Диалоги пениса Авиньон Поль

15. Жан Кристоф

Ежегодный праздничный бал в городке Лавор, в кантоне Тарн, как всегда, открыла группа «Андре Леконт и его оркестр» исполнением музыки Майка Бранта. Бал проходил на аллеях Жан-Жорес, напротив начальной школы, в качестве сцены использовался музыкальный киоск, вокруг было огорожено пространство для платных зрителей. Но Жану Кристофу удалось прорваться на халяву: его кореш Жерар — буфетчик вореенского Футбольного Клуба. Он пригласил какую-то толстую девицу на несколько медленных фокстротов и, глядя на нее томным взглядом, прикидывал — чем дольше так протянуть, тем больше у него шансов ее обломать, тоже на халяву.

Сердце Мартины бешено колотится. Этот тип не очень красивый, у него большой нос и волосы, как мочало, но ведь это впервые в жизни, когда мужчина приглашает ее на танец. Обычно ей приходится держать свечку, подыгрывая подружкам. Сабина всегда говорит ей, что надо уметь себя преподнести, но Мартина прекрасно понимает — она просто слишком толстая. Он пытается ее обнять, она отстраняется… Потом уступает. Надо уметь себя преподнести.

Полчаса спустя, Жан Кристоф уже заваливает Мартину — на заднем сиденье своего «Пежо 305», припаркованного в пятидесяти метрах от бала. Отодвинув бретельки лифчика, он хватается за грудь и задирает цветастую юбку. Она вяло защищается. Видно, такое с ней случается нечасто, с этой толстой уродиной. Если даже что и было, она никогда не видела настоящего… От одной такой мысли он аж кончил в нее, вдул этой девке по самые ай-ай-ай. И бесплатно! Просто даром! Нехило, вот это кайф, когда не надо платить!

Мартине больно. Она ощущает себя испачканной. Жан Кристоф сказал: «Ты хорошая», — и тут же заставил ее выйти из машины. «Из тебя сейчас потечет мне на сиденья, а я только недавно поменял чехлы». Она уже не может вернуться на бал к подружкам. Они ушли так быстро, что она не успела поставить печать на запястье, и теперь не докажет, что уплатила за вход. Она возвращается домой, на улицу Па. Нужно пройти метров шестьсот, но ей больно, и она останавливается у каждого подъезда. Все же она добирается до дома и тотчас проскальзывает в ванну. От шума воды просыпается мать, просовывает заспанное лицо в дверь ванной комнаты и спрашивает:

— Все в порядке, доченька?

— Да, мама. Иди спать.

Через восемь месяцев и четыре недели в вореенской Клинике появляется на свет Джонатан. Три килограмма и восемьсот граммов! Прекрасный младенец.

Через подружку этой телки, Сабину, Жан Кристоф узнает, что Мартина (та самая телка) родила от него пацаненка. Сначала он сдрейфил — вдруг она подаст на него в суд за изнасилование, но нет, она просто хочет его видеть. Добрых три месяца он уворачивается, как может, только бы туда не идти. Он твердо решил: ни за что не отколется от своих дружбанов, ни за что не пойдет ни на какие уступки, ни за что после работы не станет терпеть у себя дома какую-то бабу. Не хватало ему еще везде выставляться рядом с этой толстухой.

В первый раз Мартина увиделась с Жаном Кристофом у выхода из лицея профессионального образования. Она уже перестала его ждать. Он ничего не хочет слушать ни о каких планах совместной жизни. Но он готов признать малыша, это главное. У Джонатана есть отец — может, этого достаточно, чтобы успокоить отца Мартины? Когда Джонатану исполняется два года, Мартина обосновывается в социальной квартире, на другом берегу реки Агу. Благодаря ее профессиональному удостоверению и житейской сметке ее родителей, продавцов бумаги, ей удается занять секретарскую должность в местном филиале Торговой палаты. Ничего выдающегося, но есть возможность продвинуться по службе. И тут, в один воскресный день, к ней неожиданно заявляется отец Джонатана.

Жан Кристоф в стельку пьян. Ему дико хочется кому-нибудь засадить, а в кармане — ни гроша. Он вспомнает про телку, которая дала бесплатно, вваливается к ней в дом и с трудом ее узнает. Как похудела эта халда! Все такая же безотказная и такая же вялая. Ну какого она тут расхныкалась!

Пятнадцать лет подряд он будет превращать жизнь Мартины и Джонатана в сущий ад. Каждый день они будут мучиться от тревожного ожидания: «Станет ли сегодня ломиться в дверь этот носатый людоед?» Нужно ему всегда только одно: секс. Никаких знаков внимания — ни ей, ни ребенку. Никакого участия в воспитании сына, хотя всякий раз отстаивая свои постельные права, он вопит, что признал его. Если Мартина пытается противостоять его «наскокам», он укладывает ее силой. Вооружаясь всем, что попадется под руку. Единственное, что он сделает для своего сына — в день пятнадцатилетия отведет его «к путанам», чтобы «обтесать» его как следует. Мальчишка сбежит оттуда, в слезах, взбудораженный настолько, что в этом году провалит экзамены и не получит свидетельство о профессиональной пригодности — а Мартина так и не поймет, в чем тут дело.

Однажды вечером она отправится на поезде в Париж и неподалеку от Тулузского вокзала, на улице Байяр, обнаружит Жана Кристофа прямо на тротуаре — мертвецки пьяного, без крыши над головой. Она не станет приводить его в чувство.

Джонатан, в свои двадцать лет, на ежегодный Праздничный бал в Лаворе прорвется на халяву: его кореш Фабиан — буфетчик в Регби Клубе.

Марсьяль и Роже. Опус 3

— У тебя нет ни малейшего повода для смущения, Марсьяль. Каждый из нас когда-то был целомудренным.

— Конечно, я понимаю. Но оставаться девственником до девятнадцати лет… Порой я ощущаю себя каким-то великовозрастным балбесом.

— Для этого нет никаких оснований. Напротив, мне кажется, что для юноши твоих лет ты во многом человек вполне сложившийся. Поверь, любви пойдет только на пользу, если, прежде, чем ею заняться, как следует о ней поразмыслить. И когда это, наконец, случится, гораздо больше шансов на то, что произойдет настоящее чудо.

— Ты так полагаешь?

— Уверен! Помимо главной своей цели — сохранения рода людского — любовный акт решает иные задачи: он выводит мужчин и женщин на множество неведомых тропинок, на удивительные, вечно незнакомые дороги. Большинство живых существ этого не осознают. Включая и нас, существ, претендующих на звание «сознательных».

— Интуиция подсказывает мне, что эти дороги существуют, и мне страшно от мысли, что я их не найду. Или затеряюсь на них!

— Весьма здравое суждение! Только не уповай на ни на какую Школу, претендующую на то, что она даст тебе половое воспитание, не помогут никакие просветители, заваливающие тебя информацией! Суть, к счастью, в другом.

Сидя на тканом восточном ковре, Роже прислоняется к креслу, стоящему напротив камина. Марсьяль подмечает его усмешку:

— Тебя что-то забавляет?

— Да! Я задумался о том, что такое Школа, и об эпитете, который часто прикрепляют к этому понятию: светская! Светская Школа! К ней нельзя относиться без улыбки.

— Признаться, я не понимаю.

— Ну что ж, остановимся на любви поподробнее. Наше восприятие того, что связано с любовью, носит в высшей степени культурный характер, то есть основано прежде всего на культуре, доля же инстинктивного в этом вопросе крайне незначительна. Так, наша традиция, та, которую преподают в «светской» школе, в значительной степени проистекает непосредственно из религии. Наше представление о мире, наше отношение к ближнему, наше поведение в обществе — все зиждется на вере. И не строго в мистическом смысле, а скорее, в смысле культурном. Такой-то цвет, такой-то запах, такой-то поступок вызывают у нас культурные ассоциации, истоки которых заложены в своде правил нашей господствующей религии. Здесь, на территории, которую принято называть Западом, это иудео-христианская культура.

— И что же?

— А то, что механизмы, задействованные в любовном чувстве или влечении, находятся за пределами всего, что пытаются нам навязать те или иные религии, и в особенности, служители того или иного культа.

— Выражайся поточнее. А то я как-то… растерялся!

— В какой-то момент и я потерял почву под ногами. И, как ты говоришь, тоже «растерялся». Моя личная жизнь вошла в стадию рутины, став невыносимо монотонной. В профессиональной сфере дело обстояло не лучше — как я тебе тебе уже говорил, сколько бы я ни старался писать по-разному, критики повторяли одно и то же. Те, кто меня любил, говорили обо мне только хорошее, те, кто не любил — плохое, хотя у меня самого было впечатление, что в каждой строчке я пересматриваю свою позицию по всем вопросам. И тогда я прекратил писать, расстался на время с Элен, держался на дистанции с Розой, не появлялся в квартале Сен-Жермен… Короче говоря, утратил всякие желания. И стал путешествовать. Мне захотелось увидеть новые горизонты — прежде я лишь смутно их себе представлял. Путешествовал я не просто физически, по странам, но и по книгам, к которым некогда относился небрежно, по идеям, на которые прежде не обращал внимания, по встречам, которые раньше казались неосуществимыми. Все это привело меня к единственному месту назначения, где находилось то, что я искал.

— Где же оно?

— Ты не догадываешься?

— На Востоке? В Индии, в Японии…

— В его поисках я изъездил и те страны, которые ты называешь, и еще многие другие. Но все гораздо проще: ты не найдешь его нигде, кроме как в себе самом.

— Как?

— Ты спрашиваешь о способах? О, техники весьма разнообразны. Я в свое время избрал путь дзэн. Безусловно оттого, что он подошел мне больше остальных. Однако существуют и иные пути. Как, например, пляшущие дервиши, культовое растение ацтеков пейотль, освобождение психической энергии чакр, многоголосие пигмеев… Как знать, какой из них вернее? В каждой культуре разработан свой особый процесс достижения того, что принято называть душевным спокойствием. Молитва, в том виде, в каком ее применяют упомянутые тобой трапписты, служит тем же целям. Что касается меня, я много времени провожу в зале для занятий восточными единоборствами, иногда на несколько недель погружаюсь в дзэн-буддийскую медитацию.

— Неужели все так просто?

— Нет. Если бы не долгие мои блуждания, я бы до этого не дошел. Мне потребовалось немало времени, чтобы понять — душевное спокойствие, по определению, достигается только внутри себя самого. И тот, кто постиг это и прочувствовал, испытывает нечто вроде просветления, которое позволяет объять весь мир в его целостности и найти в нем свое место. Мистики говорят о божественном откровении, веря в то, что сие есть перст их Бога.

Роже усмехается и добавляет:

— Случаются, правда, и «светские» просветления.

— Сколько тебе тогда было лет? — спрашивает Марсьяль.

— Около пятидесяти.

— Так что же ты конкретно нашел?

— «Конкретно»? Не берусь ответить, что же я «конкретно» нашел. Некий личный опыт, единственный в своем роде… Опыт внутренний и внешний, одновременно! Это не выразишь словами, впрочем, ничем другим и не выразишь, кроме слов, связанных с той или иной культурой. В определенном смысле, без всяких преувеличений, можно сказать, что я открыл для себя вечность.

— Вечность?

— Да, наверное, именно ее искали Персеваль и Ланселот. Таинственный сосуд Грааль, считалось, что отпивший из чаши, в которую собрана кровь Христа, станет бессмертным. Но обрести вечность — не означает стать бессмертным, как это делается в голливудских фильмах — по волшебству или нагромождая спецэффекты!

— А как же тогда?

— Это напоминает прикосновение к бесконечному. Вот к чему я хотел тебя подвести, затевая свое лирическое отступление.

При взгляде на ошеломленного Марсьяля, Роже вновь не в силах удержаться от улыбки:

— Ты припоминаешь, мы говорили о «неведомых дорогах», на которые выводит нас любовный акт?

— О да!

— Вот и отлично! Так вот, самый простой и ясный метод, позволяющий приблизиться к душевному спокойствию, к познанию мира во всей его полноте, к просветлению, к нирване… Метод этот состоит в том, чтобы заниматься любовью! Проще простого.

— Это и есть седьмое небо?

— Именно! Видишь, как хорошо ты сказал. Ну конечно! Это выражение очень точно определяет то, о чем я тебе говорил! Самый простой способ приблизиться к просветлению — достичь его, занимаясь любовью. Один раз я это ощутил, когда мы занимались любовью с Элен, в самом начале наших отношений. И был глубоко потрясен.

— Что же при этом испытываешь?

— Ах, как трудно это выразить… Ладно, попытаюсь: тела соприкасаются, сливаются, двигаются в унисон, в поисках наслаждения — сначала физического. И вдруг, неожиданно вовлекаются в ритм, превосходящий собственные их пределы, в ритм самой вселенной. Тела становятся инструментами душ, которым они служат приютом. И ты уже не знаешь, открыты глаза или закрыты, ибо твоя способность восприятия расширяет свои границы. Растворяешься, покидаешь свою оболочку. Привычного сознания больше не существует, время останавливается. Больше никогда в реальной жизни мне не удавалось с такой очевидностью обрести снова то светлое ощущение — быть самим собой и одновременно каждой из частичек мира…

Он умолкает, в памяти всплывают воспоминания, ненадолго отвлекающие его от юного собеседника. Однако Марсьяль с неподдельным вниманием вслушивается в его речи. Роже продолжает:

— Ах!.. Попытаюсь, насколько в моих силах, объяснить тебе, хотя и уверен, что до конца мне это не удастся. Где-то внутри меня живет вера в то, что мужчина и женщина, в присутствии друг друга, предчувствуют именно это. Интуиция подсказывает им, что для них потенциально возможно такое. И в этом предназначение их душ. Такое предчувствие является определяющим для их взаимного влечения. Полагаю также, что внутри каждого из нас заложено знание о том, что это нам дано испытать лишь с немногими, с теми, кого мы считаем своей родственной душой. Еще мне кажется, что сам факт недостижения подобного экстаза во многом объясняет депрессию, охватывающую нас после акта любви, ту самую пресловутую посткоитальную печаль, выражаясь этими скверными словами. Раз она возникает, значит, все произошло не так, как могло быть, вернее, не так, как должно быть.

— Экстаз ? Это термин из словаря мистиков?

— Да, и не случайно. Поэтому я сделал отступление, пошел окольным путем, через зал для занятий восточными единоборствами. Слово оргазм родственно слову орган , оно в какой-то мере является символом экстаза. Оргазм испытывают все животные, подобно тому, как все дураки способны иметь детей. Теперь мы подходим к проблеме, как получить тайные знания, которые от нас сокрыты. Так вот, в состоянии экстаза мы приближаемся к Всевышнему.

— А с Розой?

— Ты имеешь в виду, познал ли я подобный экстаз с ней? Что ж, отвечу: нет.

— Ты сожалеешь об этом?

— Крайне сожалею. Взгляни, видишь огонь в камине? Провансальцы говорят, что для успешного разжигания огня, надо быть либо безумным, либо влюбленным. По аналогии, можно утверждать, что занятия любовью сродни отношениям дерева и огня. Первобытные люди извлекали огонь трением одного куска дерева о другой, они вращали палку в выемке, не так ли? Ничего путного из этого не выходит, огонь, полученный таким способом, быстро испускает копоть и угасает — он слишком сырой. Слишком незрелый. Тонкие веточки и кора дают бурное, ясное и высокое пламя, но столь недолгое, что ими сразу не удается разжечь поленья. Не обойтись без толстых веток — их пламя перекидывается на поленья, а они горят медленно и долго, распространяя повсюду ровное и размеренное тепло. Наша история с Розой напоминает последний случай: очаг наш сначала был освещен бурными языками пламени, они быстро угасли, но им хватило времени на то, чтобы разжечь стволы. А позднее мы с ней довольствовались мягким красноватым отблеском угольев, и он оказался достаточно силен, чтобы продержаться до конца наших дней. Время от времени, какая-нибудь подброшенная щепка вызывала новую быстротечную вспышку пламени, которой мы и пользовались. Но спокойное равномерное тепло нашего очага — ты видишь, как неслучайно употребление этих слов? — служило, в первую очередь, на благо тем, кто находился вокруг нас. Нашим детям, нашим друзьям.

— Это тепло согревает и меня, Роже.

— Надеюсь. Оглянись, и ты увидишь, как многие довольствуются десятками, а кое-кто — сотнями минутных вспышек. Солома быстро загорается, быстро гаснет, от нее остается лишь горстка летучей золы, но и ту уносит ветер, швыряя ее им то в горло, то в глаза. Не станем же уподобляться этим людям.

16. Жан Себастьян

Суббота, зеленые цифры на микроволновой печи показывают 12 часов 30 минут. Анук ждет Жана Себастьяна, они женаты тридцать лет. Ах, ведь она его предупредила, воздушный пирог нельзя передерживать. К тому же он пообещал внучкам, что сводит их в кино. Они видят его нечасто, и это для них настоящий праздник. Вообще-то его почти никогда нет дома. Она смотрит на циферблат: уже 13 часов, что же он себе думает?

В 13.07 перед небольшим особнячком в Булони прямо во дворе, покрытом гравием, останавливается машина «Рено» белого цвета. Анук бросается навстречу — но это не Жан Себастьян. К входной двери направляются двое мужчин сурового вида. Она открывает. Подумать только, на заднем сиденье виднеется чей-то сгорбленный силуэт… Мой Боже, да! Это Жан Себастьян!

— Добрый день, мадам. Полиция, финансовая бригада. Мы прибыли для проведения обыска, вот судебное поручение. Разрешите войти?

— Дело в том, что я жду своего мужа и…

— Больше не ждите его, мадам. Произведено его задержание.

— Господи, но что же он сделал?

— Не можем вам этого сказать, мадам. Разрешите войти?

Жан Себастьян в тюрьме? Невозможно, какая-то ошибка, скоро все уладится, и они вместе над этим посмеются! Он настоящий виртуоз в своем деле, всю жизнь проработал менеджером высшего звена в крупном банке. Пятнадцать лет назад, когда ему исполнилось пятьдесят, его оттуда вежливо выпроводили: «Омоложение управленческого состава». Тяжелый моральный удар, зато солидные выходные пособия. Он сумел превратить их в золотое дно — открыл собственное предприятие по международной торговле, а Анук назначил старшим партнером. Она числилась Председателем и Генеральным директором. Ей были безразличны звания; главное — услужить Жану Себастьяну. Так надо для налогов, сказал он. Доходы были стабильные, несмотря на частые его разъезды — у него верный нюх, он безошибочно чуял выгодное дело. Анук взяла на себя деловую писанину. В последнее время он, правда, выглядел каким-то озабоченным. Напрасно она старалась вытянуть из него хоть слово, если он был поглощен чем-то важным, он всегда замыкался в себе. И подобное поведение не вызвало у нее особого беспокойства.

Двое инспекторов из финансовой полиции быстро смекнули — Анук ни во что не посвящена. Тщательно обшарили дом, принося извинения. Анук хотела позвать дочь, чтобы та привела внучек, но ей не позволили этого сделать. Они неторопливо все осмотрели, ничего не упустив, и с такой же тщательностью поставили все на место. Третий полицейский, сидевший за рулем «Рено» белого цвета, увез Жана Себастьяна еще задолго до того, как они откланялись, прощаясь с супругой подследственного, забрав с собой все документы предприятия. Она с ним так и не увиделась и не поговорила. И по-прежнему недоумевает, что происходит.

— Дедушка пойдет в тюрьму?

— Нет, малышка… Они просто… Пригласили его, потому что хотят с ним поговорить. Дедушка просил меня передать, что он вас целует и что в кино вы пойдете в другой раз.

На следующий день, через их адвоката Мишеля, срочно прибывшего из Кабура, где он проводил свой уик-энд, она узнает, что по решению следственного судьи, им отказано в свиданиях. Он не встретится ни с ней, ни с детьми, ни с кем. Послезавтра — ее черед явиться по вызову тех же самых инспекторов. В четверг, в 8 часов, Ален, семейный врач, лечащий их уже пятнадцать лет, прописывает ей анксиолитические средства. Однако пилюли, призванные устранять состояние тревоги, не лишают ее способности рассуждать. Как они с ним обращаются — просто неслыханно. В чем же его обвиняют? Так себя ведут, если речь идет о торговле наркотиками или о терроризме. Внезапность, обыск, засекречивание. Может, она узнает больше, когда явится по вызову. Она попросила Мишеля присутствовать при разговоре.

Главный инспектор и его помощник, казалось, с еще большим, чем при обыске, смущением, уведомляют ее о том, что она также задержана. Она является старшим партнером, и ее содержание под стражей рискует затянуться. Анук подавлена, Мишель поражен тем, что и его сопровождают при уходе. Составляется опись содержимого ее сумки и бумажника, у нее отнимают маленькую золотую цепочку, которую подарила ей мать, шнурки ее туфель и бюстгальтер. Надзирательница объясняет ей, что такова процедура, это не позволит ей повеситься в одиночной камере. Около 10 часов, она уже проходит по бесконечным коридорам огромного здания, судорожно сжимая пальцы ног, чтобы не потерять свои туфли. Еще два долгих часа она проплачет в грязно-желтой одиночной камере. Боже милостивый, что же он такого натворил? А она, что здесь делает она, почему с ней обращаются как с виновной, как с преступницей? С ней, кто по средам, все послеобеденное время посвящает работе в Обществе содействия престарелым и неимущим, с ней, кто всегда принимает участие в сборе пожертвований в церкви, с ней, никогда не укравшей ни конфетки, даже со стола для выставки товаров. Они отобрали у нее пилюли Алена, теперь она не осмеливается даже строить догадки.

Наконец, она снова сидит перед двумя сотрудниками полиции, и они увиливают от ее вопросов, словно им неловко. В течение трех часов она выдерживает непрерывный огонь расспросов о Жане Себастьяне, о распределении его рабочего времени, о номерах телефонов в его записной книжке, о том, как часто и куда он ездил, о друзьях, которых он посещал, о ее личном участии в его делах, связанных с международной торговлей. Она старается отвечать точно, насколько это в ее силах. Ей предлагают сандвич, она соглашается. Затем они продолжают. В ходе допроса она начинает отдавать себе отчет в том, насколько мало ей известно о делах Жана Себастьяна. Сказать по правде, почти ничего. В 15.30 двое мужчин наводят справки уже по своим выпискам и несколько минут хранят молчание. Анук больше не в силах сдерживаться, она кидается к ним:

— Пожалейте меня, господа! Я вижу, у вас доброе сердце. Скажите же, что происходит!

Задыхаясь от рыданий, она повторяет: «Пожалейте…»

Инспектора переглядываются, старший покачивает головой и говорит помощнику:

— Ты скажи.

Тот почесывает шею, выигрывая время и подбирая слова. Луч солнца, проскальзывающий сквозь окно, отбрасывает на молчаливое трио решетчатую тень. Наконец, он начинает:

— Вот уже пятнадцать лет, супруг ваш, под пятью разными именами возглавляет пять фирм по импорту-экспорту, основанных в пяти странах Европы.

Анук почти не вникает в финансовые подробности, которые излагает ей помощник, он говорит о перемещении капиталов, об отмывании денег. Старший инспектор замечает, что Анук теряет нить разговора, и делает подчиненному знак, чтобы тот сокращал эту часть рассказа и переходил к следующей. Продолжение повествования Анук, напротив, понимает слишком хорошо, каждое слово каленым железом запечатлевается в ее памяти.

— Помимо этого, у вашего мужа имеется пять семей и пять жен. В Милане, Антверпене, Валенсии, Берне и, конечно, здесь в Париже (вернее, у вас, в Булони). Всякий раз одна и та же схема: супруга является основным акционером, иногда со статусом президента фирмы, иногда нет. В конце концов, миланская жена что-то заподозрила и установила за ним слежку с помощью частного детектива, который добрался до Берна и обнаружил там вторую семью. Она получила достаточно сведений для того, чтобы подать жалобу. Злоупотребление имуществом, мошенничество, двоеженство. Чтобы не заблудиться в многообразии европейских правовых систем, мы решили на время оставить его на свободе, пока не распутаем клубок всех интриг. В конечном счете, обязаны его арестовать мы. Он француз, и именно здесь он использует свое настоящее имя. Да, ему есть чем похвастаться, скольким людям из Интерпола он дал работу!

Ей остается слабое утешение — она все же единственная женщина, которая выходила замуж за настоящего Жана Себастьяна. Вернее, за наименее фальшивого из пяти. Она, несомненно, самая старая из жен. Скрестив ноги, она теряет туфлю, лишенную шнурка. На это ей теперь наплевать. Необъяснимо отчего, но ей стало как-то спокойнее, хотя ее все еще не отпускает нервная дрожь, и дыхание ее прерывисто.

— Итак, теперь вы знаете все, — говорит ей лейтенант, закрывая папку.

— Э… Нет, скажите мне еще…

Капитан понимает, у нее не находится слов, чтобы задать вопрос, обжигающий ей губы. И в ответ на ее немое ожидание, произносит, стараясь придать своему голосу всю мягкость, на которую он способен:

— Да, всего их семь. Детей семеро. От трех до четырнадцати лет.

17. Жан Мишель

В крупном промышленном городе Центрального Массива, на старейшем предприятии, существующем уже два века и обеспечивающем работой половину жителей долины, трудятся Жан Мишель и его жена Адриенна. Она отмечается и входит в отдел упаковки к 8.30, а за полчаса до этого, Жан Мишель забирает свою карточку присутствия и выходит с территории завода. Он отвечает за ночную охрану складов. Супруги пересекаются по утрам, он поджидает ее у одного из входов. Не самый короткий путь, но он совершает этот крюк, желая сделать ей приятное и обнять украдкой. Он быстро выслушивает новости о детях, которых она уже отвела в школу, а она жалеет его: судя по виду, он очень устает после утомительной ночной работы. Надо сказать, часто выглядит он совершенно вымотанным, тяжелый труд отражается на его лице. По утрам он отсыпается, днем бездельничает, потом забирает малышей из школы.

Вот уже девять лет, как Жан Мишель выполняет дополнительные обязанности, о которых ничего не известно его жене. Он принимает корреспонденцию, прибывающую на их предприятие через специальную службу к 7.30. По выражению ответственного по персоналу, он производит «диспетчеризацию» различных секретариатов. Существует картотека писем, не адресованных какой-то конкретной службе, их обязана просмотреть одна из секретарш дирекции.

И вот уже девять лет, как Жан Мишель подписывается на лучшие каталоги секс-шопов, рассылаемые по почте. Их, в общей сложности, двадцать. Каталоги ему отправляют в качестве заказов, в запечатанном пакете, на адрес предприятия, на имя АМС Ночная Служба. Буквы А, М и С — это инициалы жены и двоих детей, поставь он собственные инициалы, было бы слишком просто расшифровать. Он договорился с ответственным по персоналу, что сумма дополнительного приработка будет ему перечислена отдельно, и для этой небольшой прибавки к своей зарплате он открыл счет, не в своем, а в чужом банке, попросив предоставить ему международную карточку. Ведь заказы по каталогам он получает из Амстердама, из Мадрида, из Гамбурга, а теперь еще и из Софии, там появился новый поставщик. Каждый год, начиная с 15 июня, он предусмотрительно отслеживает, чтобы получение его заказов было приостановлено, поскольку они с Адриенной берут отпуск в августе. Нельзя допустить, чтобы сменщик раскрыл его тайну.

Получая пакетики для АМС Ночная Служба , он аккуратно складывает их в свой металлический шкафчик в гардеробной, весь день о них грезит и вынимает только вечером, когда все уходят. В этот миг в его маленькой комнате воцаряется столь желанный для него покой, а главное, в полном его распоряжении оказываются необходимые ему видеомагнитофоны. С немецкими актрисами куда веселей, чем с пустынными коридорами. И, наконец, он доставляет себе удовольствие, без которого уже не в силах обойтись: тридцать аппаратов крутятся одновременно! Целая стена забита экранами, и на них, как в лучших режиссерских аппаратных крупнейших телестудий, одновременно изображены десятки фелляций, содомий и прочих штучек, названия которых он даже не понимает, потому что они английские. Как-то ему посчастливилось дежурить в рождественскую ночь, и тогда он осуществил самую смелую свою фантазию! Зная, что он совершенно один, и что никто не притащится ни в одно из помещений, он врубил звук во всех телевизорах! На полную катушку! Тридцать похотливых сук, обалдев от кайфа, просят еще, снова и снова. Никогда прежде он так не заводился. Он даже не услышал, как зазвонил телефон. Адриенне и детям захотелось пожелать ему счастливого Рождества. Счастливого вам Рождества, дорогие детки! Как хорошо, что дороги засыпаны снегом. А то Адриенна вдруг взяла бы да приехала… Кстати, прогресс не стоит на месте, появились новые «игрушки» на батарейках, с ними не замечаешь, как летит время: это тебе не дурацкие надувные куклы. Он усмехается, вспоминая об том доисторическом периоде — тогда просто издевались над людьми!

Тем не менее, краешком глаза он всегда поглядывает на экран, соединенный с камерой, которая расположена на решетке у входных ворот. Иногда, в неурочное время и по непонятным причинам, может нагрянуть кто-нибудь из руководства. Для таких случаев, у него припасены видеокассеты, и он наловчился быстренько заталкивать их в аппарат. При установке системы видео-наблюдения, дирекция отказалась доплачивать 20 % за добавление к этой системе функции проставления дат на видеолентах, к тому же, пусть ночной сторож хоть чем-нибудь да займется. Жан Мишель заменяет видеокассеты вручную, и на следующее утро ничто на складе не напоминает о том, что было здесь накануне.

В этот вечер Адриенна поделилась с ним своими тревогами по поводу перехода на евро. Но Жан Мишель весьма толково ей разъяснил, сколь существенно это облегчает ведение международной торговли. Он ведь знаток, в известной степени.

18. Жан Жером

Колеса «Боинга 747» отрываются от взлетной полосы аэропорта Орли, и от резкого подъема носовой части самолета где-то в желудочной ямке возникает ощущение пустоты. Каждый раз одно и то же чувство беспричинной тревоги. Эта модель Боинга при взлете гораздо тяжеловеснее и медлительнее других. Но теперь все уже позади. Самолет совершает вертикальный разворот над долиной Сены, оставляя позади грустные серые крыши Вильнев-Сен-Жорж, мимо которых только что пролетел.

С глубоким вздохом облегчения Жан Жером самодовольно кладет руку на бедро молодой женщины, сидящей рядом с ним. Для такого мгновения он и велел этой двадцатилетней красотке из Ла-Рошель, прекрасной, как солнце, и глупой, как пробка, надеть короткую юбку, без чулок, так ему удобнее наслаждаться ее шелковистой кожей, просовывая руку аж до самого верха ее бедра. Это успокаивает его после трудного взлета. И потом, так практичнее в этих тесных туалетах — Жан Жером просто обожает трахаться в самолетах. «Мои спермоприемщицы» — так называет он молодых женщин, которые сопровождают его во время деловых поездок на французские Антильские острова. Отправляясь в Фор-де-Франс или в Бас-Тер, он непременно берет с собой одну рыболовную сумку, одну одежную сумку и одну «спермоприемщицу». Он никогда не произносит этого выражения вслух, это очень… личное! Официально все они числятся ассистентками-стажерками дирекции. Среди выпускниц, только что получивших Свидетельство о высшем специализированном образовании, он всегда отыскивает самых наивных и тупоголовых, отличающихся, как правило, куда большими способностями к фелляции, нежели к орфографии. И считает делом чести представить своей жене всех ассистенток, которых возит с собой в командировку. Дважды они оказывались замужними, и он даже приглашал их домой вместе с мужьями. Жена в восторге от мысли, что вовлечена в его профессиональную жизнь. Конечно, она не подозревает о том, как используются эти «ассистентки». Она убеждена — он изо всех сил старается помочь молодым женщинам найти свое место в жизни, обрести опыт по окончании образования, и от этих предположений восхищается мужем еще сильнее. Впрочем, она не совсем далека от истины: для тех, кто желает преуспеть в данной области, умение подставлять задницу куда важнее умения правильно записывать стенограмму.

Он обожает наблюдать, как они пялят свои глазенки на роскошные места «бизнес-класса», на яркую многоцветность островов, на дорогие отели, в которых он останавливается, на комфортабельные пляжи, которые он для них раскрывает. А еще он обожает приноравливать их к своим желаниям и подчинять их своим требованиям. Если они стесняются, он без всякого смущения переходит к угрозам. Ах, ничто не сравнится с влажным телом, покоренным в разгар душной жары тропической сиесты!

Свое двадцатипятилетие он встретил летом, в компании с несколькими приятелями, в одном из отелей Рио-де-Жанейро, где они целую неделю напролет трахали все, что шевелится. Чтобы загнать дичь, достаточно просто спуститься на пляж. Стоило пошуршать одной или двумя бумажками, и гоп! Укладывай! Офигенная страна эта Бразилия: в башке только музыка и секс. Когда они дела крутят? Вообще говоря, они недотепы! Но до чего классные у них метиски!

Рука его, словно сама по себе, поднимается к лобку «спермоприемщицы». Красотка из Ла-Рошель изгибается, облегчая ему продвижение. Уставившись на него своими невыразительными глазами, она простодушно улыбается. Отличные сиськи. Когда начнется показ фильма, как раз над океаном, он потребует минет. А что, это круто! «Вечерний минет — и хозяин разогрет!»

В ожидании, он смотрит, как капельки дождя штурмуют иллюминатор, вновь задумывается о тех девочках в шортиках, живущих в фавелах Рио, и приходит к выводу: он проявил нечто вроде сочувствия к нуждам простых людей. И напевает вполголоса:

— Я хотел бы стать артистом.

Еще он думает, что поет он тоже круто.

19. Жан Леопольд

Трудно представить, как могли встретиться этот подручный жестянщика, сын рабочего-металлурга и эта студентка факультета современных языков и литературы, единственная дочь владельца Паштетов Перша , одной из крупнейших в Сарте промышленных компаний по производству колбасных изделий. То, что встреча эта приведет к любовным отношениям, казалось еще менее вероятным, но то, что эти двое в конце концов дойдут до настоящей свадьбы с белым платьем, и невесту к жениху подведет за ручку ее отец — воскрешает в памяти разве что волшебную сказку.

Тем не менее, именно так все произошло между Жаном Леопольдом и Амандиной.

Голубки поселились в Ле-Мане, в одной из родительских квартир, конечно же, с колбасной стороны. Жан Леопольд очень скоро забросил жестяные дела и по-дилетантски прослушал несколько лекций по менеджменту — просто ради того, чтобы в один прекрасный день войти в число руководящего состава Паштетов Перша. Хотя ему куда больше по душе удить рыбу в прозрачных водах Уисны. Амандина не стала завершать учебу на ниве филологии. Что толку — кругом изобилие паштета, фирма процветает, сиди себе и жируй.

И тут возникает мелкая помеха, принявшая форму слабой и до нелепости микроскопической, однако зловредной и грозной кишечной бактерии — сальмонеллы. Гигиена на скорую руку — зараженный завод — признание вины — прекращение производства — отозванные поставки… Банкротство! В течение нескольких месяцев имущество, накопленное десятью поколениями колбасников, уничтожено силами одного неблагожелательного страховщика. Отец Амандины, наследник Паштетов Перша , счел приспособление к новым условиям невозможным и предпочел покончить с собой, что касается его жены — она выбрала меблированную одиночную палату специализированной лечебницы.

Обстоятельства вынуждают наших молодых супругов переселиться в Шато-дю-Луар, в крохотный родительский дом, на этот раз, уже с металлургической стороны. Родители Жана Леопольда, Арсен и Генриетта (которую все зовут Риреттой, во избежание труднопроизносимых созвучий!), встретили поверженную в печаль парочку с распростертыми объятиями. Потихоньку жизнь входит в русло. Амандина находит работу в Кооперативном Погребке, которым руководит друг ее отца, она встречает и размещает посетителей. Жан Леопольд, в свою очередь, берется за любую случайную работу, то на складе, то автомехаником, хотя ему куда больше по душе удить рыбу в прозрачных водах Луар.

Обстановка далеко не великолепная, родовой замок тесноват для четырех человек. Но Амандина обязана мириться с патологическими причудами свекрови: ее зарплаты и единичных вкладов Жана Леопольда никак не хватит на то, чтобы отделиться от родителей. Арсен на «предпенсии», это своего рода безработица, если называть вещи своими именами, и он охотно сопровождает сына в его походах на речку. Какое счастье, что кредит за этот дом уже выплачен!

Блез, младший брат Жана Леопольда, тоже оказывается в нужде, тогда Риретта решается взять быка за рога! Продается сельский бар, на берегу Луар, под названием Выпей рюмочку. Она отправляется к банкиру и уговаривает его предоставить ей ссуду на покупку помещения и лицензии IV, разрешающей ларькам с водами торговать алкогольными напитками. Отныне во главе ларька с водами стоят два брата и делят между собой работу по справедливости: Блез осуществляет открытие, стоит за стойкой, занимается поставщиками, снабжением, уборкой, закрытием… А Жан Леопольд присматривает, все ли получается, при этом не спуская глаз со своего поплавка. И дает брату множество указаний. В конце концов, если бы не чертова сальмонелла, он сделался бы руководителем не чего-нибудь, а Паштетов Перша ! К тому же положение обязывает его платить по векселям за красненький спортивный автомобиль купе, приобретенный им для поддержания своего имиджа управляющего предприятием.

Амандина осталась на прежней работе, она с благодарностью приняла в подарок от деда небольшую сумму, но очень скоро ее растранжирила. Время от времени, в их комнатке под самой крышей, в перерывах между препирательствами со свекровью и стычками с Жаном Леопольдом, покрикивающим для порядка, что кафе «не фурычит, как надо», Амандина срывается и разражается рыданиями.

Но она верит в Жана Леопольда. Это мужчина, полный планов, он вытащит их из нужды. Жан Леопольд не устает обещать, вот-вот — и в нем вызреет гениальная идея, которая позволит им сделать целое состояние, и Амандина уйдет наконец из Кооперативного Погребка. В настоящее время он корпит над революционной концепцией организации фирмы. И тогда-то уж он развернется. Но это очень сложно. А пока, главным средством концентрации внимания ему служит рыбалка.

20. Жан Ком

Приняв телефонный звонок, Адриен и Жан Ком вскакивают в оперативную машину. За руль садится Адриен. С мобильника позвонили прохожие и сообщили: опрокинулся в воду автомобиль, на рейде небольшого порта для прогулочных катеров, в феврале месяце там совсем пустынно. Что произошло — ошибка в управлении, технические неполадки, самоубийство, несчастный случай? Кто его знает? Чтобы быстро реагировать на информацию, поступающую с сотового, надо действовать — некогда размышлять. Адриен с завывающими сиренами мчится на место происшествия, где толпятся зеваки, кто-то из них, наверное, и позвонил. За короткий путь, длящийся около шести минут, Жан Ком проверяет снаряжение: маска, ласты, спасательный пояс, фонарь, нож, ломик. Натягивать комбинезон некогда. Вода примерно от 6 до 7 °C. В такой ледяной воде рискуешь заработать гипотермию минут, как минимум, на десять. Выпрыгивает он прежде, чем Адриен окончательно останавливается, успевает обнаружить заднюю часть перевернутой машины и ныряет, не задумываясь.

Машина, под тяжестью мотора, зарылась носовой частью в прибрежную тину. Воздушный карман образовался вблизи заднего стекла. Вода мутная, грязная, с осадком во взвешенном состоянии, что мешает ему разглядеть предполагаемых пассажиров. Даже свету мощного фонаря не удается проникнуть сквозь этот густой туман. Внутри он различает какие-то очертания. Ребенок? Нет, женщина. Она бьется изо всех сил, стараясь достичь воздушного кармана. От холода у него начинают отмерзать пальцы, он просовывает в щель между передней дверцей и кузовом ломик и наваливается на него всем своим весом. Молодая женщина не видит его и продолжает метаться. Последних пузырьков углекислого газа, которые он выводит из свой грудной клетки, недостаточно для увеличения нагрузки на задвижку, давящую ему на грудь. Он думает о жене и о ребенке, которых когда-нибудь хотел бы заиметь, представляя, что это они застряли там, внутри, только бы найти силы и надавить на эту… Ах, наконец, дверца поддалась!

Немного найдется таких, кто хотя бы раз совершил то, что проделывает Жан Ком каждый день. Молодой бесстрашный пожарный-доброволец, действует на общественных началах, состоит в резерве. Вот истинный общественный герой нашего времени. В довершение всего, на нем форменная красно-синяя одежда и сверкающая каска. Это дает преимущества.

В глазах девчонок, например — они часто сами приходят к ним в казарму. Говорят: «Попить кофейку». Расскажите кому-нибудь другому! Не успеешь оглянуться, как они уже стоят на карачках, с голой задницей. Вчера это была толстушка Люлю. Какие огромадные белые сиськи, балдёж! Когда она садится, свисают аж до колен. Ну, ваще, у нее и аппетит: пропустила через шлюз всю команду! Попадаются и стройненькие, как рюмочки, особенно летом. Он припоминает, в прошлом году, была тут одна малолетка, совсем мелкая. Но настоящая секс-бомба! Заливала, что совершеннолетняя. Да ладно, никто и не просил ее документы. Они же не полицейские, а пожарные!

21. Жан Марен

С той поры, как маленькую фабрику по производству готового платья выкупил один американский консорциум, старший мастер Жан Марен зажил припеваючи, катаясь как сыр в масле. Его назначили управляющим менеджером — как поговаривали в офисе — пробился он к намеченной цели локтями. А с некоторых пор — грех жаловаться — назовем вещи своими именами… опираться доводилось не столько на локти, сколько на пятую точку.

Его большой застекленный кабинет находится на возвышении, откуда открывается общий вид на расположенные уровнем ниже мастерские, там на сдельной оплате трудятся примерно сорок швей. Рабочие места нынче в стране стоят дорого, так что все они быстренько делаются послушными, просто шелковыми! Ха-ха, неплохо звучит, про портних: «сделаться шелковыми». А то расхаживают тут, покачивая бедрами. Надо заметить, по части того, чтобы повертеть задом, — устройство фабрики просто идеальное. Под огромными административными помещениями, где восседает Жан Марен, располагаются бывшие резервные площади, неиспользуемые с давних пор, после того, как машины начали переводить на поточный метод. Сплошной переход на поточный метод, ну-ну!..

Внизу, вот уже десять лет после выкупа фабрики, никто ни к чему не прикасался. Там все обветшало, хотя смотря для чего! Электрические коммуникации изолированы тканью, подумать только! На этом этаже напряжение в сети когда-то было 110 вольт. Пустые латунные патроны свисают с потолка, давненько в них не вкручивали лампочки. Но ничего — Жан Марен установил там два больших переносных светильника на батарейках. Ему нравится видеть то, что он вытворяет! Наверху, на стенах, еще с тех времен остались толстые трубы для циркуляции смазочно-охлаждающих жидкостей, тогда машины в них нуждались. Сегодня они покрыты густым слоем пыли. Но это не помеха.

Раньше, чтобы попасть в складские помещения, надо было пройти по широкому проходу, позднее, его заделали для того, чтобы установить дополнительно еще одну машину. Хотя пройти туда можно и по потайной лестнице, берущей начало от административных построек, за туалетами. Иногда там проходят мимо специалисты по управленческому учету, но они ничего не замечают. Винтовая лесенка спускается к бывшим резервным площадям, проходя через этаж, где находятся мастерские. Дверь, служащая выходом к девочкам, естественно, закрыта на ключ. И у кого же этот ключик? Ну-ну!

С койкой ему пришлось изрядно поднапрячься. Он дождался, пока настала необходимость сменить матрац с супружеского ложа. И долго хранил старый матрац в своем гараже, придумывая комбинации по обману охранника. Этот болван отмечает всех входящих и выходящих, будь то кто угодно, хоть сам управляющий. Как-то в воскресенье, он сказал жене, что собирается отдать матрац в благотворительную католическую организацию, по дороге он заехал на завод, ссылаясь на то, что забыл в офисе какой-то документ. Там он стал охмурять охранника, попросив, чтобы тот вышел и принес ему легкий тонизирующий напиток, и пообещал, что пока тот не вернется, он сам присмотрит за порядком. Ох и нелегко было тащиться туда, сломя голову, с тяжелым матрацем! Когда охранник вернулся, он еще не до конца отдышался от усталости. Но зато теперь — настоящее гнездышко любви! Отопления там, конечно, нет, и зимой бывает холодновато. В идеале — хорошо бы поставить маленький японский обогреватель на керосине, но он не любитель все усложнять! Добывать огонь за собственную зарплату! И к тому же, от холода кожа на их попках покрывается пупырышками. А при боковом освещении переносных светильников это смотрится совсем недурственно!

Кстати, именно так и получилось, с одной новенькой. Ее он принял на работу вместо толстой коровы Алисы — она уже ни на что не годилась. Ценный кадр! То, что надо: разведенка, с двумя малышами, платить за аренду квартиры надо, а алиментов никаких. Так что она у него не попривередничает! Прямо с сегодняшнего утра пусть и приступает. Сначала она немного похныкала, но он доходчиво объяснил ей, как все здесь происходит, про премии и прочее… Она живенько все поняла.

Когда он об этом задумывается, до него вдруг доходит, что он еще ни разу не брал на работу китаянок. Китаянки, говорят, это что-то… Камбоджийки, таиландки, вьетнамки, все эти с раскосыми глазами! До чего хороши косоглазки! И с ними — никаких хлопот! Покорные — им не надо повторять по три раза, один взгляд — они уже являются, второй взгляд — они уже поворачиваются. Просто класс! По телевизору говорят, что это «феномен культуры». Он смотрел репортажи о сексуальном туризме в эти страны. Там, в захолустье, этим девочкам не до веселья. То ли дело здесь! Время от времени легкий трах-трах — и у тебя в кармане уже дзинь-дзинь! Они просто конфетки! Приезжают сюда регулярно, совершенно не заинтересованы быть замеченными или устраивать скандалы.

Совсем иное дело арабки… О, только не эти! И речи быть не может о пополнении команды жительницами Магриба! Никогда не знаешь, на что нарвешься с их бесчисленными братьями — и родными, и двоюродными — то ли дадут тебе в торец, то ли вытрясут из тебя звонкую монету! Это люди хитрые, а в последнее время, еще и такие организованные. Нет, нет! От таких надо держаться подальше!

Рассуждая в этом направлении, Жан Марен подивился — как от такого охотника, как он, до сих пор ускользает еще одна легкая добыча — девочки из Восточной Европы. Они же кишат на всех тротуарах Парижа. Вот дурочки, здесь у них было бы постоянное теплое местечко, подумаешь — перепихнуться от случая к случаю — и никакого тебе сутенера за спиной. И чего им раздумывать, этим вертихвосткам из Восточной Европы!

Да, работенка у него на этой фабрике — не бей лежачего! Только надо быть поосмотрительнее, не сжигать свои корабли, хотя… Если что даже раскроется, можно повернуть ситуацию так, чтобы она способствовала дальнейшему его продвижению.

— Вам ведь она тоже нравится, господин директор-распорядитель?

— Нет проблем!

Лучше все же быть поосмотрительнее!

Марсьяль и Роже. Опус 4

— А какого возраста была Элен?

— На десять лет моложе меня! Тогда, в Бостоне, она была одной из самых юных студенток, а я — одним из самых старших. Она впервые поступила в университет, а для меня это было началом новой ступени образования. Кстати, наша разница в возрасте в ту пору, наверное, явилась решающей для того, чтобы мы сделались друзьями, а не любовниками.

— Неважно, она вполне соответствовала определению «молодая любовница». У Розы тогда уже обвисли груди, не так ли? Получается, что ты в свое время женился не на Розе, а на ее теле. Когда тело одряхлело, а Роза постарела, ты счел, что контракт разорван. Выходит так?

— Какой ты язвительный! Раз я употребил такие выражения в разговоре с нашим другом Жераром, значит, у меня были на то причины. А Роза была удивительно хороша, вспоминаю об этом каждый день, глядя на картину Вифредо. А напоследок, позволь тебе сказать — ты просто мальчишка, невежда, и расуждаешь о том, о чем не имеешь ни малейшего представления.

— Ну так объясни мне, ты же знаешь все.

Роже хранит молчание, не давая ответа, он предпочитает, чтобы его собеседник выпутывался сам.

— А ты, Роже, разве не стал таким же одряхлевшим, как Роза, таким же постаревшим?

— Конечно, стал. Но человеку не дано самому видеть, как он стареет. Даже сейчас, у меня порой такое чувство, что за последние пятьдесят лет я ничуть не изменился!

— Зачем ты рассказывал пустую и надуманную историю о взаимном притяжении во имя достижения потенциальной нирваны? Это просто отговорка! Реальность такова: будь Элен старше тебя на двадцать лет, тебе бы никогда не захотелось на нее набрасываться.

— Мне об этом ничего не известно. А тебе — и того меньше. Но я не намерен ни лгать тебе, ни тешить тебя иллюзиями. Действительно, увидев ее обнаженной, в том гостиничном номере, я был ошеломлен ее формами. Упругая высокая грудь, длинные точеные бедра, плоский живот, круглые ягодицы, ее спина — все казалось мне словно созданным для моих рук. И мне стоило огромных усилий, чтобы не сравнивать ее фигуру с воспоминаниями о том, как выглядит Роза, выходя из ванной. Мы занимались любовью до самого утра. Я думал, что такого со мной больше не случится; у меня было впечатление, будто я заново родился!

— Что называется, седина в голову, а бес в ребро?

— Это был еще не тот возраст! Как вы скоры, господин Марсьяль, тотчас выносите приговор… Хотя, отчасти и так. Я вернулся в наш Бостонский Университет, я ухаживал за ней так, как, мне казалось, я уже не способен. Я оказывал ей мелкие знаки внимания, которые уже перестал оказывать своей жене. Мы вели эротические разговоры по телефону, через всю Атлантику. Знаешь, в 60-е годы болтать по телефону через Атлантику — это было острое ощущение! В наши дни такое кажется обычным, подумаешь, спутниковая связь. Словом, у меня было чувство, что я живу более насыщенно, что я сам стал героем романа, который мог бы теперь описать. Я словно утолял жажду, приникая к источнику молодости. В эти годы я много написал, книги того периода и поныне остаются для меня самыми дорогими. Элен стала моей музой. Каждый из нас находил другого красивым, умным, духовным.

— Браво! А не потому ли были хороши эти книги, что рядом с тобой каждый день находилась Роза, перечитывала их и нежно тебя любила?

— Марсьяль, хочешь покончить с рутиной — тогда потрудись научиться чувствовать, а судить — прекращай! Кто носит шоры, тот не видит ничего, кроме привычной своей колеи, тот не способен разглядеть все развилки, которые предоставляет ему дорога на каждом перекрестке! Заруби себе на носу — твое мнение обо мне очень мало для меня значит. И рассказываю я тебе обо всем исключительно по твоей просьбе, в надежде помочь тебе продвинуться вперед.

Наступает молчаливая пауза, она расставляет все по своим местам и примиряет стороны. Марсьяль закрывает глаза и снова овладевает собой:

— Прости! Но это сильнее меня. Слушая тебя, я представляю, как отец развратничает в грязных гостиничных номерах, а мать моя в это время гладит ему рубашки, со слезами на глазах. Ты спрашивал, что я чувствую, так вот знай!

— То, что ты рассказываешь, — история жизни твоих родителей. А в настоящее время перед тобой путь, который должен пройти ты, — твоя собственная жизнь. Поступки, которых ты не совершал, за которые ты не отвечаешь, ложатся на тебя бременем и отягчают твое стремление к свободе. Ты не находишь это нелогичным?

— Но ведь и это тоже я! Я состою из слез моей матери, из криков, споров, взглядов, преисполненных ненависти, из отлучек моего отца… Все это часть меня самого!

— Это их жизнь, а не твоя. Нельзя носить до самой смерти мешок с чужим грузом, иначе собственный твой мешок, поверь мне, скоро окажется неподъемным. В первобытных культурах в той или иной форме существовала ритуальная инициация, предназначенная для избавления подростков от тесной скорлупы. Позднее, нашелся один венский врач, придумавший психоанализ. А до этого, обряды посвящения оставались единственным способом перехода из статуса ребенка в статус взрослого, а также обретения внутренней свободы и личной независимости. Быть самим собой — означает выйти за пределы своей истории, не являться только лишь продуктом воспитания, впитавшим все недостатки своих воспитателей, будь то родители, семья или иные учителя.

— И такое на самом деле возможно?

— Конечно, возможно! В некоторых племенах, живущих на Тихоокеанском побережье, ритуал посвящения состоит в том, что юноши бросаются в пустоту, привязанными за лодыжки, с вершины самой высокой скалы или самого высокого деревянного строения. Веревки иногда рвутся — и тогда молодые люди умирают, разбиваясь о подножие скалы или башни. Редчайшие смертные случаи необходимы, в назидание другим, оставшимся в живых, поскольку после такого обряда — ритуальной смерти и прощания с прошлым — они словно рождаются во второй раз, теперь уже по собственной инициативе. Никто не решает за них, в каком возрасте им надлежит подняться на вершину, когда настанет неизбежный миг их прыжка навстречу возможной физической смерти. Юноши, оправившиеся после своего спасения, живы и свободны, они вольны не подчиняться отцу и матери, если приказы их им не по душе. Я часто задумываюсь, не являются ли многочисленные самоубийства подростков в нашем обществе одним из следствий отсутствия настоящего ритуала перехода. Некоторые наши обряды в какой-то мере выполняют подобную роль. Конфирмация, с белой одеждой для первого причастия и торжественным вопросом кюре, знаменитые «три дня карантина», которые должны были пройти мужчины, дабы считаться допущенными к исполнению воинской повинности. Но все это либо пришло в упадок, либо исчезло, даже непонятно, стоит ли об этом сожалеть… И вот перед нами новоиспеченный взрослый мужчина — в одно прекрасное утро он считается таковым просто потому, что законодательство приняло решение о том, что возраст совершеннолетия — восемнадцать лет. А ведь выход из детства — это поступок, совершаемый по доброй воле.

— И где же ее найти, эту волю?

— Только внутри себя самого, ни в каком другом месте! Ритуальные церемонии и обычаи перехода стали в наши дни чем-то вроде зерен, которые перемалывают антропологи, они превратились в источники сюжетов для передач Национальная География , или хуже того: в фольклорные спектакли для организованных туристических отрядов, полагающих, с высоты собственной глупости, что они постигают дух странствий… Прежде церемонии эти имели четко обозначенную функцию, дошедшую до нас из глубины веков, еще из тех времен, когда род человеческий едва эволюционировал, по сравнению с дикими зверями, его окружавшими. А сейчас, для нас, отупевших от прогресса, в результате которого Человек разумный превратился в Человека потребляющего , единственный ритуал перехода состоит в просмотре Секретных Материалов взамен мультфильмов Диснеевского Канала. Согласись, слишком короток такой путь! Тем не менее, все юноши твоего возраста испытывают подобную потребность. Чем, по-твоему, занимаются молодежные группировки, шныряющие по улицам наших городов? Именно тем, что пытаются отыскать в собственной своей среде все те же ритуалы перехода. Хочешь войти в состав банды — значит, ты должен стибрить мопед, машину, CD плеер, что еще? И все ради того, чтобы доказать главарю, что ты заслуживаешь быть принятым в банду. У нас это называют детской преступностью. Здесь налицо не только преступная деятельность, но и выражение презрения к обществу, которое, по их мнению, не знает, как из своих мальчиков делать мужчин.

Марсьяль смотрит на Роже с иронией.

— Выходит, ты советуешь мне стибрить мопед?

— Нет! Я тебе демонстрирую, что каждому предстоит самому найти в себе достаточно энергии и воли, чтобы вести себя не по-детски, а по-взрослому. Никто не сделает этого за тебя. Довольно, уже поздно. Хочешь остаться на ужин?

— Не знаю, я позвоню Маме…

— Ах, чуть не забыл, вот еще один путь, по которому можно следовать!

22. Жан Эдмон

Сегодня во вторник, в ожидании двоих своих детей у выхода из школы, Валерия с увлечением рассказывает другим мамашам о продвижении мужа по службе. Они с Жаном Эдмоном не ожидали повышения так скоро, это большая удача. Родители Жана Эдмона в свое время из кожи лезли вон, чтобы он достиг такого уровня, теперь у них есть все основания гордиться своими жертвами — сын твердо следовал заданной ими модели: упорство, воля, мужество. Правда, нынешнее повышение, как минимум, на целый год вынудит их с мужем жить врозь, отчего новость о повышении воспринимается с налетом грусти, однако Валерия старается не подавать виду. В ответ на намеки мамаш она смеется:

— Любовница? Подумать только! Это не его стиль, уж поверьте мне!

Она искренне так считает. Любовь он для себя открыл именно с ней, и всего за несколько недель до их свадьбы. Более того, ей самой пришлось настаивать. Ее Жан Эдмон — не по этому делу. А сейчас ему вполне достаточно одного раза в месяц. На отдыхе, может, чуть чаще. Но даже там, это не так просто, с двумя-то малышами. Какая там связь на стороне!

Жан Эдмон действительно заслуживает доверия своей жены. Он серьезный, работящий и честный. Он нанялся бухгалтером в международную фирму и с тех пор без конца доказывает, что приняли его туда не напрасно. Всего через каких-то два года, — в момент появления на свет Жюля, — он стал специалистом по управленческому учету! Когда руководство было поставлено в затруднительное положение, он даже на такой должности превзошел сам себя! Ему удалось усмирить свою команду, заставив работать даже тех служащих, которые привыкли проводить рабочее время, болтаясь у всех под ногами. И результат налицо! Он повысил рентабельность вверенных ему служб почти на 4 %! Коллеги очень ценят его за то, что он внимателен и всегда спокоен. Идеальный работник для офиса. На протяжении четырех лет пребывания на означенной должности, — в середине этого срока родилась Анаис, — он посещал вечерние курсы, стараясь усовершенствовать свой немецкий и свой английский. И настолько в этом преуспел, что к моменту выхода Робера на пенсию, он был уже вполне готов заменить того на посту руководителя финансового отдела сектора С, обширной международной зоны, охватывающей Францию, Германию, Швейцарию и страны Бенилюкса. И Жан Эдмон получил назначение! Единственное, что омрачало картину — он должен работать целую неделю в Страсбурге и видеться с Валерией, Жюлем и Анаис только по выходным. Конечно, до Страсбурга не так уж далеко, даже если ехать не на сверхскоростном поезде. Железнодорожное сообщение хорошо налажено. И почему бы не воспользоваться абонементом авиакомпании Эр Франс? Руководитель кадровой службы готов предоставить ему льготы, которыми пользуется высшее руководство фирмы.

Валерия радуется за него и очень им гордится, правда, его не проведешь: он чувствует — она расстроена из-за этой разлуки. Она работает на полставки в одной типографии, секретаршей дирекции, зарплата ее пока необходима для поддержания финансового равновесия в семье, особенно после аренды еще одного жилья в Страсбурге и дополнительных транспортных расходов. И к тому же зачем отрывать детей от привычной школы, тем более, что неизвестно, сколько продлится его командировка. Он хорошо знает Валерию. Знает — она все возьмет на себя. Впрочем, она его ободряет:

— Ты у меня, Жан Эдмон, такой способный, что стоит тебе встретить в самолете кого-нибудь из выпускников Национальной школы администрации, ты непременно этим воспользуешься. Уверена, это послужит допингом для твоей карьеры. Езжай туда, мы все за тебя болеем! Все втроем… Правда, детки?

И командировка затягивается. Время течет незаметно — поезда, самолеты, переезды на машине, автобаны, капли зимнего дождя на ветровом стекле… Один год, потом два, и вот уже наступает третий год. Дирекция довольна тем, как он управляет сектором С, и не торопится его заменять. Напротив, скорее всего, он будет включен в штат. С точки зрения профессиональной, еще одна хорошая новость. Но с точки зрения семейной, нужно найти какое-то решение.

Одинокая жизнь Жана Эдмона в Страсбурге, признаться, была не слишком сладкой. Он редко покидает свой кабинет раньше 20 часов. В его крохотной двухкомнатной студенческой квартирке, неподалеку от собора Сен-Гийом, часто слышно, как репетирует органист. Единственным украшением стен служат фотографии Жюля и Анаис. И еще одна или две фотографии Валерии. Спать он ложится в 23 часа, после просмотра телефильма, встает в 6 утра. Иногда он позволяет себе пообедать в эльзасском ресторане, на набережной Победы. В компании с книгой по экономике или с финансовой газетой. Официантка принимает его за торгового представителя, это его забавляет. Он возвращается пешком, чтобы по дороге тщательно все обдумать. Дома он ужинает, уткнувшись носом в расчеты и бухгалтерские балансы по эксплуатации, если телепрограмма не очень его прельщает. На выходные он едет в Париж, где по воскресеньям, после мессы, они с детьми идут поесть пирожных и погулять вокруг Сакре-Кер.

Они решили окончательно переехать в Страсбург только после того, как из-за резкого скачка цен на бумагу типография Валерии попала в затруднительное положение. Валерия дожидается сначала социальных выплат, пусть и не очень выгодных, затем конца учебного года, и тогда переселяется со своим выводком на новую квартиру, которую нашел Жан Эдмон. Сто двадцать квадратных метров, с окнами на набережную Жак-Стурм, рядом со зданием суда. Место это, наконец, точно соответствует их социальному положению. Иногда по вечерам под окнами слышны шумные голоса, но ничего страшного, тем более для тех, кто привык жить рядом с Центральным рынком. Парижские друзья, приехавшие к ним на уик-энд, поражены простором, количеством комнат и особенно ценой! Теперь наши мирные голубки готовы ворковать с новой силой.

Когда Валерия приехала в Страсбург, она расхохоталась, прочитав надпись на потолке вокзала: «Конечная остановка, дамы и господа! Сопереживание спасет мир!»

Через месяц после того, как Валерия с детьми устроились на новом месте, Жан Эдмон встречает Соню. Или вернее, замечает ее! Поскольку Соня существовала еще с самого начала — сидя в офисе банковской фирмы, расположенной напротив их офиса, она не сводила с него глаз не меньше двух лет, пока он, сидел, уткнувшись носом в «Эко», «Уолл-Стрит Джорнал» и «Трибюн». Для него эта встреча — удар грома, открытие, внезапный порыв, неудержимый, потрясший его со всей очевидностью: он ждал именно ее и никого другого! Жан Эдмон немедленно хватает зубную щетку и перебирается к молодой женщине. Он не пытается что бы то ни было скрывать от Валерии — та совершенно не понимает, что происходит.

Отныне у него в жизни только одна уверенность: он посмотрит на Соню, и ему непременно захочется положить руку на кудряшки у нее на затылке, притянуть ее к себе и поцеловать, вслушиваясь, как собственное его сердце бьется в унисон с ее сердцем. В ее объятиях, по вечерам, он не думает ни о чем, кроме всепоглощающей полноты чувств. Ему хорошо и светло. Неужели мозг способен прекратить беспрестанно складывать колонки с цифрами?

По вечерам, когда он раздевается, чтобы улечься рядом с этой нежной и благоухающей теплотой, происходят чудеса, какая-то неведомая энергия начинает вибрировать вокруг его пупка. Чистый концентрат эмоций! И это не прекращается до тех пор, пока они занимаются любовью, часами напролет, и пока она, с шутливой улыбкой и счастливыми глазами, не попросит у него пощады. Ему в этом мире хочется видеть только Соню — больше никого. И если он по-прежнему ходит в офис, то только потому, что она работает напротив, и он боится ее потерять. Боится утратить источник чистой воды, из которого пьет так, словно жажда его неутолима.

Валерия? Жюль? Анаис? Их больше не существует. Они — часть далекого прошлого, того, где он, одетый в серое, вышагивал по серым улицам бесцветного мира.

23. Жан Клод

— Марш вперед! Не хочу, чтобы кто-то знал, что ты со мной. Фу, какая толстомясая… Мне стыдно за тебя. Кончишь, как твоя мать, жирная корова!

Дело происходит в супермаркете, на окружной дороге Армантьер — четырнадцатилетняя Морин отходит на несколько шагов вперед, чтобы удалиться от Жана Клода, своего отца. Она почти никогда его не видит, он живет в Лилле, со своей четвертой женой, с каждым разом все настойчивее избегает сближения с Морин и ведет себя еще презрительнее, чем в предыдущую встречу. Он приходит к ним — ее матери, Сью-Хелен, и к ней — лишь для того, чтобы их унизить. Морин глубоко задумывается — что же это за человек на самом деле, как сочетаются в нем такие изысканные и такие оскорбительные манеры.

Жан Клод — сын рабочего из Армантьер, его отец надорвался на службе и стал законченным алкоголиком и безработным. У самого Жана Клода с юных лет был хорошо подвешен язык. Этот дар удобно было применять на практике — с девушками. Одной из его побед оказалась Сью-Хелен, тоже дочь рабочего, которая забеременела от него. В ту пору им обоим было по семнадцать лет. Он женился на ней, у них родилась Морин. Сначала они жили на мелкие приработки Жана Клода, затем он находит место коммивояжера, где в полной мере развернулся его прирожденный талант краснобая. Он начинает активно продвигаться по иерархической лестнице. Шесть дней в неделю он в разъездах. По мере того, как сам он делается утонченней и одевается все лучше и лучше, Сью-Хелен и Морин делаются толще и обрастают все большим жиром. Вскоре Жан Клод превращается в лучшего торгового работника своей конторы. Размер его комиссионных за месяц порой превышает заработок его отца за год. Жан Клод не берет с собой жену ни на какие праздники, организованные его фирмой, будь то Рождественские елки или проводы на пенсию. А тем более, на приемы, куда его приглашают клиенты. Когда он вынужден идти вместе с женой и дочкой за покупками, он всегда отбегает от них на двадцать метров вперед, словно они зачумленные. Ему не терпится завести любовницу, он находит секретаршу одного из своих клиентов и два года спустя женится на ней.

История эта повторится трижды. И каждый раз женщины, которых он обольстит и на которых затем женится, окажутся чуть более высокого социального уровня, чем он сам, хотя действия с его стороны, скорее, бессознательны и непреднамеренны. И каждый раз от этих брачных союзов родятся девочки.

В настоящее время Жан Клод — коммерческий директор крупной фирмы по посылочной торговле, живет он в Лилле, со своей четвертой женой, ее отец — разорившийся промышленник из Турсуэнь. У них есть дочка, Аник, подобно трем своим сводным сестрам, она почти не видит своего отца, а если видит, то лишь для того, чтобы послушать, как он изливает на нее свою злобу.

Каждая знает о существовании трех остальных, хотя они никогда не встречались. Все четыре находят прибежище в воображаемых мирах, куда регулярно заезжают прекрасные принцы, желающие их похитить.

24. Жан Солен

— Так и знай, Мартина. Тут замешаны наркотики. И ничего другого. Одна из девчонок точно их употребляет. Взгляни на Мюриэль, какие у нее глаза!