Женщины Буковски Чарльз

100

Новогодняя ночь – еще одна погань, которую надо пережить. Мои родители, бывало, всегда наслаждались ею, слушая, как Новый год приближается по радио, город за городом, пока не приходит в Лос-Анджелес. Взрывались петарды, ревели свистки и дудки, блевали пьяницы-любители, мужья заигрывали с чужими женами, а жены заигрывали с кем ни попадя. Все целовались, хватали друг друга за жопы в ванных и чуланах, а иногда и на виду у всех, особенно в полночь, и на следующий день происходили кошмарные семейные разборки, не говоря уже о Параде Турнира Роз и играх на Кубок розы.[25]

В канун Нового года Сара приехала пораньше. Ее возбуждали такие вещи, как «Волшебная гора»,[26] кино про космос, «Звездный путь»[27] и определенные рок-группы, шпинат со сметаной и чистая пища вообще, но вместе с тем в ней было больше простого здравого смысла, чем в любой другой женщине из всех, что я встречал. Одна-единственная – Джоанна Дувр, – вероятно, могла сравниться с Сарой здравомыслием и добродушием. Сара же была симпатичнее и гораздо преданнее, чем все остальные мои тетки, поэтому наступавший год в конечном итоге не обещал быть слишком паршивым.

Мне только что по телевизору пожелал «счастливого Нового года» местный диктор-идиот. Не люблю, когда меня поздравляют с Новым годом незнакомые люди. Откуда он знает, кто я такой? Может, я подвесил к потолку на проводе за лодыжки свою 5-летнюю дочь, засунул ей в рот кляп и медленно кромсаю на кусочки.

Мы с Сарой начали праздновать и выпивать, но напиваться сложно, когда полмира тужится напиться вместе с тобой.

– Ну что ж, – сказал я Саре, – неплохой был год. Никто меня не убил.

– И ты по-прежнему каждый вечер можешь выпивать и каждый день просыпаться к полудню.

– Продержаться бы еще годик.

– Это у тебя просто алкогольный гон.

В дверь постучали. Я глазам своим не поверил. Динки Саммерс, фолк-рокер, со своей подружкой Дженис.

– Динки! – заверещал я. – Эй, бля, чувак, как оно?

– Черт его знает, Хэнк. Просто решили вот зайти.

– Дженис, это Сара. Сара… Дженис.

Сара вышла и принесла еще два стакана. Я разлил. Разговор не клеился.

– Написал примерно десяток новых штучек. Мне кажется, у меня уже лучше получается.

– Я тоже так думаю, – вставила Дженис, – правда.

– Эй, слушай, чувак, помнишь тот вечер, который я перед тобой открывал… Скажи мне, Хэнк, я настолько был плох?

– Послушай, Динки, я не хочу тебя обижать, но я тогда пил больше, чем слушал. Я думал о себе – как придется выходить, и я готовился, собирался с духом, мне аж блевать хотелось.

– А я просто обожаю стоять перед толпой, и, когда до них добиваю и толпе нравятся мои вещи, я просто балдею на седьмом небе.

– С писательством по-другому. Все делаешь в одиночестве, с живой публикой не якшаешься.

– Может, ты и прав.

– Я там была, – вмешалась Сара. – Двое мужиков помогли Хэнку выйти на сцену. Он был пьян, и ему было худо.

– Слушай, Сара, – спросил Динки, – а мое выступление действительно плохо прошло?

– Отнюдь. Им просто Чинаски не терпелось. Все остальное их раздражало.

– Спасибо, Сара.

– Просто фолк-рок мне мало чего дает, – сказал я.

– А что тебе нравится?

– Почти все немецкие классики плюс несколько русских.

– Я написал штук десять новых.

– Может, мы что-нибудь послушаем? – предложила Сара.

– Но у тебя ведь гитары с собой нет, правда? – спросил я.

– О, есть у него, есть, – сказала Дженис, – она всегда с ним!

Динки встал, вышел и достал инструмент из машины. Потом сел, скрестив ноги, на ковер и начал свою банку настраивать. Сейчас у нас будут настоящие живые развлечения. Вскоре он запел. У него был густой сильный голос, отскакивал от стен. Песня про женщину. О надрыве между Динки и какой-то бабой. Вообще-то не очень фигово. Может, со сцены, когда народ платит, и вовсе нормально будет. Но когда они такие сидят прямо перед тобой на коврике, сказать сложнее. Слишком лично и неловко. Однако, решил я, он не совсем плох. Но беда с ним, беда. Стареет. Золотые кудри уже не совсем золотые, а глазастая невинность слегка осунулась. Скоро у него будут большие неприятности. Мы зааплодировали.

– Перебор, мужик, – сказал я.

– Тебе действительно понравилось, Хэнк? Я помахал в воздухе рукой.

– Ты же знаешь, я всегда по тебе подрубался, – сказал он.

– Спасибо, мужик.

Он перескочил к следующей песне. Она также была о женщине. О его женщине, о бывшей: шлялась где-то целую ночь. В песне звучал какой-то юмор, но я не уверен, нарочно ли он туда затесался. В общем, Динки допел, и мы похлопали. Он перешел к следующей.

На Динки снизошло вдохновение. В нем было много звука. Его ноги елозили и ежились в теннисных тапочках, и он давал гари. Нам каким-то образом явился настоящий он. Не смотрелся как надо и слушался не совсем как надо, однако на-гора выдавал гораздо лучше, чем бывает обычно. Мне стало погано от того, что я не могу похвалить его на голубом глазу. Но опять-таки: если солжешь человеку насчет его таланта лишь потому, что он сидит перед тобой, это будет самая непростительная ложь из всех, поскольку это все равно что сказать: валяй дальше, продолжай, – а таков в конечном итоге худший способ растратить жизнь человека без истинного таланта. Однако многие так и поступают – друзья и родственники главным образом.

Динки пустился в следующую песню. Он собирался преподнести нам все десять. Мы слушали и аплодировали, но мои аплодисменты были хотя бы самыми сдержанными.

– Вот третья строчка, Динки, мне она не понравилась, – сказал я.

– Но она мне необходима, понимаешь, потому что…

– Я понял.

Динки продолжал. Он спел все свои песни. Это заняло довольно много времени. Между песнями были паузы. Когда Новый год наконец наступил, Динки, Дженис, Сара и Хэнк по-прежнему были вместе. Но гитарный чехол, слава те господи, застегнули. Присяжные зависли.

Динки с Дженис уехали где-то около часу ночи, а мы с Сарой отправились спать. Мы начали обниматься и целоваться. Я, как я уже объяснял, – поцелуйный маньяк. Почти не могу с этим справиться. Великие поцелуи редки, крайне редки. В кино или по телевизору никогда не целуются как надо. Мы с Сарой лежали в постели, потираясь телами, и хорошо целовались, по-тяжелой. Она по-настоящему дала себе волю. Раньше все было одинаково. Драйер Баба следил сверху – и она хватала меня за хуй, и я игрался с ее пиздой, и все заканчивалось тем, что она терлась моим хуем вдоль своей пизды, а наутро вся моя залупа была красной и стертой.

Мы перешли к трению. И тут она вдруг захватила рукой мой хрен и скользнула им себе в щель.

Поразительно. Я не знал, что мне делать.

Вверх и вниз, правильно? То есть, скорее, внутрь и наружу. Как на велосипеде ездить: такое не забывается. Она была поистине прекрасна. Я не мог сдержаться. Я схватил ее за рыжие с золотом волосы, притянул ее рот к своему и тут же кончил.

Она встала и ушла в ванную, а я посмотрел на голубой потолок спальни и сказал: Драйер Баба, прости ее.

Но поскольку он никогда не разговаривал и не прикасался к деньгам, от него и ответа не дождешься, да и не заплатишь ему.

Сара вышла из ванной. Фигурка тонкая – худенькая и загорелая, но обворожительная. Сара забралась в постель, и мы поцеловались. То был легкий любовный поцелуй открытыми ртами.

– С Новым годом тебя, – сказала она.

Мы уснули, обернутые друг вокруг дружки.

101

Я переписывался с Таней, и вечером 5 января она позвонила. Высокий возбужденный сексуальный голос, какой раньше был у Бетти Буи.[28]

– Я прилетаю завтра вечером. Заберешь меня в аэропорту?

– Как я тебя узнаю?

– На мне будет белая роза.

– Клево.

– Слушай, ты точно хочешь, чтобы я приехала?

– Да.

– Ладно, буду.

Я положил трубку. Подумал о Саре. Но мы ведь с Сарой не женаты. У мужчины есть право. Я – писатель. Я – грязный старик. Человеческие отношения все равно не складываются. Только в первых двух неделях есть какой-то кайф, потом участники теряют всякий интерес. Маски спадают, и проглядывают настоящие люди: психопаты, имбецилы, одержимые, мстительные, садисты, убийцы. Современное общество насоздавало собственных разновидностей, и все они пируют друге другом. Дуэль со смертельным исходом – в выгребной яме. Максимум, на что можно надеяться в отношениях между двумя людьми, решил я, – это два с половиной года. У сиамского короля Монгута было 9000 жен и наложниц; у царя Соломона из Ветхого Завета – 700 жен; у Августа Сильного из Саксонии – 365 жен, по одной на каждый день года. Безопасность – в количестве.

Я набрал номер Сары. Та оказалась на месте.

– Привет, – сказал я.

– Я рада, что ты позвонил, – ответила она. – Я как раз о тебе думала.

– Как дела в здоровом «Забегае»?

– Неплохой день был.

– Тебе нужно поднять цены. Ты все раздаешь бесплатно.

– Если я выхожу по нулям, не нужно платить налоги.

– Слушай, мне сегодня вечером кое-кто позвонил.

– Кто?

– Таня.

– Таня?

– Да, мы переписывались. Ей нравятся мои стихи.

– Я видела письмо. То, что она написала. Оно у тебя дома валялось. Это та, что прислала фотографию, где пизду видно?

– Да.

– И она к тебе едет?

– Да.

– Хэнк, мне плохо, мне хуже, чем плохо. Я не знаю, что мне делать.

– Она едет. Я уже сказал, что встречу ее в аэропорту.

– Что ты пытаешься сделать? Что это значит?

– Может, я – нехороший человек. Бывают разные виды и степени, сама ведь знаешь.

– Это не ответ. А как же ты, а как же я? Как с нами быть? Терпеть не могу разыгрывать мыльную оперу, но я дала волю чувствам…

– Она приезжает. У нас с тобой, значит, конец?

– Хэнк, я не знаю. Наверное. Я так не могу.

– Ты была очень добра ко мне. Я вряд ли всегда знаю, что делаю.

– Сколько она здесь пробудет?

– Дня два или три.

– Ты что, не понимаешь, каково мне?

– Понимаю, наверное…

– Ладно, позвонишь, когда она уедет, тогда посмотрим.

– Ладно.

Я зашел в ванную и посмотрел на свое лицо. Ужас. Я выщипал несколько седых волосин из бороды и над ушами. Здравствуй, Смерть. Но мне досталось почти 6 десятилетий. Ты так часто промахивалась лишь на волосок, что я уже давно должен быть твоим. Хочу, чтобы меня похоронили у ипподрома… где слышно последний заезд.

На следующий вечер я сидел в аэропорту, ждал. Было еще рано, поэтому я пошел в бар. Заказал выпить и услышал чей-то плач. Оглянулся. За столиком в глубине всхлипывала женщина. Молодая негритянка – очень светлая – в облегающем синем платье, балдая. Ноги задрала на стул, платье сползло, а под ним – длинные, гладкие, аппетитные бедра. У каждого парня в баре наверняка стоял. Я не мог оторвать глаз. Раскалена докрасна. Я уже представлял ее на своей тахте, как она показывает мне всю эту ногу. Я купил еще выпить и подошел. Встал рядом, стараясь не показывать эрекцию.

– С вами все в порядке? – спросил я. – Может, вам помочь?

– Ага, купи мне «злюку».

Я вернулся со «злюкой» и сел. Она сняла ноги со стула. Я присел рядом в кабинке. Она закурила и прижалась ко мне бедром. Я тоже зажег сигарету.

– Меня зовут Хэнк, – представился я.

– Я Элси, – ответила она.

Я прижался к ней ногой, медленно подвигал ею вверх и вниз.

– Я поставляю водопроводные принадлежности, – сказал я.

Элси промолчала.

– Этот сукин сын меня бросил, – наконец произнесла она, – и я его ненавижу, боже ты мой. Если б ты знал, как я его ненавижу!

– Так бывает почти с каждым от шести до восьми раз.

– Вероятно, но мне от этого не легче. Я просто хочу его убить.

– Особо не бери в голову.

Я протянул под столом руку и сжал ей колено. У меня стоял так, что больно. Я был чертовски близок к оргазму.

– Пятьдесят долларов, – сказала Элси.

– За что?

– По-любому, как захочешь.

– Ты что, в аэропорту работаешь?

– Ага, печенье герлскаутское продаю.

– Извини, я подумал, с тобой что-то стряслось. Мне маму через пять минут встречать.

Я встал и отошел. Шлюха! Когда я оглянулся, Элси снова задрала ноги на стул, показывая больше, чем раньше. Я чуть было не вернулся. Черт бы тебя побрал в любом случае, Таня.

Танин самолет подлетел, приземлился и не разбился. Я стоял и ждал чуть позади столпотворения встречавших. Какой она окажется? Я не хотел думать о том, каким окажусь я. Пошли первые пассажиры – я ждал.

О, посмотрите на эту! Если б только она была Таней!

Или эта. Боже мой! Какая ляжка. В желтом, улыбается.

Или вон та… В моей кухне, моет посуду.

Или та… орет на меня, одна грудь вывалилась.

В этом самолете и впрямь было несколько настоящих женщин.

Я почувствовал, как кто-то похлопал меня сзади по спине. Я обернулся – за мной стояло крохотное дитя. Выглядела на 18, длинная тонкая шейка, немного округлые плечики, длинный нос, но грудки – да, и ножки тоже, и попка – да.

– Это я, – сказала она. Я поцеловал ее в щеку.

– Багаж есть?

– Да.

– Пошли в бар. Ненавижу ждать багажа.

– Ладно.

– Вы такая маленькая…

– Девяносто фунтов.

– Господи… – Я раскрою ее надвое. Будет похоже на изнасилование малолетней.

Мы вошли в бар и сели в кабинку. Официантка попросила Танины документы. У той они были наготове.

– Выглядите на восемнадцать, – сказала официантка.

– Я знаю, – ответила Таня своим высоким голоском Бетти Буп. – Мне виски с лимонным соком.

– Дайте мне коньяку, – сказал официантке я. Через две кабинки от нас квартеронка по-прежнему сидела, задрав платье на жопу. Трусики у нее были розовые. Она смотрела на меня, не отрываясь. Официантка принесла напитки. Мы начали их не спеша попивать. Я увидел, как мулатка встала. Покачиваясь, подплыла к нашей будке. Оперлась обеими руками на стол и нагнулась. От нее несло пойлом. Она посмотрела на меня.

– Так это – твоя мать, а, уебище поганое?

– Мама приехать не смогла. Элси перевела взгляд на Таню:

– Ты сколько берешь, дорогуша?

– Отъебись, – сказала Таня.

– Отсасываешь хорошо?

– Продолжай в том же духе. Тогда из желтой станешь синей в подпалинах.

– И чем ты это сделаешь? Мешочком с дробью?

Элси отошла, покачав нам своей кормой. Она едва доползла до кабинки и опять вытянула эти свои достославные ноги. Ну почему я не могу обеих сразу? У короля Монгута было 9000 жен. Подумать только: 365 дней в году разделить на 9000. Никаких ссор. Никаких менструальных периодов. Никакой психической перегрузки. Лишь пир, и пир, и пир один. Должно быть, королю Монгуту было очень трудно умирать – или же очень легко. Среднего не бывает.

– Кто это? – спросила Таня.

– Это Элси.

– Ты ее знаешь?

– Она пыталась меня снять. Хочет пятьдесят долларов, чтобы взять за щеку.

– Она меня вывела… Я знала много гроидов, но…

– Что такое гроид?

– Гроид – это черномазый.

– А-а.

– Что, никогда не слышал?

– Ни разу.

– Так вот, а я знала много гроидов.

– Ладно.

– Хотя у нее великолепные ноги. Она чуть было женя не распалила.

– Таня, ноги – это лишь часть.

– Какая часть?

– Большая.

– Пошли багаж забирать…

Когда мы уходили, Элси заверещала нам вслед:

– До свиданья, мать!

Я так и не понял, к кому из нас она обращалась.

Приехав ко мне, мы уселись на тахте и начали пить.

– Ты несчастен оттого, что я приехала? – спросила Таня.

– С тобой я не несчастен…

– У тебя была подружка. Ты мне писал. Вы до сих пор вместе?

– Не знаю.

– Хочешь, чтобы я уехала?

– Вряд ли.

– Слушай, я считаю, что ты – великий писатель. Ты – один из немногих писателей, кого я еще могу читать.