские реставраторы капитализма, фашистско-националистические организации, вступившие на путь измены и предательства родины, эти презренные банды заимствовали из арсенала народничества террористические и заговорщицкие средства и методы борьбы, использовали индивидуальный террор в контрреволюционных целях. Агенты фашизма, презренные предатели родины, потеряв всякую почву под ногами, не имея ни какой поддержки трудящихся масс, объединились в единую банду шпионов, диверсантов и убийц, поставив своей целью свержение Советской власти и реставрацию капитализма. Жалкие эпигоны народничества, именовавшиеся социалистами-революционерами, разгромленные партией Ленина-Сталина в ходе борьбы за утверждение диктатуры пролетариата и построения социалистического общества, закончили свой бесславный путь в поганой яме контрреволюции, и сошли с исторической сцены».
Точно такие же слова, но не огульно, а заслуженно, верные ленинцы могли бы сказать о себе в 1991 году, когда позорно и кроваво, навалив горы и горы трупов, закончили свой путь в поганой яме истории. Дорога в никуда для них шла и через июль 1918 года.
Конфликт-восстание левых эсеров и большевиков, вызванный комбедами и Брестским миром, продолжался в Москве два дня, 6–7 июля 1918 года, во время заседания V Съезда Советов. Поняв, что на съезде, где преобладали большевики, не пройдет ни одна левоэсеровская резолюция, товарищи Марии Спиридоновой их центрального телеграфа отправили по России воззвание с призывом их поддержать. Это было квалифицировано большевиками, как захват телефонной и телеграфной станций. То ли эсер, то ли большевик Яков Блюмкин неизвестно по чьему приказу обманом проник в немецкое посольство и застрелил германского посла Мирбаха. Большевики квалифицировали это как провоцирование новой войны с Германией, которая, впрочем, не началась. По приказу Ленина, все руководство партии левых эсеров, находившееся на Съезде, было арестовано, а контролировавшиеся ними войска были расстреляны орудийным огнем интербригад, в основном латышей, так как другие воинские части убивать товарищей не стали. Все руководство левых эсеров судили, приписали им организацию восстаний почти в тридцати городах, во главе, конечно, с Борисом Савинковым, действовавшим по заданию, естественно, интервентов. Впоследствии, видный большевик В.Д.Бонч-Бруевич написал, постоянно проговариваясь как большевики представляли себе Левоэсеровский мятеж:
«Левые эсера на Съезде Советов, точно сорвавшись с резьбы, метались за кулисами сцены Большого театра, были нервно настроены и доходили почти до истерики. Левый эсер Камков, взял слово и стал, подобно расквасившееся истеричке, изрыгать бессмысленные ругательства по адресу немцев. Атмосфера за кулисами до того нагрелась, что каждую минуту можно было ожидать схватки (эсеров было в десять раз меньше большевиков – авт.). Эсеры, не стесняясь, ругательски ругали Советскую власть и ее представителей, и коммунистическую партию. Наши рабочие, в свою очередь, крыли эсеров, отмечая их авантюризм, словоизвержение, фразерство и мелкобуржуазные стремления.
Я обратился к Ленину, тот написал записку Спиридоновой, которая, жеманно улыбаясь, пошла за кулисы, долго там вела разговоры, и часть шумевших, с ругательствами по адресу большевиков, ушла из театра. В воздухе пахло порохом, возбужденность царила всюду, конфликт назревал.
Эсеры, конечно, просчитались и понесли возмездие в недалеком будущем. Мы тот час привели Кремль в боевое положение, везде усилили охрану, проверку пропусков, назначили две тройки коммунистов из гарнизона и членов ВЧК, которым поручили проверить всех жителей Кремля по их партийной принадлежности. В гарнизоне оказалась небольшая группа левых эсеров. Мы их интернировали внутри Кремля и установили за ними надзор.
Я тот час же телефонировал Подвойскому о желании Владимира Ильича, чтобы войска Московского гарнизона были бы наготове, и просил выслать по городу патрули и немедленно организовать разведку, хорошенько прощупав настроение красноармейцев.
Я сказал Владимиру Ильичу, что Дзержинский арестован в отряде войск ВЧК. Владимир Ильич, нельзя сказать побледнел, а побелел. Это бывало с ним тогда, когда его охватывал гнев или нервное потрясение, при весьма неожиданных обстоятельствах. Он распорядился вызвать всех наркомов на экстренное заседание Совнаркома, а я передал телефонограммой приказ Владимира Ильича атаковать взбунтовавшийся полк ВЧК Попова, добившись или его сдачи, ил полного уничтожения с применением беспощадного пулеметного или артиллерийского огня.
В городе настроение становилось напряженным, в некоторых местах патрули враждебных сторон стояли друг против друга. Улицы опустели, почти ни кто не решался выходить. Наступила ночь. Я отправился по поручению Ленина проверять караул, осматривать и проверять весь Кремль. Усиленные караулы все были на местах, весьма бдительны и крайне придирчивы во всем. Утомленные комиссары дремали в креслах и на диванах. Начало светать. Мы все пошли по Кремлю и поднялись на стены. Владимир Ильич пристально вглядывался туда, где, как можно было предполагать, засели эсеры, точно хотел разглядеть и их, и наши войска, уже подступавшие к этому району. Наконец, что-то грохнуло и пропало в предрассветной тишине и больше не звука. Владимиру Ильичу было вручено донесение о том, что эсеры в беспорядке бегут, что мы занимаем дома, где они было укрепились.
Необходимо было немедленно принять меры к окончательному уничтожению этих новоявленных контрреволюционеров, к полному их разгрому и задержанию всех, кого только будет возможно. Прежде всего, я передал в ВЧК телефонограмму Владимира Ильича бросить все возможные силы по следам бежавшего отряда Попова, немедленно разоружая задержанных и доставляя на грузовых автомобилях во внутреннюю тюрьму ВЧК, а оружие сдавать в цейхгауз ВЧК. Лучшие силы ВЧК были направлены на обыски всех квартир, где только можно было предположить, что эсеры могли ночевать. Войскам, конечно, был отдан приказ преследовать по пятам бежавших, значительное количество которых было задержано.
Фарс, перешедший в трагикомедию, заканчивался. Наши войска вскоре были отозваны в казармы. Милиция и ВЧК довершали разгром новоявленных бунтарей. Левые эсеры были совершенно раздавлены как мятежники».
Создав на пустом месте заговор, большевики, используя богатейший опыт охранных отделений империй, за несколько дней стерли с лица земли своих многолетних соратников по революции. Одно за другим выходили из печати правительственные сообщения: «Контрреволюционное восстание левых эсеров в Москве ликвидировано. Левоэсеровские отряды обращаются в самое постыдное бегство. Отдано распоряжение об аресте и разоружении всех левоэсеровских отрядов и, прежде всего, об аресте всех членов Центрального комитета партии левых эсеров. Оказывающих вооруженное сопротивление при аресте – расстреливать на месте. Арестовано несколько сот участников контрреволюционного мятежа. Все до единого члены левоэсеровских отрядов должны быть обезврежены».
Владимир Ульянов-Ленин, само собой, заявил, что «капля крови рабочих и крестьян нам должна быть дороже десятков тысяч голов членов буржуазно-дворянских правительств и их классовых союзников». Сотни тысяч человек, в основном виновных только в факте своего рождения. Историки утверждают, что после первой мировой и гражданской войн, в которых полегло почти двадцать миллионов человек, верные ленинцы с 1918 по 1924 год убивали по миллиону человек ежегодно.
В июне 1922 года в Верховном трибунале, в Москве состоялся процесс социалистов-революционеров, ставший предвестником убийственных сталинских процессов тридцатых годов. В лице тридцати трех социалистов-революционеров большевики судили всю эсеровскую партию. Обвинение содержало «организацию вооруженной борьбы против советской власти в течение всей гражданской войны, изменнические отношения и вооруженную помощь враждебным советской республике державам, находившимся с ней в состоянии войны, убийства и покушения на ряд представителей Советской власти, экспроприации и подрывную работу».
В защиту социалистов-революционеров выступили все демократические страны и организации Европы. Второй Интернационал прислал защищать эсеров видных идеологов революции К. Либкнехта, Э.Вэндервельде и К.Розенфельда. Большевики инспирировали выступления рабочих, требовавших «сурового наказания для врагов Советской власти». Двенадцать выдающихся членов ЦК Партии социалистов-революционеров были приговорены к расстрелу. После нескольких томительных дней Всесоюзный Центральный Исполнительный комитет в лучших традициях Зимнего дворца, приостановил исполнение приговора на неопределенный срок. Большевики провели свой первый преступный процесс в ставшей для них обычной манере отсутствия морали. Двадцать лет руководители Партии социалистов-революционеров во главе с Марией Спиридоновой продержали в застенках, и в начале Великой Отечественной войны, летом 1941 года, расстреляли.
Летом 1918 года в Партии левых социалистов-революционеров находилось более шестидесяти тысяч активных членов, их газеты «Земля и воля» и «Знамя труда» читали сотни тысяч человек. Поддержка левыми эсерами большевиков сорвала реальную попытку Партии социалистов-революционеров повести за собой имперской крестьянство, десятки миллионов человек. Левые эсеры вместе с большевиками во ВЦИК и Совет Народных Комиссаров, получив посты наркомов земледелия, юстиции, почты и телеграфа, городского и местного управления, по делам республики, без портфелей. Левые эсеры активно и очень эффективно строили Красную Армию, подавляли антибольшевистские восстания, поддержали большевиков на Учредительном собрании и на Третьем Всероссийском Съезде Советов. За все это большевики их убили.
Часть рядовых членов Партии социалистов-революционеров, в виде «народников-коммунистов» и «революционных коммунистов», перешли к большевикам, за что позднее были, конечно, расстреляны. Часть левых эсеров-террористов ушла в подполье, на нелегальное положение. Именно они массовым тиражом в 1922 году выпустили брошюру «Кто такие социалисты-революционеры и за что их судили коммунисты»:
«Ни в коммунистическом рае, что раньше устраивали большевики, ни в том, что они устраивают сейчас, нет ничего похожего на то, за что ты, трудовой народ, боролся все долгие годы.
Нет воли и свободы, а без них и земля не в радость, не впрок, вместо хлеба – нищета и кабала, вместо царства труда – власть разбоя, вместо счастья – море крови и слез.
Снова громко звучит голос Партии социалистов-революционеров:
«Не милостью белых или красных царей-благодетелей, а только в борьбе обретешь ты право свое. Вперед же! За землю и волю, за Учредительное собрание!
Лицом к лицу стоят большевики-коммунисты и Партия социалистов-революционеров. Разные у них цели, разные пути.
Социалисты-революционеры борются за власть народа, за его свободу, за равенство, за социалистическое устройство жизни. Большевики идут против, против интересов труда, за кабалу рабочего люда. Они стремятся, во что бы то ни стало удержать власть для себя. На разных путях стоят большевики-коммунисты и социалисты-революционеры – вот почему неизбежна война между ними. В большевистских тюрьмах уже долгие годы томятся члены Центрального комитета Партии социалистов-революционеров, люди, всю свою жизнь проведшие в борьбе за счастье трудящихся, долгие годы страдавшие на царской каторге, не раз глядевшие смерти в глаза. Над ними-то и устроили народные палачи и грабители комедию суда. Их судили за то, что они не изменили трудовому народу, за то, что не захотели вместе с большевиками обманывать и грабить его.
Большевики грозили расстрелом старым борцам социалистам-революционерам, но обещали даровать им жизнь, отпустить на свободу, если они откажутся от борьбы за свободу и счастье трудового народа. С презрением и гневом наши товарищи отказались от подлого предложения палачей и были приговорены к расстрелу.
Но не привели коммунистические палачи в исполнение своего приговора – Советская власть объявила приговоренных к смерти борцов за народное дело своими заложниками. Большевики обещают пощадить их и отпустить на свободу, если Партия социалистов-революционеров прекратит свою деятельность. И их угрожают расстрелять, если Партия будет ее продолжать.
Народ! Только в борьбе обретешь ты право свое. Но не отдельными выступлениями, налетами, убийствами, а общим и дружным натиском ты добьешься лучших, справедливых порядков. Объединяйся вокруг Партии социалистов-революционеров, вступай в ее ряды для дальнейшей борьбы за лучшую светлую жизнь без гнета и крови, без слез и насилия – за свободу, за власть народа, за Учредительное собрание, за счастье, за социализм!
Прочитай и передай другому».
Большая часть Партии социалистов-революционеров во главе с Виктором Черновым и Владимиром Зензиновым успели уйти за границу. Очевидно, они почти закрыли собой первую войну эмиграции из большевистской России – массовое, двухмиллионное переселение, отъезд, вызванное политическими, религиозными, экономическими, социальными, культурными причинами.
Первым русским политическим эмигрантом был князь Андрей Курбский, ушедший в 1564 году в Литву, спасая свою жизнь геройского воина от маньяка на царском троне Ивана Ужасного, введшего в стране убийственную опричнину. Иван Тургенев, знавший и не донесший на своих товарищей-декабристов, за это в 1825 году был приговорен к вечной каторге, но поскольку во время суда находился за границей, то остался навсегда в Европе. Во время правления Николая I, «человека с оловянными глазами», эмиграция значительно увеличилась. К А.Герцену и Н.Огареву быстро присоединились П.Лавров, Г.Плеханов, П.Ткачев, П.Кропоткин и еще сотни и тысячи народников, оппозиционеров, народовольцев. После Первой русской революции 1905 года за границу эмигрировали уже десятки тысяч ее участников. Главными эмигрантскими центрами с начала XIX века стали Лондон, Париж и Женева.
Эмигрантская жизнь была тяжела всегда и, прежде всего, зависела от отыскания работы, особенно при плохом знании иностранных языков. Русские эмигранты организовывали кассы взаимопомощи – партийные, внепартийные, межпартийные, фракционные, организовывали библиотеки, лучшей из которых стала знаменитая Тургеневская, читали лекции во многих европейских и американских городах. Огромную роль в победе революции в России сыграла эмигрантская литература – «Полярная звезда», «Колокол», «Вперед», «Набат», «Знамя труда», «Искра», «Социалист», «Пролетарии», тысячи и тысячи брошюр, десятки тысяч листовок и прокламаций, в миллионах экземплярах читавшихся в империи.
Знаменитая белая эмиграция началась после Февральской революции 1917 года, когда за границей остались многие царские дипломаты, уехали члены императорской фамилии, чины полиции и охраны, жандармерии, боявшиеся справедливого народного возмездия за свои преступления, многие богатые люди, понимавшие, что за февралем неизбежно последует октябрь.
После Октябрьской революции эмиграция из России приняла массовый, миллионный характер. Страну покидали офицеры Краснова, Алексеева, Корнилова, Деникина, Юденича, Колчака, Врангеля, Скоропадского, сотни тысяч богатых интеллигентов, большая часть дворянства, богатых землевладельцев, промышленников, торговцев, специалистов по бюджетному воровству, аристократов, монархистов, членов оппозиционных партий. Эмигранты оседали в Европе, на Балканах, в Чехии, Германии, Франции, в Китае.
Социалисты-революционеры осели, в основном, в Париже и Праге, где издавали газету «Дни» и журнал «Воля России». Чернов с товарищами организовали «Административный центр с Военным отделом, целью и назначением которого стала подготовка комбинированного выступления против большевиков извне и изнутри, с помощью повстанческого движения. «Административный центр» имел отделения в Хельсинки, Таллинне, Риге, Варшаве, Праге и Стамбуле. Эсеры активно участвовали в отчаянном Кронштадском восстании 1921 года, но перебросить туда свои вооруженные формирования не успели. Благодаря деятельности возглавляемых выдающимся революционером Феликсом Дзержинским карательных Всероссийской Чрезвычайной Комиссии и Государственного Политического Управления белая эмиграция была развалена изнутри. Многолетний, но не справившийся с управлением руководитель Партии социалистов-революционеров Виктор Чернов писал в Россию из эмигрантского далека:
«Бывают эпохи, близкие кануны мировых драм, когда их предчувствием полна вся атмосфера. Еще нет ослепительного фейерверка событий, когда еще много времени для того, чтобы подготовиться к встрече грозы. Но уже волна неслышного внутреннего подъема народной и общественной энергии властно завладевает своим течением всех и вся. Это эпоха когда все революции стягиваются на сторону народной пословицы: «Резвенький и сам набежит, а на тихонького бог нанесет».
«Рекрутский набор» революции в такие эпохи идет успешнее всего, но зато количеству, может быть, не так соответствует качество. Там, где на стороне нового движения стоит и могучая в человечестве стихия стадности и поверхностного люда, и даже заглядующий вдаль авантюристический карьеризм, там стан «чарующих движения воды» получается слишком пестрый. Будущие перемены и превратности судьбы произведут в нем свой «отбор».
До конца боролся с верными ленинцами Борис Савинков, мастер ужасного спорта – охоты на людей. Проработав всю Первую мировую войну военным корреспондентом, в феврале 1917 года он вернулся в Россию, пытаясь повернуть историю Партии социалистов-революционеров, которую совершенно справедливо назвали «неразрешимой загадкой русской революции». Он быстро увидел, что руководство эсеров, количество которых в 1917 году теоретически колебалось в пределах миллиона человек, аморфно, вяло, и непоследовательно в выполнении даже собственной программы. Смелый и деятельный Савинков печатал в эсеровской газете «Голос народа»: «На десять человек, которые делают, в Петрограде есть сотни и тысячи, которые говорят и говорят всегда: утром, вечером, в три часа ночи, и от этих разговоров болит и кружится голова, расшатывается и теряется вера. В России хорошо умеют заговаривать любую, самую плодотворную идею до абсурда. Не взбунтовавшиеся ли мы, на самом деле, рабы? Достойны ли мы свободы?»
Савинков почти в одиночку организовал Корниловщину, пытаясь унять бесконечную правительственную говорильню, понимая, что вслед за ней очень быстро придет Ленин, которого уже называли «думающая гильотина»: «Сложно и нелегко, но все-таки я пришел к своей заветной цели – очистительной русской революции, у которой сейчас есть только один недостаток – это Керенский». Позднее начальник Белой гвардии Антон Деникин писал: «Савинков мог идти с Керенским против Корнилова и с Корниловым против Керенского, холодно взвешивая соотношение сил и степень соответствия их той цели, которую преследовал. Он называл эту цель спасением родины». Сам Савинков говорил: «Временное правительство стало перед двумя опасностями: большевики с подготовленным взрывом анархии и оставшаяся от царского времени живая и деятельная реакция. Керенский надеялся, что эти «дети монархии» понимают, что большевистская монархия – это гибель для всех. А она, эта анархия, уже ломилась в двери России. Все мы босиком ходили по битому стеклу, не чувствуя боли своих окровавленных ног. Это были дни всеобщего безумия, когда взбесившаяся обезьяна играла на рояле, вырывая из него клавиши и струны. Было страшно, потому что никто не знал, куда бросится обезьяна, покончив с роялем».
Савинков руководил нападением казаков Краснова на Петроград в конце октября 1917 года, но у большевиков было намного больше войск и все было быстро закончено под Гатчиной. Савинков прорвался на Дон к генералам Алексееву, Каледину, Корнилову и Деникину. Он говорил им: «Совершенно невозможно бороться против большевиков, не опираясь на крестьянство, что настоящая Россия в огромной степени – крестьянство. И надо бороться с Лениным, защищая интересы крестьянства, иначе борьбы закончится неудачей». В ответ он услышал: «Время демократии прошло, наступило время буржуазии и казаков». Савинков вернулся в Петроград и Москву, где создал тысячную подпольную офицерскую организацию. Пять тысяч офицеров «Союза защиты Родины и Свободы» действовали в тридцати российских городах.
Савинков мотался по городам и весям бывшей империи, готовя антибольшевистский переворот и его охранники стреляли по задерживающим его патрулям из револьверов, постоянно находившихся прямо в рукавах шинели. Летом 1918 года Савинков поднял восстание в Поволжье, но большевиков было намного больше, и его офицерские группы продержались в городах меньше месяца. Переодетого Савинкова арестовывали красные и водили на расстрел измученные красными крестьяне. Савинков поднимал их на антибольшевистское восстание и выслушивал ответы:
«Россию уничтожают? Уничтожают. Церкви грабят? Грабят. Вас расстреливают? Да. Хлеб отбирают? Да. Почему же вы не восстаете? Ты на фронте, в боях был? Был. Какой же бой без артиллерии? Это была правда».
Видя, что большевики кроваво побеждают, Савинков с отчаянием вступил рядовым в отряд полковника Каппеля, совершавший рейд по большевистской территории. Он активно участвовал во многих боях, но не долго, поскольку Каппель погиб, а большевики быстро взяли Казань, Симбирск, Самару, расстреляли Колчака и ликвидировали Сибирский фронт. Савинков выехал в Европу, где вел переговоры со странами Антанты о помощи генералу Деникину. Савинков писал командиру Добровольческой армии: «Я преклоняюсь перед Вашими подвигами, но смущен их безрезультатностью. Сила большевиков не в мощи их армии, а в слабости тех, кто с ними борется».
Борис Савинков понимал, что белым наступает конец. В начале 1920 года по приглашению польского генерала Юзефа Пилсудского он выехал в Варшаву. Он собрал там офицерские отряды в тридцать тысяч штыков. В Крыму еще держался Врангель с остатками Добровольческой армии, но Пилсудский запретил Савинкову вступать с ним в союз: «Соглашение между Пилсудским и Врангелем невозможно, потому что Пилсудский не считает Врангеля достаточно авторитетным». Вместе с отрядом генерала Булак-Балаховича Савинков совершил набег на Беларусь и закончил свою деятельность на благо Белогвардейщины: «После Октябрьского переворота я думал: «Это захватчики власти, народ не с ними. У большевиков развал, бандитизм, убийства, беспорядок, у белых будет порядок, дисциплина, идейность, не будет убийств. Все оказалось глубоко неверным».
В Европе Савинков создал «Информационное бюро» и продолжал действовать против большевиков. Он быстро, в 1921–1922 годах написал книги «Моя борьба с большевиками» и «накануне новой революции»:
«Есть леса, есть партизаны, есть поднимающееся русской крестьянство. Лучше умереть с оружием в руках, чем признать власть коммуны, отречься от родины, и примериться с поруганием свободы. Наша матушка Россия таинственна. Чем хуже, тем ей лучше. Ей не доступен язык ума. Она понимает только нагайку и наган. Мы теперь с ней разговариваем только на этом языке, теряя последние признаки гнилых, мыслящих русских интеллигентов. Чтобы победить «красных», нудно сначала победить «белых». Савинков писал и писал призывы у крестьянской революции, выступал против династии Романовых, говорил, что «сам черт сломит ногу в русском буреломе», что Россия должна стать Конфедерацией: «Я знаю, что революция крестьян и казаков стоит в России на пороге расцвета. Я верю, что в результате этой революции Россия, страна помещиков, сегодня коммунистов, завтра станет страной мелких частных собственников, где не будет ни царя, ни наместника, ни комиссаров, ни Совета, ни Чрезвычайной комиссии, – страной свободной, сильной и богатой».
Савинков учредил в Варшаве «Народный союз защиты Родины и Свободы», в который вошли русские, украинские, белорусские борцы с большевизмом. Он заявил, что в борьбе красными хороши все средства и он, Борис Савинков, сметет Советскую власть. Он работал так, что ВЧК занималась четь ли не только его агентами в России, а Совет Народных Комиссаров послал дипломатическую ноту Пилсудскому, требуя выслать Савинкова из Польши.
Борис Савинков сам уехал в Париж. Он встретился с Бенито Муссолини, который подарил террористу свою книгу. Савинков назвал его фигляром от политики. Он не раз вел переговоры с Черчиллем, Масариком, Бенешем. Савинков пишет и публикует повесть «Конь вороной»: «Вы, коммунисты, обещали «мир хижинам и войну дворцам». Вы жжете хижины и пьянствуете во дворцах. Все как прежде, как при царе, и нет ни какой коммуны, а только обман и звонкие фразы, и поголовное воровство».
В 1922 году Владимир Ульянов-Ленин приказывал своим верным ленинцам «расширить применение расстрелов» за все и вся, за пассивное отношение к Советской власти, за неуплату налогов. Перед уходом из политики в 1922 году Ленин заявил: «Террор нужно узаконить принципиально, формулировать как можно шире. Террор это средство убеждения». Для борьбы с теми, кто не орал радостно «Вся власть Советам» Советская власть активно использовала провокации и весь мерзко-подлый арсенал охранных отделений и жандармских управлений.
Провокация – по расширенной латыни означает форму полицейской деятельности, заключающаяся в предательском проникновении агентов полиции в революционные организации, с целью вызвать определенные революционные действия, заранее известные властям, и способствовать аресту революционеров. С 1880 по 1917 год Зимний дворец с охранными холопами использовали около сорока тысяч провокаторов. Это была тайная армия, построенная по всем правилам революционного подполья, с собственной системой конспирации, с кличками, с фальшивыми паспортами, даже школами провокаторов, явками, с провокаторами-начальниками Судейкиным, Зубатовым, Рачковским, Герасимовым. Полицейские провокаторы создавали динамитные мастерские, типографии, склады оружия, газеты и журналы. Благодаря государственному провокаторству революционное движение быстро стало массовым, а победа революции приблизилась.
Благодаря верным ленинцам, провокация в РСФСР стала активно использоваться в государственных преступлениях против личности – убийствах, доведениях до самоубийства, телесных повреждениях, побоях, незаконных насильственных лишениях свободы, оскорблениях, клевете. Во всех городах ГПУ создало огромное число кружков из своих агентов, ведших антисоветские разговоры. Всех, кто приходил на такие кружки, и открывал рот, поругивая большевиков, тут же оформлялся заговорщиком. В стране победившего социализма массово ликвидировались мыслящие люди. С помощью провокации был ликвидирован и Борис Викторович Савинков.
Гордый и романтичный террорист писал из Европы своим близким товарищам: «Я создам министерство совести. России такое министерство необходимо не менее чем просвещения и наук. Нашим террористам я такой поставлю памятник в Питере, что его будет видно из Финляндии». После 1922 года именно савинковский «Народный союз защиты Родины и Свободы» оставался одним из самых грозных противников Советской власти, и она приказала своим спецслужбам его уничтожить. Слишком популярной фигурой Савинков был в Европе, которая в тысячах экземплярах читала его книгу «Моя борьба с большевиками».
Летом 1922 года при переходе польско-советской границы был арестован эмиссар Савинкова, который выдал ГПУ его резидентуры в Смоленске и Москве. Сотни членов «Народного союза защиты Родины и Свободы» были арестованы и осуждены на процессах в Смоленске, Гомеле, Харькове, Киеве, Одессе, Туле, Самаре, Петрограде. По всей России в течение короткого периода времени были разгромлены савинковские организации и «Народный союз защиты Родины и Свободы» потерял опору в Советской республике.
В ГПУ решили заставить Бориса Савинкова поверить в существование в России большой и разветвленной подпольной антибольшевистской организации «Объединенный руководящий центр Либеральных демократов». Совсем недавно у Савинкова были тысячи верных и хорошо вооруженных людей, отряды в Польше, центры в Варшаве, Праге и Париже, но в течение 1922 года все рассыпалось, кроме небольших групп в центральных городах. Сотрудники ГПУ имитировали создание «ЛД» и направили своих представителей в цент Савинкова в Варшаве с предложением объединиться в борьбе с большевиками, которых очень раздражали статьи из савинковской газеты «За свободу», издававшейся в Париже:
«Мы начинаем новый этап борьбы с большевизмом, этим главным несчастьем человечества, и заявляем, что этот путь пройдем до конца. Мы не обманем надежды тех, кто верил нам. Мы держим в руках оружие и как никогда уверенны в победе.
Никакой реставрации монархии в России не будет, и пусть на это ни кто не надеется. Мы видим впереди только парламентскую Россию, и к этой цели мы приближаемся тысячами путей, ощущая ее близость и реальность. Вперед, с чистой душой и верой в нашу грядущую победу! Трагически заблуждаются те, кто готов за уничтожение большевиков заплатить русской государственностью, русским обществом, русской мыслью. Этим жалким пигмеям не дано знать, что главная сила спасения России находится в самой России и эта сила в свой час сметет с лица земли и большевиков и пигмеев, потерявших веру в свою родину».
Встречи и проверки Савинкова с представителями подпольных либеральных демократов за границей продолжались весь 1923–1924 годы. Правдоподобность мифа ГПУ подтверждали письма схваченных в России агентов Савинкова, у некоторых из них были взяты в заложники их семьи, фальшивыми разведывательными донесениями и сообщениями газет о псевдодиверсиях. Савинков предложил ЛД продумать возможность создания по образцу США Всероссийских Соединенных штатов. Доверенным лицам Савинкова в России создатели мифа ЛД сказали, что переворот в стране уже давно подготовлен, и если «Народный союз защиты Родины и Свободы» не хочет совместной работы, «Либеральные демократы» свергнут большевиков сами. Один из руководителей подпольщиков встретился в Париже с Савинковым, сказал, что у них нет опыта боевой работы, и предложил автору «Воспоминаний террориста» возглавить антибольшевистский заговор и восстание. Савинков решил поехать в Москву и разобраться с ситуацией на месте.
После перехода польско-советской границы в середине августа 1924 года Борис Савинков был арестован сотрудниками ГПу в Минске, перевезен в Москву и уже через десять дней судим – гордый террорист запираться не стал и сказал, что он действительно годы и годы боролся против большевиков. На официальном суде 26 марта Савинкову сначала объявили расстрел, но вдруг заменили его десятью годами тюрьмы. Все, что с Савинковым происходило дальше, документально и достоверно не подтверждено. По официальным данным он погиб, выбросившись из кабинета следователя на пятом этаже внутренней тюрьмы на Лубянке 7 мая 1925 года.
По всей Европе долго обсуждали судьбу Бориса Савинкова. Многие считали, что это тщательно спланированное убийство. Через пятьдесят лет точку в этом споре поставил Александр Солженицын: «В 1937 году, умирая в колымском лагере, бывший чекист Артур Шрюбель рассказал кому-то из окружающих, что он был в числе тех четырех, кто выбросили Савинкова из окна пятого этажа в лубянский двор! Так вторая загадка, необычайно милостивого приговора – развязывается грубой третьей.
Слух этот достиг меня, а я передал его в 1967 году М.П.Якубовичу, и тот воскликнул: «Верю! Сходится! А я то Блюмкину не верил, думал, что хвастает». В конце 20-х годов под глубоким секретом Блюмкин рассказывал Якубовичу, что это он написал так называемое письмо Савинкова Дзержинскому по заданию ГПУ».
Бориса Савинкова убили, а потом расстреляли его детей. Верные ленинцы никогда не знали колебаний, убивать кого-нибудь или нет. Конечно, убивать, и концы в воду. Нет человека – нет его возможной проблемы. После гибели знаменитого террориста Зинаида Гиппиус в Париже собрала и издала в Париже сборник его стихов, желая, чтобы они остались в исторической памяти:
- «Гильотина – жизнь моя,
- Каждый день казнят меня…
- Гильотина – острый нож?
- Ну так что ж?
- Все не верно. Все ничтожно.
- Все не нужно. Все темно.
- И кружится безнадежно
- Скучных дней веретено.
- В тени полуденной платана
- Фонтана звонкая струя….
- Незаживающая рана
- Душа погибшая моя».
В 1878 году император Александр III писал с русско-турецкой войны своей супруге Марии Федоровне, Дагмаре: «Интендантская часть отвратительна, и ничего не делается, чтобы ее поправить. Воровство и мошенничество страшное и казну обкрадывают в огромных размерах». Александр III не упоминал своего отца, как полноправного виновника очередного имперского позора, но выдающиеся российские историки лицемерить не стали.
С.М.Соловьев писал об Александре II: «Оно, реформирование империи, было бы легко при правительственной мудрости, но ее то и не было. Преобразования успешно проводятся Петрами Великими, но беда, если за них принимаются Александры Вторые». К Соловьеву присоединился В.О.Ключевский: «Одной рукой Александр II даровал реформы, возбуждал в обществе самые отважные ожидания, а другой – выдвигал и поддерживал слух, которые их разрушали. Все его великие реформы, непростительно запоздалые, были великодушно задуманы, спешно разработаны и недобросовестно исполнены».
Александр III все, что можно и нельзя сделал для приближения Октябрьской революции, но его сын, Николай II, сделал еще больше. Жена Александра III и мать Николая II Мария Федоровна говорила министру внутренних дел: «Они, подданные, дают советы, когда их об этом не просят – это ужасно!» при явном приближении русской революции императрица писала Сергею Витте: «Вы хотите сказать: государь не имеет характера императора? Это верно. Но ведь в случае чего его должен заменить брат Миша, а он имеет еще меньше воли и характера».
В 1915 году поручик Николай Мясковский, выдающийся композитор, писал во время отступления российской армии из только что занятых Карпатских гор своему другу, гениальному композитору Сергею Прокофьеву: «Что в армии царит вообще! Какая путаница, верхоглядство, неосведомленность, неспособность считаться с силами войск. Под Ярославом войска около суток не спали, были случаи, что сдавались от полного бессилия, изнеможенные. А неумение вести операции – кошмар!
У нас нет ни плана компании, ни вооружения, ни организации снабжения, ни войск. Есть невооруженные необученные банды, которые бегут от первой шрапнели, таща сапоги в руках. У нас нет вспомогательных войск. Аэропланы летают в тылу, тогда как германцы ими корректируют стрельбу. Автомобили первые удирают. Всякие санитарные отряды, особенно Всероссийского Земского Союза, бегут от опасной работы, как от чумы, да притом так организованы, что в госпиталях нет даже перевязочных средств, хирургических препаратов!»
В Первой мировой войне Россия теряла и теряла миллион за миллионом, а Николай II приближал и приближал кровавую революцию, назначая и назначая в правительство подонка за подонком. В обществе говорили, что к имперской трагедии быстро ведет «назначение министров царем по принципу их лояльности Александре Федоровне». Сестра императрицы Елизавета Федоровна в ноябре 1916 года писала царице: «Помни судьбу Людовика XVI и Марии-Антуанетты!» Французский посол Морис Палеолог докладывал в Париж: «Монархисты хотят объявить императора слабоумным и неспособным дальше царствовать, объявив царем наследника под регентством одного из великих князей».
Точку в истории династии и империи поставил Николай II, 26 февраля 1917 года распустивший Государственную Думу. В России началась всеобщая революция. Николай II отрекся в пользу брата Михаила, тот отрекся в пользу Учредительного собрания. 2 марта с Российской империей было закончено, и великий князь Николай Михайлович уверенно подвел итог: «Династия Романовых дискредитирована, народ ее не хочет».
3 марта 1917 года Исполком Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, в котором преобладали эсеры, выпустил приказ «Об аресте Николая II и прочих членов династии Романовых» и это было начало короткого их пути в Екатеринбург и Алапаевск. Уже через полгода в Смольном институте на втором этаже сидел невысокий, коренастый, лобастый мыслитель, руководитель победившей в революции партии, и думал, что ему делать с династией Романовых и бывшей Российской империей. Перед ним на огромном столе лежали документы и материалы о партии социалистов-революционеров. Лобастый мыслитель думал и думал об эсеровском феномене, думал и думал о терроре.
Лысоватый мыслитель читал эсеровские материалы о том, что против самодержавия восстали все слои населения, хотя и сам знал это по собственным ссылкам и тюрьмам. Его интересовало, как дочь генерала, стрелявшая в минского губернатора и полицмейстера и знаменитая левая эсерка, описывала состав арестованных в московской Бутырской тюрьме и Нерчинской каторге:
«Партии пересыльных, почти все административные, без суда, шли и шли со всех концов России, все в большем и большем количестве. Каждая партия на несколько дней останавливалась в Бутырках и шла дальше, а ей на смену уже в этот день приходила другая, третья, без конца.
Кого только эта населеннейшая гостиница в мире в те дни не видела в своих стенах. Беспечные молодые рабочие и учащиеся с фуражками набекрень, кричали, вдохновенно шагали огромной толпой по длинному двору из конца в конец с флагами и громким пением революционных песен и через день шли дальше и Нарымский и Туруханский края с громкими прощальными криками: «До свидания, товарищи, в свободной России!»
Степенно и молчаливо расхаживали по тюрьме бородатые крестьяне в пестрядинных рубахах, взятые прямо от сохи. В их глазах было жадное любопытство, задумчивая и таинственная сосредоточенность. Никакое приветствие не было так трогательно, как их молчаливый поклон.
Там и сям на тюремном дворе мелькали чиновники, потертые пожилые люди неопределенной профессии, откормленные господа с брюшками, даже священники. Приходили целые партии кавказцев, певшие горловатыми дикими голосами «кавказскую марсельезу». Прошел даже один казачий офицер, и как гордилась им тюремная толпа. Прошел один глухонемой рабочий, сосланный за агитацию на заводе в Архангельскую губернию. Без конца сыпались остроты по адресу тех, кого все ненавидели.
Заключенные делились на партийных – эсеров анархистов и эсдеков, беспартийных и невинноосужденных. Больше всех было влиятельных в народе социалистов-революционеров, большей частью террористов.
В каторжном быту соблюдалась заповеданное старыми поколениями борцов за свободу: товарищество, принципиальность, соблюдение при гнете от тюремной администрации революционного человеческого достоинства. Для этого был свой настоящий устав, не писанный, но оттого не менее вечный. Конвойные и тюремщики, серьезно распропагандированные, говорили, что им тяжело идти в партии, так как в партиях «не позволяют ни пьянствовать, ни в карты играть, ни в дома терпимости ходить».
Неписанный устав в тюрьме не позволял подавать прошения о помиловании, давать бить себя и товарищей без протеста, петь «Боже царя храни», не позволял фамильярничать с властями и пользоваться привилегиями, если их не было у других товарищей. Существовал отказ и полное воздержание от употребления водки, карточной игры, драк и разврата с уголовными женщинами. Большинство в тюрьме и на каторге быстро начинало понимать моральную привлекательность революционного устава, тем более что с ним считалась и тюремная администрация.
Впрочем, не все тюремщики были распропагандированы. Жестоким кошмаром прошли два первые дня и ночь после нашего неудачного покушения на губернатора Курлова. Побои, раздевание до рубашки, десятком городовых, жестоких и наглых, их издевательства, плевки в лицо под одобрение приставов и околоточных. Они подходили к дверному окошку, со смаком плевали в него и виртуозно-изощренно ругались. Мое избитое лицо, с затекшим глазом, с запекшейся кровью, доставляло им живейшее наслаждение, и даже жандармские офицеры провозглашали: «Как изволите поживать, ваше превосходительство». Приходили в камеру только для того, чтобы плюнуть в упор в лицо, так как через дверное окошко редко могли попасть в цель.
Нерчинская каторга за два века накопила в своих стенах неисчислимое количество человеческих слез и крови. Каждый камень и бревно в тюрьме, облипшие заразой, грязью, клоповником и брызгами крови от розог, вопили о безмерном страдании человека без надежды на другой конец, кроме смерти.
На Акатуе мы встретили партию мертвецов-каторжан, идущих с Амурской колесной дороги, символ человеческого правосудия и защиты государства от виновного или кажущегося им виновным члена общества. Эти шедшие с Амура назад за негодностью к работе люди были не только грязны, босы, с ног до головы покрыты вшами, коростой и болячками. Они все были тяжело больны, не дышали, а хрипели, не говорили, а сипели, и все до одного были убиты духовно. Амурская колесная дорога, шоссе, прокладываемое через болота и непроходимую тайгу, без средств и орудий производства, не одетыми, голодными и закованными в кандалы людьми на протяжении тысячи верст, – яркий пример превращения труда в пытку и надругательство над человеческим телом и душой. Так фараоны строили свои пирамиды. Это шоссе устлано трупами, кости людских скелетом могли бы заменять там щебень и камни. Каждый год русские тюрьмы слали партии за партией на Амур, и редкие счастливцы выходили оттуда обратно, хотя бы и покалеченными, а невредимыми – почти никто никогда. С человеческим материалом там не церемонились. Если этот материал пытался опротестовать ужас своей жизни и обороняться, то не было меры истязаниям и надругательствам над этим материалом. За побег расстреливалась вся десятка, где был беглец, причем для меньшей траты патронов девятку оставшихся ставили в ряд, стараясь винтовочной пулей пронизать весь ряд. Пуля, удачно пробившая два-три спинных хребта, часто застревала в следующей спине, и опять с проклятиями заряжалась винтовка.
Часто в чем-нибудь виновного ослушника раздевали до гола и привязывали к дереву, где скоро тучей начинала виться мошкара и насмерть заедала обезумевшего от пытки человека. Если казнимый снимался с дерева через час, то все равно его снимали уже помешанным.
В Алгачинской тюрьме политические заключенные принимали яд или разбивали себе голову об стену. Если заключенный приходил к доктору с просьбой полечить страшно загноившуюся от врезавшихся колючек от розог спину, то получал ответ: «не для того пороли».
После 1907 патриархального года настроение в сторону репрессий и удушения вольного духа на всей каторге стало сгущаться, приезжавшие из центра товарищи рассказывали о происходивших там ужасающих избиениях, расстрелах, порках. Царское правительство в России с 1907 по 1917 год целых десять лет занималось физическим истреблением пленных революционеров. Система полного удушения в централах и арестантских ротах была доведена до совершенства. Все было задергано и изнасиловано. Протесты не помогали, вызывая только жестокие усмирения. Самоубийства приветствовались, а при неудаче вызывали телесное наказание. При голодовках протеста заключенные просто умирали.
Попытки к побегу жестоко карались. Побег из Екатеринославской тюрьмы, когда тут же на тюремном дворе было застрелено и заколото двадцать девять заключенных товарищей, другие трагически-неудачные побеги из тюрем, обагренные кровью десятком убитых товарищей, только лишний раз заставляли содрогнуться всю страну ужасом бессильного безмолвного гнева и скорби».
Высоколобый мыслитель сам потерявший повешенного любимого старшего брата, хорошо знал убийственную жестокость самодержавия, и судьбы бывшей правящей российской династии была им давно решена. Его очень интересовал феномен эсеровского террора, так сильно повлиявшего на приближение и победу революции. Он взял материалы об отправке в Сибирь на каторгу семерых знаменитых женщин-террористок: дворянки Лидии Езерской, ранившей могилевского губернатора Н.Клингенберга, мещанки Фрумы Фрумкиной, пытавшейся перерезать горло жандармскому генералу в Киеве, крестьянки Анастасии Биценко, застрелившей бывшего военного министра и генерал-адъютанта В.Сахарова, работницы Марии Школьник, ранившей черниговского губернатора А.Хвостова, дворянки Александры Измайлович, ранившей минского губернатора А.Курлова, дворянки Марии Спиридоновой, застрелившей советника-карателя Г.Луженовского:
«Первые дни нашей дороги из Москвы в Сибирь нас встречали на станциях только маленькие группки – еще не знал, но очень быстро наш путь превратился в настоящее триумфальное шествие. Получалось, будто не осужденных везли под контролем на каторгу, а мы сами ехали по тысячеверстному пути с целью собрать ряд демонстраций и шествий и произвести таким образом смотр революционным силам, который дал блестящие результаты.
В Сызрани во время прохода нашего тюремного поезда стоял целый поезд солдат, едущих с Дальнего Востока домой. Они огромной кучей слушали нас, отвечая соответствующим гудением. Несколько раз старшие чины пытались их разогнать, но они стеной стояли перед нашими окнами. В их глазах самым популярным актом было, конечно, убийство Сахарова, поэтому Биценко они встретили долгим несмолкаемым «Ура».
То, что было в Кургане, прямо ошеломило нас своей грандиозностью. Из всех железнодорожных мастерских поспешно выбегали закопченные рабочие и с приветственными криками бежали к нашему вагону и огромной черной толпой, как один человек, кричали: «Да здравствует Спиридонова!»
Над огромной двухтысячной толпой громом падала песня «Отречемся от старого мира», развевались красные знамена, на которых можно было разобрать «В борьбе обретешь ты право свое». Начался грандиозный митинг. Говорила Спиридонова, как всегда удивительно легко, просто и сильно, выразительно музыкально. Говорили социал-демократы, взволнованно и страстно.
Протягивали к нашим зарешеченным окнам бесконечные коробки с конфетами, апельсины, печения, газеты, цветы без конца, деньги. Курганская демонстрация, очевидно, встревожила кого следует, и наш вагон перед большими станциями начали отцеплять от поезда и после его прохода быстро промахивать станцию. Первый такой опят был в Омске, но не удался.
Наш вагон остановили в восьми верстах от Омска. Когда наш вагон на всех парах прикатил в Омск, там стояла толпа рабочих тысяч в пять. У наших конвоиров потребовали всех нас выпустить на площадку вагона. Одна за другой выходили мы, отвечали на приветствия, говорили, называли себя, свое дело и принадлежность к партии эсеров. Всех нас вызвали на площадку и фотографировали: мы на лесенке вагоны, около нас только полковник, струсивший конвой и восторженная толпа.
Эта омская фотография была потом широко распространена по всей России. Наш вагон отцепили от поезда и еще десять верст везли руками. Мы давали тысячи автографов со своими фамилиями и террористическими актами каждой. Только через шесть часов мы остались одни в вагоне, сплошь завешенном и заставленном гирляндами и букетами цветов.
После Омска наш вагон отцепляли перед большими станциями и для охраны пригоняли целую роту солдат с офицером. На всех остановках, когда солдаты окружали наш вагон со всех сторон, мы все время разговаривали с ними и усердно их агитировали. Вероятно, поэтому их часто меняли.
На станциях распускали ложные слухи, что мы уже проехали. Люди расходились и нас маршей провозили насквозь мимо уже пустой станции. Обман, правда, удавался не всегда. Иногда толпа не шла на обман и упорно не расходилась. Нас, наконец, провозили без остановки, но наш вагон рабочие спускали с рельс.
Читать бесплатно другие книги:
