Женщины Буковски Чарльз
– Это в каком смысле?
– Это в том смысле, – пояснил я, – что откуда я знаю, вдруг ты из гадиловки?
– А я откуда знаю, что ты не из гадиловки?
– Посмотри на мою рожу. Я разве похож на легавого?
– Ладно, – сказала она, – заезжай за угол и стой. За углом я к тебе сяду.
Я завернул за угол и встал перед «Мистером Знаменитым Бутербродом Из Нью-Джерси». Она распахнула дверцу и села.
– Чего тебе надо? – Ей было за тридцать, и в центре ее улыбки торчал один сплошь золотой зуб. Она никогда не обанкротится.
– Отсосать, – ответил я.
– Двадцать долларов.
– Ладно, поехали.
– Поезжай по Западной до Франклина, сверни влево, перейди на Гарвард и еще раз вправо.
Когда мы добрались до Гарварда, машину ставить уже было некуда. Наконец я парконулся в красной зоне, и мы вышли.
– Иди за мной, – велела она.
Полуразвалившаяся многоэтажка. Не доходя до вестибюля, девчонка свернула вправо, и я пошел за нею вверх по цементной лестнице, поглядывая на ее жопу. Странно, однако жопа есть у всех. Как-то почти грустно. Однако жопы ее мне не хотелось. Я прошел за ней по коридору и вверх еще по каким-то ступенькам. Мы поднимались не лифтом, а чем-то вроде пожарной лестницы. Зачем она так делала, я понятия не имел. Но мне нужна разминка – если я собираюсь писать большие толстые романы в таком же преклонном возрасте, как и Кнут Гамсун.
Наконец мы добрались до ее квартиры, и она вытащила ключ. Я схватил ее за руку.
– Секундочку, – сказал я.
– Что такое?
– У тебя там внутри – парочка здоровых черных ублюдков, которые мне гунды дадут и выставят в придачу?
– Нет, там пусто. Я живу с подругой, а ее нет дома. Она работает в «Бродвейском универмаге».
– Дай-ка мне ключ.
Я открыл дверь – сначала медленно, а потом пинком распахнул. Заглянул внутрь. Пика у меня с собой, но я не полез. Девчонка закрыла за нами дверь.
– Проходи в спальню, – пригласила она.
– Минуточку…
Я рывком распахнул дверь чулана и прощупал всю одежду. Ничего.
– Ты на каком говне сидишь, чувак?
– Я ни на каком говне не сижу!
– Ох господи…
Я вбежал в ванную и отдернул занавеску душа. Никого. Зашел в кухню, отодвинул целлофановую шторку под раковиной. Только переполненное грязное пластмассовое мусорное ведро. Проверил вторую спальню, чуланчик в ней. Заглянул под двуспальную кровать. Пустая бутылка из-под «Риппла». Я вышел.
– Иди сюда, – сказала она.
Крохотная спаленка, скорее – альков. Диванчик с грязными простынями. Одеяло валялось на полу. Я расстегнул ширинку и вывалил его.
– Двадцать баксов, – сказала она.
– Сначала губами поработай над этим уебком! Отсоси его досуха!
– Двадцатку.
– Я цену знаю. Заработай. Выцеди мне яйца.
– Двадцатку вперед…
– Ах вот как? Я дам тебе двадцатку, а откуда я знаю, что ты не заорешь полиции? Откуда я знаю, что твой семифутовый братец-баскетболист не свалится с финкой на мою жопу?
– Двадцатку вперед. И не волнуйся. Я тебя отсосу. Я тебя хорошенько отсосу.
– Я тебе не верю, блядина.
Я застегнулся и свалил оттуда по-быстрому, сбежал по цементным лестницам. Добежал до низу, прыгнул в «фольксваген» и рванул домой.
Я запил. Просто звезды не в порядке.
Зазвонил телефон. Бобби.
– Ты посадил Айрис на самолет?
– Да, Бобби, и я еще хочу сказать тебе спасибо, что ты для разнообразия не влез своими лапами на этот раз.
– Слушай, Хэнк, это ты сам чего-то перемудрил. Ты старый, ты притаскиваешь к себе молоденьких курочек, а потом начинаешь психовать, когда подваливает молодой кошак. У тебя просто очко играет.
– Самосомнение… нехватка уверенности, а?
– Ну-у…
– Ладно, Бобби.
– В общем, Вэлери тут спрашивает, не хочешь ли ты зайти пропустить.
– Почему нет?
У Бобби была крутая шмаль, настоящая крутая шмаль. Мы дунули. И много новых кассет к стерео. К тому же у него был мой любимый певец, Рэнди Ньюмен, и он включил Рэнди, но только на среднюю громкость, потому что я так попросил.
И вот мы сидели, слушали Рэнди, курили, и тут Вэлери начала устраивать показ мод. У нее был десяток сексуальных прикидов из «Фредерикса». С той стороны двери в ванную висело 30 пар туфель.
Вэлери вышла и загарцевала на 8-дюймовых шпильках. Она едва могла идти. Пошарахалась по комнате, качаясь на этих каблуках. Зад у нее отклячивался, а крохотные соски, жесткие и напряженные, выпирали из-под прозрачной блузки. На лодыжке звякал тоненький золотой браслет. Она резко развернулась к нам лицом и проделала несколько легких сексуальных па.
– Боже, – вымолвил Бобби, – ох… господи!
– Господи ты боже мой царица небесная! – сказал я.
Когда Вэлери проходила мимо, я дотянулся и цапнул ее за жопу. Я жил. Ништяк. Вэлери нырнула в сральник сменить костюм.
С каждым новым выходом она становилась все лучше, все безумнее, дичее. Весь процесс двигался к какому-то оргазму.
Мы пили и курили, а Вэлери все выходила к нам и выходила. Дьявольское шоу просто.
Она села мне на колени, и Бобби щелкнул несколько фоток.
Ночь изнашивалась. Потом я вдруг оглянулся – Вэлери с Бобби не было. Я зашел в спальню – там лежала на кровати Вэлери, вся голая, если не считать шпилек. Тело у нее было твердым и стройным.
Бобби еще был одет – он сосал Вэлери груди, переходя от одной к другой. Ее соски гордо стояли.
Бобби поднял на меня взгляд:
– Эй, старик, я слыхал, ты выеживался, как здорово ты пизду ешь. Оцени.
Бобби нырнул и раздвинул Вэлери ноги. Волосы у нее на пизде были длинные, перепутанные и взъерошенные. Бобби залез прямо в них и стал лизать клитор. У него неплохо получалось, но не хватало воодушевления.
– Одну минутку, Бобби, ты неправильно делаешь. Давай я тебе покажу.
Я тоже туда опустился. Начал далеко сзади и медленно продвигался к ней. Потом дошел. Вэлери ответила. Причем слишком. Она обхватила ногами мне голову так, что ни вздохнуть, ни охнуть. Уши мои расплющились. Я вытащил голову.
– Ладно, Бобби, видишь?
Бобби не ответил. Он отвернулся и ушел в ванную. Ботинок и штанов на мне уже не было. Мне нравилось хвастаться ногами, когда я пил. Вэлери протянула ко мне руки и увлекла за собой на постель. Затем изогнулась и взяла мой хуй в рот. У нее по сравнению со многими получалось не очень. По старинке налегала на него всей головой и, помимо этого, мало что могла предложить. Работала она долго, и я уже чувствовал: вряд ли мне что-нибудь удастся. Я оттащил ее голову, положил на подушку и поцеловал ее. Затем оседлал. Я сделал 8 или 10 толчков, когда услышал за нами Бобби.
– Я хочу, чтобы ты ушел, мужик.
– Бобби, да что это с тобой?
– Я хочу, чтобы ты вернулся к себе.
Я вытащил, встал, вышел в переднюю комнату и надел штаны с ботинками.
– Эй, Четкий Папа, – позвал я Бобби, – что случилось?
– Я не хочу тебя тут видеть.
– Ладно, ладно…
Я вернулся к себе. Будто целая вечность прошла с тех пор, как я посадил Айрис Дуарте на самолет. Она уже, наверное, в Ванкувере. Вот черт. Спокойной тебе ночи, Айрис Дуарте.
97
Я получил письмо. Обратный адрес был где-то в Голливуде.
Дорогой Чинаски!
Я только что прочла почти все ваши книги. Я работаю машинисткой на Чероки-авеню. Я повесила ваш портрет над своим рабочим местом. Это плакат с одного из ваших литературных вечеров. Люди женя спрашивают: «Кто это?» – и я отвечаю: «Это мой приятель», – и они говорят: «Боже ты мой!»
Я дала почитать своему начальнику ваш сборник рассказов «Зверь с тремя ногами», и он сказал, что ему не понравилось. Он сказал, что вы не знаете, как надо писать. Он сказал, что это говно и дешевка. Он по этому поводу сильно рассердился.
В общем, мне нравятся ваши вещи, и мне бы хотелось с вами встретиться. Говорят, что я довольно неплохо затарена. Хотите убедиться?
С любовью,
Валенсия.
Она оставила два телефонных номера – один на работе, один дома. Времени – около 2.30. Я набрал рабочий.
– Да? – ответил женский голос.
– Валенсия там?
– Это Валенсия.
– Это Чинаски. Я получил ваше письмо.
– Я так и думала, что вы позвоните.
– У вас сексуальный голос, – сказал я.
– У вас тоже, – ответила она.
– Когда я могу вас увидеть? – спросил я.
– Ну, сегодня вечером я не занята.
– Ладно. Давайте сегодня?
– Хорошо, – сказала она, – увидимся после работы. Можете меня встретить в баре на бульваре Кауэнга, в «Одиночном окопе». Знаете, где это?
– Да.
– Тогда увидимся около шести…
Я подъехал и остановился возле «Окопа». Зажег сигарету и немного посидел просто так. Потом вылез и зашел в бар. Кто из них тут Валенсия? Я стоял, меня никто не окликал. Я подошел к бару и заказал двойную «водку-7». И тут услышал свое имя:
– Генри?
Я обернулся – в кабинке сидела блондинка. Я взял стакан и подсел к ней. Лет 38 и совершенно не затарена. Ушла в семя, чуть-чуть толстовата. Груди очень крупные, но утомленно просели. Коротко подстриженные светлые волосы. Очень много грима на лице, да и на вид усталая. В брюках, кофточке и сапогах. Бледно-голубые глаза. Связки браслетов на каждой руке. Ее лицо ничего не выдавало, хотя когда-то она могла быть очень красивой.
– Какой, блядь, гнусный день, – сказала она. – За машинкой задницу отсидела.
– Давайте встретимся как-нибудь в другой вечер, когда вам будет лучше, – предложил я.
– А-а, блядь, все в порядке. Еще выпью одну и снова оживу.
Валенсия подозвала официантку:
– Еще бокал.
Она пила белое вино.
– Как пишется? – спросила она. – Новые книжки вышли?
– Нет, но сейчас пишу роман.
– Как называется?
– Пока нет названия.
– Хороший получится?
– Не знаю.
Мы оба помолчали. Я допил водку и заказал еще. Валенсия просто не мой тип ни в каком смысле. Мне она не нравилась. Есть такие люди – после первой же встречи начинаешь их презирать.
– Там, где я работаю, есть одна японка. Она делает все, чтобы меня уволили. С начальником-то у меня все ладится, а сучка эта каждый день мне подлянки кидает. Когда-нибудь я ей точно в зад ногой засажу.
– А сами откуда?
– Из Чикаго.
– Мне не нравился Чикаго, – сказал я.
– А мне Чикаго нравится.
Я допил свое, Валенсия допила свое. Потом подтолкнула мне счет.
– Вы не против заплатить? Я еще салат с креветками ела.
Я вытащил ключ, чтобы открыть дверцу.
– Это ваша машина?
– Да.
– И вы хотите, чтобы я в такой старой машине ехала?
– Слушайте, не хотите садиться – не садитесь.
Валенсия села. Вытащила зеркальце и начала подправлять лицо, пока мы ехали. До меня там недалеко. Я остановился.
Внутри она сказала:
– Ну у вас тут и грязища. Вам надо нанять кого-нибудь убраться.
Я вытащил водку и «7-АП» и налил в два стакана. Валенсия стянула сапоги.
– Где ваша машинка?
– На кухонном столе.
– У вас нет рабочего стола? Я думала, у всех писателей столы есть.
– У некоторых даже кухонных нет.
– Вы были женаты? – спросила Валенсия.
– Один раз.
– Что произошло?
– Мы друг друга возненавидели.
– Я была замужем четырежды. До сих пор вижусь со своими бывшими. Мы друзья.
– Пейте.
– Вы, кажется, нервничаете, – сказала Валенсия.
– Да нет, нормально.
Валенсия допила, затем вытянулась на тахте. Положила голову мне на колени. Я начал гладить ее по волосам. Налил ей еще и гладил дальше. Я заглядывал ей в кофточку и видел груди. Я склонился и длинно ее поцеловал. Ее язык метнулся ко мне в рот, вынырнул. Я ее ненавидел. Мой хуй начал вставать. Мы поцеловались еще раз, и я залез к ней в кофточку.
– Я знала, что когда-нибудь вас встречу, – сказала она.
Я снова поцеловал ее, на сей раз с некоторой жестокостью. Головой она почувствовала мой хрен.
– Эй! – воскликнула она.
– Это ерунда, – ответил я.
– Черта с два, – сказала она, – что ты хочешь сделать?
– Не знаю…
– Зато я знаю.
Валенсия встала и ушла в ванную. Вышла она уже голой. Залезла под простыню. Я выпил еще стаканчик. Потом разделся и забрался в постель. Стянул с нее простыню. Что за громадные груди. Она наполовину из грудей состояла. Я сжал одну рукой – потверже, как только мог – и пососал сосок. Тот не отвердел. Я перешел к другой и тоже пососал. Никакой реакции. Я поколыхал ее груди туда и сюда. Засунул между них хуй. Соски оставались мягкими. Сунулся было хуем ей в рот, но она отвернулась. Я уже подумал, не прижечь ли ей задницу сигаретой. Какая масса плоти. Изношенная, стоптанная потаскуха с улицы. Обычно бляди меня зажигали. Хер мой был тверд, но духа в нем не наблюдалось.
– Ты еврейка? – спросил я.
– Нет.
– Ты похожа на еврейку.
– Я не еврейка.
– Ты живешь в Фэрфаксе, правда?
– Да.
– А твои родители – евреи?
– Слушай, чего ты заладил – евреи да евреи?
– Не обижайся. У меня лучшие друзья – евреи. Я снова потелепал ей груди.
– Ты, кажется, боишься, – сказала Валенсия. – Ты, кажется, зажат.
Я помахал хуем у нее перед носом.
– Вот это похоже на страх?
– Ужас какой. Откуда у тебя взялись такие толстые вены?
– А мне нравятся.
Я схватил ее за волосы, прижал головой к стене и всосался ей в зубы, глядя прямо в глаза. После этого начал играть ее пиздой. Долго она собиралась с мыслями. Потом начала раскрываться, и я засунул в нее палец. Нащупал клитор и стал его разрабатывать. Затем оседлал. Мой хуй был внутри нее. Мы в самом деле еблись. У меня не было никакого желания ее ублажать. Хватка у Валенсии была ничего. Я забрался в нее довольно далеко, но она, похоже, не реагировала. Плевать. Я качал и качал. Еще одна поебка. Научно-исследовательская. Не чувствуется, будто вторгаешься куда-то. Нищета и невежество порождают собственную истину. Она моя. Мы – два животных в лесу, и я ее убиваю. Она уже подступала. Я поцеловал ее – и губы ее наконец открылись. Я закопался еще глубже. Голубые стены смотрели на нас. Валенсия начала слегка постанывать. Это меня подстегнуло.
Когда она вышла из ванной, я уже оделся. На столе стояли два стакана. Мы из них медленно тянули.
– А почему ты живешь в районе Фэрфакса? – спросил я.
– Мне там нравится.
– Отвезти тебя домой?
– Если тебе не трудно.
Она жила в двух кварталах к востоку от Фэрфакса.
– Вон мой дом, – показала она, – с летней дверью.
– Милое местечко.
– Он и есть милый. Не хочешь зайти на минутку?
– А есть чего-нибудь выпить?
– Ты херес можешь?
– Конечно…
Мы вошли. На полу валялись полотенца. Проходя, она пнула их под кушетку. Затем появилась с хересом. Очень дешевое пойло.
– Где у тебя ванная? – спросил я.
Я нажал на слив, чтоб не было слышно, и вытравил херес наружу. Смыл еще раз и вышел.
– Еще налить?
– Конечно.
– Дети приходили, – сказала она, – поэтому в доме такой бардак.
– У тебя есть дети?
– Да, но о них Сэм заботится. Я допил.
– Ну, ладно, слушай, спасибо за выпивку. Мне пора двигать.
– Ладно, мой номер у тебя есть.
– Точно.
Валенсия проводила меня до летней двери. Там мы поцеловались. Затем я дошел до «фольксвагена», влез в него и отъехал. Завернул за угол, остановился прямо посреди дороги, открыл дверцу и выблевал второй стакан.
98
Раз в три или четыре дня я виделся с Сарой – либо у нее, либо у меня. Мы спали вместе, но секса не было. Подбирались близко, но никогда не приступали всерьез. Заповеди Драйера Бабы блюлись крепко.
Мы решили провести праздники вместе у меня – и Рождество, и Новый год.
Сара подъехала на своем фургоне 24-го около полудня. Я посмотрел, как она паркуется, потом вышел навстречу. К крыше фургона были привязаны доски. Подарок на Рождество: она собиралась построить мне кровать. Моя нынешняя – чистое издевательство: просто коробка с пружинами, а из матраса кишки торчат. К тому же Сара привезла натуральную индюшку плюс гарниры. Я заплачу за них и за белое вино. И еще для нас обоих были маленькие подарки.
Мы внесли в дом доски, индюшку и прочую фигню. Я выставил наружу кроватную раму, матрас с изголовьем и положил на них табличку: «Бесплатно». Первым ушло изголовье, рама с пружинами – второй, и в конце концов кто-то забрал матрас. У нас бедный район.
Я видел кровать Сары, спал на ней, и мне понравилось. Я никогда не любил усредненных матрасов – по крайней мере, из тех, что мог себе позволить. Больше половины жизни я провел в постелях, более приспособленных для дождевых червей.
Сара сама себе сделала кровать и теперь собиралась построить еще одну такую же для меня. Крепкая деревянная платформа, на 7 ножках четыре-на-четыре (седьмая прямо посередине), а сверху – слой твердой 4-дюймовой пенорезины. Нормальные у Сары инженерные замыслы. Я держал доски, а она забивала гвозди. Недурно она с молотком управляется. Весу-то всего 105 фунтов, а гвоздь забить может. Отличная получится кровать.
Много времени это у Сары не отняло. Затем мы ее испытали – несексуально, – а Драйер Баба улыбался нам с небес.
Мы поехали искать новогоднюю елку. Мне-то елку не сильно хотелось (для меня и в детстве Рождество не было счастливым), и, когда мы обнаружили, что все площадки пусты, я не очень расстроился. А Сара на обратном пути была несчастна. Но стоило прийти домой и пропустить по нескольку стаканчиков белого вина, как она воспрянула духом и принялась везде развешивать рождественские украшения, гирлянды и мишуру – кое-что мне прямо на голову.
Я читал, что в Сочельник и на Рождество люди совершают больше самоубийств, чем в другие времена года. Такой себе день рождения Христа – либо вовсе никакой.
От музыки по радио тошнило, от телевизора становилось еще хуже, и мы его выключили, и Сара позвонила матери в Мэн. Я тоже с мамой поговорил, и мама оказалась вовсе не дурна.
– Сначала, – призналась Сара, – я думала познакомить вас с мамой, но она старше тебя.
Читать бесплатно другие книги:
