Блуда и МУДО Иванов Алексей

– Пиво вперёд, – подумав, приказал Щёкин. – А то вдруг я погибну в схватке? Зря, что ли?

У Моржова в заначке всегда имелась пара банок на случай экстренного приведения Щёкина в статус. Моржов извлёк одну банку и сунул Щёкину.

– Я выпью и приду, – пообещал Щёкин. – Мистер Кольт установит демократию.

Моржов пошагал обратно к костру.

Сухонавозовцы чувствовали себя уже свободно и комфортно. Из машины хрипло страдал опереточный уркаган – какой-нибудь очередной Митя Калёный или Данила Козырь. Розка теперь помалкивала, как Сонечка. Обе они сидели в одинаковых напряжённых позах, сдвинув колени, смотрели в землю и держали в руках пластиковые стаканчики с водкой. Серый сидел рядом с Розкой и обнимал её за плечи. Другой тип пристроился рядом с Сонечкой. Массовка гомонила и пересмеивалась. Самый мелкий из массовки возле машины с треском ломал на дрова доски, которые днём натаскали упыри, чтобы построить плот.

– Что-то не спится, – пояснил Моржов, появляясь на свету за спинами Серого и Сонечкиного кавалера. Носком кроссовка Моржов потыкал кавалера в ягодицу: – Зёма, пусти, это моё место.

Розка через плечо метнула в Моржова негодующий взгляд.

Сонечкин кавалер оглянулся и растерялся. Моржов нагнулся, за талию подвинул Сонечку по бревну, уселся между Сонечкой и её парнем, положил руку Сонечке на лопатки и негромко сказал:

– Всё, больше не бойся. Я с тобой.

– Борян?… – удивился Серый.

Розка ревниво и решительно вывернулась из-под его руки, встала, перешла к Моржову и села рядом, бесцеремонно отпихнув совсем обомлевшего Сонечкиного кавалера.

– Ты чего сбежал? – злобно прошипела она в ухо Моржову.

– А ты чего перед ними жопой завертела? – шёпотом спросил у Розки Моржов. – Приключений хочешь? Щас будут.

Но Серый, похоже, не желал начинать приключения прямо щас. Опустив глаза, он подумал, а потом достал бутылку водки и налил стаканчик.

– Борян, водяры накатишь?

– Накачу, – согласился Моржов. – Наливай сразу две, ещё наш друг придёт. А-а, вот он…

Сухонавозовцы молча повернулись лицами к тропинке. По тропинке, спотыкаясь, плёлся Щёкин и на ходу пил пиво.

– Цой жив, – сказал кто-то из массовки.

Нога Щёкина запнулась о камень, и Щёкин растянулся на тропе. В одну сторону покатилась пивная банка, в другую сторону из щёкинских штанов полетел пистолет.

– Бля, он со стволом… – тихо прокатилось по массовке.

Кряхтя, Щёкин на карачках дополз до пистолета, засунул его обратно на брюхо, встал и побрёл к костру.

– Только не злите его, – громко предупредил Моржов всех присутствующих. – Он психованный, когда нажрётся.

Моржов вскочил с бревна, уважительно подхватил Щёкина за бока и бережно усадил на другое бревно – сбоку от сухонавозовцев. Потом Моржов метнулся к Серому, вынул из его руки стаканчик водки и поднёс Щёкину, как лакей. Щёкин выпил. Моржов присел рядом, тревожно глядя Щёкину в лицо. В горле у Щёкина заклокотала тошнота.

– Сейчас его вырвет! – с опаской в голосе сказал Моржов сухонавозовцам.

Сухонавозовцы торопливо раздвинулись с траектории возможного извержения. Они смотрели на Щёкина так, будто тот собирался родить ртом слона. Но Щёкин переглотнул и удержался.

– Наш мужик! – с облегчением сказал Серый, тем самым быстро примазываясь к Щёкину в друзья. Он привстал и протянул Щёкину руку: – Я – Серый. Держи краба!…

И тут Моржов понял, что Щёкин вусмерть пьян. Вусмерть пьян через каких-то десять минут после пробуждения. Видно, сказались старые дрожжи.

Щёкин тупо посмотрел на руку Серого. Моржов только открыл рот, чтобы дать Щёкину совет поздороваться с Серым, как вдруг Щёкин абсолютно самостоятельно совершил самый красивый (на взгляд Моржова) поступок из всех человеческих поступков, которые Моржов видел в своей жизни. Щёкин слегка наклонился и харкнул в ладонь Серого.

Массовка остолбенела. Розка распрямилась, изумлённо уставившись на Щёкина. Сонечка глупо открыла рот.

– Ты чо, бля, оборзел, сука?! – заорал Серый, отскакивая и вытирая руку о штаны.

– Кто здесь?… – вскинулся Щёкин, поглядел по сторонам и безмятежно спросил у Моржова: – Б-рис, это что за отроки из вселенной?

Похоже, он уже напрочь забыл всё, что Моржов сказал ему про местных. Моржов быстро приник к уху Щёкина и внятно произнёс:

– Пэ-эм!

Щёкин механически сунул руку под футболку на пузе, вытащил пистолет и посмотрел на Моржова.

– В которого пульнуть? – спросил он.

– В костёр! – беззвучно сказал Моржов, указывая бровями.

Щёкин сощурил один глаз, отыскивая взором костёр, вытянул руку с пистолетом и бабахнул в угли. Отдачей его повалило на спину, но Моржов успел поймать его и вернуть в вертикальное положение, как ваньку-встаньку. В грохоте выстрела из костра вышибло фонтан огня, искр и головней. Розка взвизгнула, закрыв уши руками, а Сонечка ладонями прихлопнула открытый рот, словно туда залетел уголь.

Массовка поползла во все стороны.

– Ты чего, земляк, сразу за пушку хватаешься?… – крикнул Серый, отступая в темноту. – Поговорим как мужики!…

«Как мужики – это ввосьмером на одного», – подумал Моржов, но вслух сказал:

– Эй, паца, он уже никакашка!… Вы лучше домой катите. Если он пушку достал – я ни за кого не ручаюсь.

– Эт-то был п-протубер-ранец! – восхищённо пробормотал Щёкин. – 3-звёзды становятся ближе… Б-рис, можно ещё раз?…

– В костёр – валяй, – тихо согласился Моржов. Щёкин снова начал поднимать пистолет. Брёвна уже были пусты. Даже Розка с Сонечкой съехали назад – попами в траву.

– Серый, уводи мужиков, а то ведь он завалит кого!… – надрывно взвыл Моржов. – Он всю Чечню прошёл, я сам видел!…

– Еблан отмороженный… – пробормотал Серый, боком двигаясь к машине.

В темноте захлопали дверки машины, взвыл движок, галька брызнула из-под колёс. Не зажигая фар, чтобы не привлекать внимания Щёкина, машина уползла назад в темноту, как черепаха.

– А на посошок?… – глядя ей вслед, обиженно крикнул Моржов.

Розка и Сонечка, оказывается, уже стояли за спинами Моржова и Щёкина.

– Моржов, отними у него оружие! – истерично завопила Розка.

Щёкин снова целился в костёр. Моржов схватил Щёкина за руку, вывернул из щёкинской ладони пистолет, щёлкнул предохранителем, встал и засунул ПМ теперь уже себе под ремень.

– А дальше пора спать, – распорядился он. – Война закончилась, всем спасибо.

– Откуда у вас пистолет? – гневно налетела на Моржова Розка.

– Я его у Сергача спёр, – ответил Моржов. – Зачем ему сразу четырнадцать?

– А если бы сейчас убили кого? – напирала Розка.

– Розка, блин! – с чувством сказал Моржов. – Не фиг здесь сидеть было, когда эти уроды приехали! Уходить было надо! Не хочешь конфликта – не заигрывай с кем попало! Тем более – с местными ублюдками, ночью, за городом и без защиты! Тоже мне маркиза де Помпадур! Вперли бы вам с Сонькой по четыре полена во все дырки, так, может, ума-то бы и прибавилось! Ты где живёшь? Ты, бля, в России живёшь! Шаг в сторону – и пиздец, поняла? Скажи ещё спасибо Щекандеру, что пришёл и всех разогнал!

– Моржов, ты хамло! – отчаянно крикнула Розка и отвернулась.

Сонечка села на бревно, уткнулась лицом в колени и заплакала. Моржов шагнул к ней и нежно погладил по голове, потом опять подхватил Щёкина за бока, поставил на ноги и сунул себе под мышку.

– Идите спать, девчонки, – сказал он напоследок. – Честное слово, поздно уже.

Он поволок Щёкина по тропинке к спальному корпусу.

– Б-рис, отдай пс-толет… – бормотал Щёкин из-под руки Моржова. – Б-дет грж-нская война, я за б-лых воевать п-ду… За крс-ных уже в-вали, ни хрена хор-шего не пол-чилось…

Когда Моржов затащил Щёкина в холл, у стенда «План эякуляции» стояла Милена. Она была в лёгких ночных шортиках и в маечке, поверх которой накинула куртку.

– Что стряслось? – тревожно спросила она. – Стреляли, что ли?

– Это в костре петарда Гонцова хлопнула, – сказал Моржов. – Всё нормально, Милена. Иди спать.

Кажется, он впервые обратился к Милене на «ты».

Над Троельгой завис дождь, покрыл её собою, будто при соитии. Длинными прозрачными пальцами он нежно гладил стёкла окошек, как эрогенные зоны, сладостно шептал в траве, трепетал в кустах тихим блаженством. Талка от истомы закрыла глаза, а Матушкина гора со всхлипом потеряла дыхание ветра. Только мокрый, суровый ельник стоял всё так же строго и вертикально, словно монастырь.

Упыри, Наташа Ландышева и Серёжа Васенин сидели на веранде под крышей и резались в карты. Моржов, Щёкин, Костёрыч, Сонечка, Розка и Милена пережидали дождь в холле жилого домика. Все принесли себе по стулу, а неимущий Щёкин приволок тумбочку. Скрестив руки на груди, Розка в клубах испарины встала в раскрытых дверях холла и следила за упырями.

– Кто научил их в карты играть? – недовольно спросила она.

– Я, – спокойно признался Моржов. – Но это хорошая игра – покер. В неё удобнее всего играть вшестером.

– Ну и что? – не поняла Розка.

– А то, что мальчишки всегда гонят Серёжу и Наташу из своих игр. А вот теперь – нет, потому что с Серёжей и Наташей им интереснее.

– Самый умный, что ли? – фыркнула Розка Моржову.

– Из вас, Борис Данилович, наверное, получился бы неплохой педагог, – заметил Костёрыч.

– Вряд ли, – дипломатично ответил Моржов.

Он не представлял, как растить детей такими, какими они должны быть. Он мог бы только штамповать из них новых Моржовых.

Не расцепляя рук, Розка прошла по холлу и уселась на свой стул.

– Осенью, – веско и зло сказала она, – в МУДО вообще никаких педагогов не будет. Ни хороших, ни плохих.

– Роза Дамировна, не надо кликушествовать, – мягко осадил Розку Костёрыч.

– Вам всем хочется, чтобы я молчала! – тотчас заявила Розка. – Чтобы всё тихонько и спокойненько было! А потом Шкиляева – р-раз! – и вышибет всех!

– Какая Шкиляева? – изумился Моржов. – Вы кляузу послали? Послали. Осенью Шкиляева уже будет на панели торговать своим непривлекательным телом.

– Чего ты издеваешься? – полыхнула Розка. – Сам-то вообще ничего не сделал!

– Сделаю ещё, – пообещал Моржов. – Я молодой.

– Иди! Делай! Рисуй нам сертификаты! Чего сидишь-то?

– Дай хоть покурить, – обиженно ответил Моржов.

Он встал, доставая сигареты, и занял Розкино место в дверях.

– А я почему-то верю, что Борис Данилович выполнит всё, что пообещал, – призналась Милена.

– Ага, – скривилась Розка. – Вы поверьте ему – он вам и не такое ещё наобещает.

Моржов посмотрел на сердитую Розку. Розка явно выбрала его в качестве объекта наездов. Почему? Ведь он не самый удобный для таких вещей объект. Щёкин удобнее, потому что лентяй и выпивоха. И Костёрыч удобнее, потому что безответный. Да ведь и Розка сама же целовалась с Моржовым в кухоньке… Не-е, всё не случайно. Может, Розкины атаки – это провокация Моржова на несимметричный ответ?…

– Не преувеличивайте, Роза Дамировна, – мягко попросил Костёрыч.

Розка в досаде махнула на всех рукой и отвернулась к окошку, за которым в ритме неспешного акта кивали зелёные ветви. Розка и сама нервно покачивалась, словно воцарившееся отсутствие партнёра переполняло её потенциальной энергией, которую уже пора переводить в кинетическую, а то Розка лопнет. Розка снова развернулась к аудитории.

– Всё равно Шкиляева всех выгонит! – выдала она обычное своё заклятие. – Я вчера была в МУДО…

Каждое посещение Розкой МУДО заканчивалось каким-нибудь апокалиптическим известием: того-то уволили, там-то авария, тут новая закавыка…

– Тебя в городе чего всю дорогу в МУДО тащит? – перебивая, спросил Розку Моржов. – Там что, тебе мёдом намазано?

– Я мать-одиночка! – гневно крикнула Розка. – У меня в Ковязине ребёнок у бабки!

– А бабка в МУДО живёт, у Шкиляихи за шкафом? Розка открыла рот, чтобы разораться, но успела подумать.

– Ты, Морж, меня не сбивай! – отрезала она и опять обратилась к публике: – Так вот!… Шкиляева мне сказала, что к осени закроют все кружки, которые дублируют школьную программу!

Розка про это уже говорила, но, видимо, в прошлый раз осталась неудовлетворена произведённым эффектом.

– Это уже точно? – строго спросила Милена.

– Не может быть, – недоверчиво добавил Костёрыч.

– Может! – торжествующе крикнула Розка. – Вас, Константин Егорыч, попрут! И тебя, Милена! И тебя, Опёнкина!

– А меня?… – жалобно и просительно воскликнул Щёкин: мол, всех попёрли, а его забыли? Не уважают, значит?!.

– Тебя самого первого! – с ненавистью шарахнула его Розка.

– Это какое-то безобразие… – забормотал Костёрыч и замотал головой, но сразу схватился за очки. – Наши кружки – не дублирование школьной программы, а своеобразный практикум! Да, я знаю, что в школах факультативно преподаётся краеведение! Но ведь в школе оно – в кабинете, а я вожу детей по родному краю, показываю, так сказать, на местности! У меня не дублирование, а углубление… К тому же я представляю уровень школьного преподавания – слёзы одни!

– А английский язык далеко не во всех школах изучают! – возмутилась и Милена. – Какое администрация имеет право лишать детей возможности изучать язык, если в их школе его нет?

– Имеет! Имеет! – подскакивала на стуле Розка. Моржову показалось, что в это время и саму Розку кто-то имеет, а она вопит от восторга, что наконец-то это случилось.

Розка, будто валькирия, победно оглядела аудиторию, как разгромленного противника. Милена посмотрела на злорадствующую Розку и скорчила презрительную гримасу. Дескать, посмотрим, кто там меня сможет уволить из-под защиты Манжетова…

Щёкин закряхтел, слез с тумбочки и пошёл курить к Моржову.

– План, значит, такой, – деловым голосом начал он. – Как нас сократят, мы с тобой сразу регистрируем сутяжную контору «Братья Вонякины». Сперва будем…

– Погоди, – остановил Щёкина Моржов и обратился к присутствующим: – Господа, давайте без паники! Розка, завершай артобстрел! Милена, Соня, Константин Егорыч, до конца света ещё как минимум два миллиарда лет – Борис Данилыч уже обо всём позаботился.

Моржов решительно прошагал к своему стулу, поднял его за спинку, поставил посреди холла и сел верхом.

– Уверяю вас как старый, битый жизнью йог, что заклинать змей гораздо проще, чем заполнить налоговую декларацию, – заявил он. – Я уже всё придумал. Сейчас расскажу вам, и вы мгновенно обретёте мир и покой. Розка, прекрати прыгать на попе!

Розка снова фыркнула.

– Делать надо так, – продолжал Моржов. – Ваши кружки и дети остаются в прежнем виде. Но вы берёте свои учебные программы и слегка переписываете их, чтобы отныне они были похожи на школьные предметы не более, чем Роза Люксембург на Клару Цеткин.

– Поясните, – попросила Милена.

– Поясняю, – охотно согласился Моржов. – У вас, дорогая Милена, кружок английского языка. Вы переме-но… именова… господи, ну и слово!., пе-ре-и-ме-но-вы-ва-е-те его в кружок… э… межнационального общения. И все тексты, по которым вы практиковались, слегка-слегка корректируете. Например. Был у вас текст о Бруклине – стал текст про обычаи жителей Бруклина, с которыми, возможно, воспитанники вашего кружка будут межнационально общаться. И всё! Проблемы нет. Принцип ясен?

Милена задумалась и недоверчиво пожала плечами. Но возразить было нечего.

– А у меня? – простодушно спросил Костёрыч.

– А у вас пусть будет детский научный клуб по выявлению взаимоотношений региона и столицы.

– Что-то непонятно…

– Непонятность – это залог успеха. Вот Серёжа Васенин рассказывал мне про церковь в Сухона… в Колымагине. Пётр Первый запретил каменное строительство везде, кроме Петербурга. А колымагинский староста взял да и построил эту церковь вопреки запрету. За это его сослали… то ли в Нарьян-Мар, то ли в Шарм-эль-Шейх, точно не помню. Вот вам и взаимоотношения столицы и региона. Материал, метод, дети – всё то же, а способ репрезентации перед начальством – иной.

Розка медленно закипала.

– А мне… подскажи… те… – прошептала Сонечка.

– А у вас, Сонечка, пусть будет кружок по изучению биоценозов края. Вы знаете, что это такое?

Сонечка кивнула и покраснела так, словно Моржов спросил её, знает ли она, что такое оральный секс.

– Вот и всё, – подвёл итог Моржов. – Суть прежняя, всё прежнее, но никто к вам не подкопается.

– А меня!… – задохнулся от обиды Щёкин. – Меня тоже научи жить!…

– Всех научу, – щедро пообещал Моржов.

Он ждал, в какую сторону пойдёт прореха, когда Розку начнёт рвать пополам. Как Моржов посмел исправлять ситуацию? Если Розке плохо без мужика – пусть и всем остальным тоже будет плохо! Не важно, по какой причине.

– Да Шкиляева на первой же проверке эту липу просечёт! – закричала Розка.

– Не просечёт, – возразил Моржов.

– Что она, дура, что ли?!

– Во-первых, дура, – согласился Моржов, – и никогда ценоз от цирроза не отличит. А во-вторых, разве она приходит на занятия с проверкой для того, чтобы следить за соответствием теме, обозначенной в программе?

– Ко мне Шкиляиха в апреле с проверкой приходила, – неожиданно по-земному рассказал Щёкин. – Тема у нас была – «Вязание узлов», а мы пили чай. И что? Шкиляиха просто пересчитала упырей по башкам и ушла. Ей тема по фиг. Мы у себя хоть буратин вырубать можем, лишь бы нужное количество человек присутствовало. Жизнь – это кузница.

– Вот тебе, Розка, и ответ, – назидательно изрёк Моржов.

– Да без толку всё это! – закричала Розка. – Пиши – не пиши программы, всё равно Шкиляева всех нас знает! Если Константин Егорыч – значит краеведение, чего бы он там в программе ни сочинил!…

– А если, скажем, он заявит кружок дельтапланеризма? И не просто заявит, а вправду будет летать на дельтаплане в поднебесье?

– Над родным же краем полетит! Значит, краеведение!

Моржова словно пронзило от макушки до стула. Розка во всей красе явила второй признак пиксельного мышления!… Первый – это отсутствие стимула в накоплении пикселей. А второй признак оправдывал первый. Незачем эти пиксели и накапливать! Складывая из пикселей картинку, на выходе всё равно получаешь не картинку, а пиксель. Шкиляиха знает, что Костёрыч – краевед. «Краевед» – это пиксель. Какую бы новую картинку Костёрыч ни выкладывал в своей новой программе из других пикселей, в глазах Шкиляихи эта картинка всё равно редуцируется и суммируется в пиксель «краеведение».

– Что же, меня будут сокращать только за то, что я – это я? – удивился Костёрыч.

– А всех только за это и будут увольнять! – закричала Розка. – Разве что вон Миленку не уволят из-за мужика еённого!…

– Что за бред, Роза? – тотчас резко спросила Милена, краснея.

– А что, не так? Был бы Константин Егорыч любовником у Шкиляевой, кто бы его уволил?

– Э-э… – Костёрыч даже растерялся от столь неожиданного аргумента.

– Жарь их, Розка!… – как в бане, сладострастно зашипел Щёкин.

– Это вообще свинство, Роза! – отчеканила Милена.

– А чего свинство-то? Ты останешься, а меня вышибут – это не свинство?

Розка совершенно разбуянилась.

– В таком тоне я не желаю разговаривать, – заявила Милена.

– Не желает она!… Я уже восемь лет в МУДО отпахала, за что меня на помойку? Это вон Опёнкину можно – она только что пришла! А меня?!.

– Я… Что я?… Мне… – обомлела Сонечка. – Почему?…

– По жопе! – грубо сказала Розка. – Тебя-то какой смысл держать? У тебя дети и так разбегутся!…

– Ро… Роза! – заметался Костёрыч, не зная, что делать.

– У Милены… Дмитриевны… столько же… Я…

– Вы, Соня, меня с собой не сравнивайте, – жёстко и презрительно ответила Милена.

– Девушки! Сбавьте обороты! – предостерёг Моржов.

– А это правда, – холодно сказала Милена. – Для Сони увольнение – вполне заслуженное. Способностей к педагогике у Сони – ноль.

– Хоть бы раз мне на кухне помогла! – крикнула Розка.

Лицо Сонечки враз залили слёзы. Сонечка тихо встала, повернулась и пошла в коридорчик, к своей комнате. Моржову стало пронзительно-жалко Соню, и даже зачесалась рука – дать Розке подзатыльник, а Милене пощёчину.

– Девчонки, прекратите! – рявкнул он, вставая.

– А что прекратить-то? – нагло взъелась Розка.

– А то и прекратить! – Моржов отшвырнул стул в угол холла – так же, как некогда в придорожном кафе с обнаглевшими проститутками. – Идите проветритесь обе! Развели свару! Обидели ребёнка!

Милена поднялась и с гордым выражением лица тоже вышла из холла. Костёрыч, держа очки обеими руками, в смятении, сутулясь, побежал на улицу.

– Щекандер, иди к Сонечке, – негромко посоветовал Моржов.

Они со Щёкиным посмотрели друг другу в глаза. Моржов выдержал взгляд Щёкина, хотя в затылок ему полыхнуло огнём. Одно дело – вальяжно рассуждать про передачу Сонечки Щёкину, а другое дело – самому добровольно отступиться от своей девушки. А после того как Щёкин утешит сейчас Сонечку, Сонечка станет принадлежать Щёкину. Герою с пистолетом.

Щёкин задумчиво пошевелил бровями, молча кивнул и пошёл в коридорчик вслед за Сонечкой.

Розка сидела, отвернувшись к заплаканному окну, и тоже плакала. Моржов думал, что надо наорать на Розку, а потом пожалел и её. Всё-таки женщина… которой горько быть одной. Которую надо любить… Ну, если и не любить, то хотя бы пожалеть… Ну, если и не пожалеть, то хотя бы приголубить.

– Трын-дын-дын! Трын-дын-дын! – трандычал Моржов, подражая рёву мотоцикла.

Он стоял у крыльца жилого корпуса, держал велосипед за руль и поджидал Розку.

Розка вышла, одетая для города. На ней были короткие – чуть ниже колен – штанишки в обтяжку и такой же обтягивающий топик. Под штанишками просматривались стринги, под топиком ничего не просматривалось.

– Ты что так долго? – пробурчал Моржов, усаживая Розку на седулку своего велосипеда. – Рожала, что ли?

– Красилась, – кокетливо ответила Розка. – Рожать быстрее.

Моржов оттолкнулся от крыльца, привычно попал задом на седло и с натугой надавил на педали. Н-да, Розка весила далеко не как Алёнушка, и сил на разгон требовалось куда больше.

Розка снова отправлялась в Ковязин, а Моржов вызвался доставить её на велике. Удобств, конечно, почти ноль, но ближайшая электричка приходила только через три часа – вот Розка и согласилась.

Они проехали под аркой ворот, докатились до тропинки на висячий мост, и здесь Моржов остановился ссадить Розку. Дальше начинался подъём, одолеть который можно было только пешком.

– Если ты скажешь, что не можешь въехать, потому что я толстая, я тебя исцарапаю, – слезая с седулки, предупредила Розка.

– Что я – враг себе? – удивился Моржов. – Я не драться с тобой поехал, а соблазнять тебя.

– Не получится, – тотчас заявила Розка.

– Почему?

– Я с сотрудниками не сплю.

– Все мы сотрудники, делаем общее дело, строим новую Россию, – толкая велосипед, пропыхтел Моржов. – Так что же, трахаться вообще перестанем, что ли?…

С горы разворачивались полуденные колымагинские просторы. Пахло хвоей и ромашками. В паузах между перестуками поездов издали бубенчиком меланхолично звенел церковный колокол. Нехотя плыли облака – такие лохматые, словно солнце нарвало их на лугу, как одуванчики.

– Ты со своей Опёнкиной трахайся, – сказала Моржову Розка.

– Сонечка не моя, а Щёкина.

– Ври давай. Это же ты вместе с ней по кустам шнырял.

– Мы грибы искали.

– Эх, Морж, так вот бы и дала тебе!… – в сердцах созналась Розка, показывая Моржову сжатый кулачок.

– Так дай, – согласился Моржов, имея в виду совсем другое.

– А я бабников не люблю. Я ревнивая.

– Можно подумать, в твоей жизни были только девственники.

– Я ведь не спрашиваю, что тебе нравится, вот и ты не лезь, где нравится мне, – как-то туманно отбрыкнулась Розка.

На подъёме Розка раскраснелась, и Моржов просто любовался ею: тёмные глазища, алые губы, влажная складка сомкнутых топиком грудей. Наверняка, если взять дистанцию метров в десять, на месте Розки Моржов увидел бы мерцоида. Но вплотную мерцоид ничем не отличался от настоящей девушки.

Они выбрались за разъездом на шоссе, и Моржов подсадил Розку на её место. Уже сидя на седле, прежде чем оттолкнуться ногой от асфальта, Моржов ткнулся носом Розке в затылок, в узел волос. Ему хотелось почувствовать сладкий запах Розки.

– Чего ты, как корова, нюхаешься, – усмехнулась Розка, мотая головой. – Щекотно дышишь.

– Не вертись, – ответил Моржов. – Человек сил набирается.

Розка с удовольствием переждала процедуру набора сил.

Шоссе окунулось в ельник, а затем проскользнуло сквозь насыпь железной дороги через арку тоннеля и покатилось по сосновому бору на спинах Колымагиных Гор. Под увесистой Розкой велосипед ощутимо напрягался и пружинил, отзываясь на каждую колдобину и трещину асфальта.

– Меня на раме только в детстве катали, – призналась Розка.

Ей было тесновато, и она топорщила локти. Моржов нарочно чуть сдвинул руки, словно обнимая Розку. Склонив голову, он поцеловал Розку в горячую шею, на которой трепетали два завитка.

– Прекрати, а то мы врежемся куда-нибудь, – велела Розка.

Моржов убрал с велосипедного руля одну руку и полез в задний карман джинсов. Там у него лежала таблетка виагры.

– Ты чего руку убрал?! – завопила Розка. – Я боюсь! Мы гвозданёмся, точно!…