Диалоги пениса Авиньон Поль

25. Жан Венсан

Еще задолго до того, как дискуссионные клубы и философские кружки вошли в моду, Жан Венсан был активным их участником, ему нравилось встречаться с людьми, которые, подобно ему, пытались соединить личные идеалы с правилами построения справедливого общества. За истекшие двадцать лет усердной практики он умерил порывы юношеского протеста, направив его в нужное русло. Теперь он выглядел спокойным, а в его взглядах на вещи и на людей появилась умиротворенность. Жан Венсан не упускал случая выступить в каком-нибудь философском кафе, из тех, что стали процветать повсюду. Особенно хорош он был в образе просвещенного мудреца, если философская культура его аудитории не превышала уровня телевизионной эрудиции: информация предварительно разжевана, миропонимание черпается из заголовков в витрине супермаркета, а восточная мудрость постигается на уровне пластмассового Будды, украшающего круглый столик на одной ножке.

Но недавно, после двадцати лет постоянного присутствия, Жан Венсан покинул свой клуб без сколь-нибудь внятных объяснений, ограничившись лапидарным заявлением: «Я больше не приду на собрания». Отказался он и от посещений философских кафе, где с такой легкостью блистал познаниями. У него высвободилось невероятное количество времени. Супруга-то продолжает думать, что он всегда в клубе.

Впрочем, это недалеко от истины: он и впрямь вечно пропадает в клубе!

В частном клубе, где Жан Венсан танцует, в рубашке, расстегнутой до пупа, перед клеткой, в которой две полуголые женщины извиваются под назойливый ритм музыки «техно», в стробоскопических вспышках прожектора, испускающего лучи холодного металлического цвета. Одна из них, блондинка лет пятидесяти, орет, как сука во время течки, и ее завывания перекрывают оглушительный шум музыки. Другая — маленькая брюнетка помоложе и покрасивее, эротично двигает тазом в такт своей напарнице и ласкает ее половые органы, доступные также для похотливых пальцев и глаз всех подсматривающих. Продолжает вертеться, вихляя бедрами, и Жан Венсан, пока не оказывается позади какой-то девицы — та подставляет ему свой зад, при этом целуясь взасос с пожилым мужчиной. Он просовывает руку под ее короткую черную юбку, поднимается вдоль чулок, нащупывая уже промокшую вагину, куда вход совершенно свободен. Девица толстовата, но хороша, примерно его возраста. Она приоткрывается, помогая ему войти, и ритмично подмахивает тазом. Чуть поодаль, на диване, крупная блондинка с тяжелыми сиськами втискивает свою голову между ног противной костлявой тетки. Девица, которую он ласкает, вырывается и напарывается на кол его компаньона, тот наблюдает за ней с рассеянно-тоскующим видом. Жан Венсан подходит к ним сзади и хватает девицу за упругую грудь. Она издает стон и ускоряет свои движения взад-вперед. Потом она выгибается, приподнимает юбку на несколько сантиметров и предлагает Жану Венсану другой путь… Но он следует проторенной дорогой. Еще две женщины забрались на барную стойку и там ублажают друг дружку. Одна демонстрирует свой чисто выбритый лобок, другая поводит задом, белизна которого оттенена черным шелком пояса для подвязок. Пресыщенный бармен безучастно смотрит на них, наливает немного спирта в цинковый лоток и поджигает. Вспыхнувшее пламя освещает танцовщиц снизу, красновато-дьявольский свет возвышает зрелище до уровня черной мессы. Всеобщее возбуждение достигает высшей точки.

Жан Венсан с улыбкой вспоминает, скольких «глубокомысленных» рассуждений наслушался он за двадцать лет философствования, переливания из пустого в порожнее, споров о понятиях Добра и Зла. Энергии, которые он улавливает здесь, определенно, более сильные и совсем иной природы. В конечном счете, неоднородные энергии следует смешивать — нет ничего проще. То там, то здесь формируются различные группы, какие-то из них разбредаются по частным салонам, где постановки поизысканней. Какие-то потихоньку пропадают без вести, во мраке Преисподней… Магический ритуал.

26. Жан Габриель

Несколько богатых и знаменитых жителей Буэнос-Айреса сегодня вечером терпят фиаско — перед ними закрыты двери Канала Сен-Мартен — самого роскошного в аргентинской столице французского ресторана — с парижской атмосферой, с изысканной кухней, с великолепной террасой, возвышающейся над Рио-де-ла-Плата. В этот вечер весь ресторан снимает Вильям Порт, собирающий здесь руководящий персонал своей Корпорации. Это одна из крупнейших мировых кампаний по программному обеспечению, и она празднует предстоящий выпуск последней версии программного продукта, определившего ее успех.

Жан Габриель прибывает в Канал Сен-Мартен на тридцать минут раньше, ему не требуется предъявлять приглашение. Ресторан рекомендовал Вильяму он. Швейцар хорошо его знает — после того, как его женой стала Хильдаса Лопес Хульвес, Мисс Аргентина и звезда телевидения — он вошел в элиту Буэнос-Айреса. К тому же Жан Габриель — генеральный директор Южноамериканского сектора Корпорации. А заранее он пришел для того, чтобы удостовериться — все подготовлено на высшем уровне. Внешность Вильяма Порта обманчива: на вид он студент-троечник с застенчивой улыбкой, а на деле — хищная акула, заглатывающая все, что попадается на пути. Да и о какой наивности может идти речь, когда ты, будучи одним из самых богатых людей мира, заставляешь работать на себя тысячи людей, с одной-единственной целью — рано или поздно стать самым богатым в мире. Жан Габриель перебрасывается парой слов с шеф-поваром и хозяином заведения — это его приятель, как и он, уроженец По. Вроде, все под контролем. Можно немного расслабиться. Все пройдет на высшем уровне.

Когда прибывает Вильям, с легким, заранее просчитанным опозданием, управленческие работники уже поджидают его на террасе. Кто успел сесть, встает, и все встречают его аплодисментами. Пора начинать вечеринку. Воздух свеж, краски заката над Рио-де-ла-Плата великолепны. Но Жан Габриель немного нервничает: Хильдаса еще не пришла. Да, она умеет с шиком оформлять свои звездные выходы, но на этот раз она уже слишком… Ах! Наконец-то. Хильдаса не зря заставила себя ждать! На ней платье от Аззедин Алайя, псевдо-скромное, расшитое зелеными камушками. Свободный покрой, казалось, призванный скрывать формы, при каждом ее движении раскрывает их даже более, чем необходимо. Цвет платья подчеркивает изумрудный оттенок глаз и темный южноамериканский загар. Длинные волосы цвета воронова крыла каскадом спускаются по спине. Она божественна! Хильдаса подходит к Вильяму, протягивает ему руку для поцелуя, на миг приоткрывая округлый контур груди, и ослепительно улыбается.

В течение всей последующей трапезы патрон ухаживает за Хильдасой. Но Жан Габриель не выказывает недовольства. Ревновать женщину, соединяющую в себе блистательную красоту и тонкую аристократичность, значит всю жизнь потратить только на это: она покоряет почти всех мужчин, которые ее видят. Хильдаса отклонит авансы Вильяма, как и прочих воздыхателей, сумев сделать это тактично и с юмором. У нее многолетняя практика. Она приличная женщина. Когда Жан-Габриель вместе с женой возвращается на свою виллу, на берегу реки, она, смеясь, рассказывает о неделикатных предложениях этого Вильяма — от красного аргентинского вина у него явно отказали тормоза.

После той памятной вечеринки проходит месяц, и Жана Габриеля вызывают в главный офис Корпорации, в Лос-Анджелес. Вильям желает лично поздравить его с блестящими результатами, которые достигнуты вверенным ему сектором по продажам новой версии программы. Он проводит неделю в Лос-Анджелесе; перед вылетом обратно, делает два телефонных звонка в Буэнос-Айрес. Первый — Хильдасе, чтобы сообщить о том, что сегодня вечером он сделает ей сюрприз, второй — в Канал Сен-Мартен , чтобы заказать лучший столик на террасе.

Семейная пара сидит за столом. Жан Габриель заказывает бутылку своего любимого вина Шато-Лабрюни 87. Хильдаса, как всегда, великолепна, хотя одета менее вызывающе, чем в прошлый раз, когда они вместе сидели на террасе. Он протягивает ей ларчик — там колье из пяти бриллиантов и серьги.

— Но это еще не сюрприз, дорогая! Главная новость — я получил необыкновенное повышение!

Жан Габриель только что назначен вице-президентом Корпорации. Он будет ни больше ни меньше вторым лицом в кампании. Об этом будет объявлено в средствах массовой информации в конце налогового квартала, одновременно с финансовыми результатами. Это должно будет расшевелить Уолл Стрит. Зарплата его утраивается, и появляются дополнительные преимущества. Конечно, надо будет переехать в Лос-Анджелес, но это станет для Хильдасы шансом для начала кинематографической карьеры. Не стоит забывать, Корпорации как-никак принадлежит существенная часть капиталов Голливуда! О, что касается посещений родственников в Аргентине — не будет никаких проблем! Они смогут по своему усмотрению распоряжаться личным самолетом, принадлежащим Корпорации, самой престижной моделью двухдвигательного реактивного самолета, причем не отчитываясь перед кем бы то ни было.

— Филипп! Еще одну бутылку Шато-Лабрюни, пожалуйста… Того же года, конечно! Ах, Хильдаса, я еще не сказал тебе про дом!

Их жилище расположено в Гленлайке, на границе Вествуда и Бель-Эра, рядом с чуть ли не самыми дорогими в мире владениями. Ближайший их сосед — Роберт де Ниро. Нет, нет! Дом, конечно, оплачивется Корпорацией. Так же, как и две машины, которые они сами выберут. Он колеблется, что лучше взять, «Кадиллак» или что-нибудь европейское, может, «Сааб»… Кадиллак, это отдает понтами , нет? А для нее — «4х4»… Да? Лучше с откидным верхом, ладно. Впрочем, они смогут и сами оплатить целый автомобильный парк — благодаря программе фондовых опционов, в список участников которой их вписал Вильям, меньше чем за год, они станут миллионерами в долларах. После успеха последней версии и готовящегося к выходу в свет нового программного обеспечения «Предприятие», предстоит выкуп конкурента, запуск дисплея с набором данных, и тогда акции станут подниматься все выше и выше. Жан Габриель допивает свой бокал до дна.

— Филипп! Такую же, эй! 87, да… А, чуть не забыл! Еще есть страховка.

Полное и неограниченное социальное обеспечение и страхование. Если Хильдаса предпочтет лондонского дантиста или захочет оставить своего аргентинского гинеколога, никаких проблем! И представительские расходы с месячным лимитом в 10 000 долларов! Платиновая расчетная карточка. Она сможет отовариваться в бутиках Парижа и Милана. Третья бутылка Шато-Лабрюни наполовину пуста, речь Жана Габриеля становится нечеткой. Но он продолжает говорить. Ах, еще вот что! Та самая фишка, которую Билл… Ну да, Вильям предпочитает имя «Билл»! Эта фишка, которую Билл называет «золотой парашют». Условие договора, согласно которому дом будет им приобретен, даже если Корпорация примет решение о том, что больше не нуждается в его услугах. Если, конечно, он не уволится по собственному желанию.

— И никакого риска! Пойми, дорогая. Пусть теперь побегают все эти охотники за головами, пусть звонят в офис или домой… Филипп! Коньяк… Ты хочешь рюмочку?

Десерт окончен, а он так и не поговорил с Хильдасой о компенсации, не вписанной в этот фантастический договор. О компенсации натурой. Хотя к ней это имеет самое непосредственное отношение. Она его действительно покорила, эту акулу Билла. Достанет ли у него смелости сказать после коньяка? Деваться некуда, пора сказать.

Надо бы и ей выпить рюмочку, ей тоже понадобится. Компенсация — это она…

27. Жан Патрик

В субботу Жан Патрик вернулся из большого специализированного магазина, накупив компьютерной техники на сумму свыше 1 800 евро. Багажник его «Рено» доверху забит картонными коробками. Он разложил купленные товары: процессор, монитор в семнадцать дюймов, цветной принтер, сканер и сверхскоростной модем. Остаток уик-энда он посвятил установке нового оборудования.

Сандрина закатила страшный скандал: выкинуть месячную зарплату на глупости, когда в доме не завершен ремонт, и даже не посоветовавшись с ней. Но Жан Патрик ее успокоил и все разъяснил. Она же знает, как давно ему этого хотелось, мы живем в эру глобальных связей; когда у них, наконец, появятся дети — на что они так надеются — у малышей уже будет доступ к высоким технологиям; и вообще, нужно жить в ногу со временем. Она тоже научится пользоваться компьютером, не пройдет и двух месяцев, как она уже не сможет без него обойтись, и… Короче, она смирилась с его увлечением, хотя так и не поняла, чем вызван внезапный порыв супруга.

Три недели, не зная покоя, он устанавливал эти штуковины и изучал правила их функционирования — и вот, наконец, Жан Патрик с головой погрузился во Всемирную Сеть. Начиная с этого дня, любую свободную минуту он безотрывно сидел у экрана, в своем кабинете, в верхней части дома, куда отныне для Сабрины вход запрещен. Он стал интернетчиком.

Очень скоро ему надоели сайты для взрослых, где вас просят сначала обнажить кредитную карточку, а уж потом снисходительно позволяют разглядеть крохотную сиську. Он рассуждал — платя за абонемент на сервере, он в принципе не должен ничего доплачивать. И нашел кое-что поинтереснее: групповые новости !

Нечто вроде почтовых ящиков, куда каждый помещает тексты и картинки, чаще всего, фотографии. Мужчины со всей планеты отсылают туда фотографии своих подружек и ждут комментариев. Группы специализируются по расам, возрастным категориям, сексуальной ориентации, индивидуальным особенностям, там изображены портреты крупным планом и американским планом — до пояса. Собрание эротических фантазий со всего света.

Это сильнее его. Каждый день, по возвращении с работы, Жан Патрик всецело отдается занятию этим серфингом. Два клика и гоп: характерное потрескивание модема. Сандрина думает, что он работает или играет. Проходят месяцы, он прогрессирует. Через некоторое время Жан Патрик уже умеет загружать несколько последовательных звуковых видео-эпизодов. Один японский сайт предлагает визуальные услуги гейш — они выполняют перед веб-камерами желания, которые вы набираете на клавиатуре. Пришлось освежить свой английский! Новый пакет программ позволяет компьютеру улавливать то, что говорится под диктовку. Неоспоримое преимущество: руки совершенно свободны! Правда, требуется постоянно наращивать объем памяти, и чтобы удержаться на странице, нужно периодически докупать две или три фигульки — но оно того стоит. Да и с памятью — ничего страшного — она продается в небольших брусках.

Строительные работы в доме застопориваются. Сандрина не может позвонить своим друзьям, телефонная линия всегда занята. А какие приходят телефонные счета! Что касается столь желанного ребенка — хроническая усталость мужа и все чаще повторяющиеся у него «выходы из строя» заставляют ее задуматься об искусственном оплодотворении. Но она не говорит об этом Жану Патрику, боясь его обидеть. И вообще, она абсолютно не доверяет всем этим высоким технологиям!

Марсьяль и Роже. Опус 5

Роже расставил на низком столе дюжину различных блюд — из сырой рыбы, из хрустящих на зубах овощей, из белого риса — и двое мужчин уселись перед ним по-японски. Столовая, смежная с залом для занятий восточными единоборствами, в отличие от гостиной, была строгой, без излишеств. На низком столике стояли предметы сервировки и рамка, в которую был заключен рисунок пером, изображавший женский профиль. Художник немало потрудился над игрой света и тени. Марсьяль подумал про себя, что эта женщина — Элен, но ни о чем не спросил. Между стеклом и бумагой заложен засушенный цветок сливы.

— Поваренное искусство, наряду с неотъемлемой его частью — дегустацией, сродни любви: в нем тоже задействованы все пять чувств. Ты когда-нибудь влюблялся, Марсьяль?

— Думаю, что да… Вернее, у меня впечатление , что я влюблялся. Но было ли так на самом деле? Не берусь утвержать, поскольку никогда не выходил за пределы впечатления об очень сильном влечении. Скажем, я всегда оставался лишь робким вздыхателем.

— Что это значит?

— Я никак не решаюсь признаться. Довольствуюсь восхищением и тайным обожанием предмета своих желаний. Редкие мои попытки потерять невинность не поощрили меня к дальнейшим поискам приключений. Всякий раз я бил мимо цели. Либо я произносил какие-то бестактности, либо, того хуже: допускал оплошности. К примеру, я несколько месяцев был влюблен в Паскаль. Она учится на одном курсе со мной, на экономическом факультете, мы вместе проходили стажировку в магазине.

— И что же?

— Как-то мы остались одни, на складе, в подвале магазина. Я запер дверь, взял ее за руку и хотел ее поцеловать.

— И что она?

— Хочешь знать, что она сказала — чтобы я шел куда подальше, и что я не на ту напал!

— Тебе не повезло! Ты нарвался на злую женщину. Такое случится еще не раз. Добрая сказала бы тебе совсем другое!

— Ты говоришь, словно о какой-то технической инструкции!

— Не обижайся, я просто имел в виду то, что принято называть «пораженческим поведением». То есть влюбляться исключительно в тех, кто тебе не подходит. Или в людей с особым изъяном, который неизбежно приведет к разрыву отношений.

— Для чего ты мне это говоришь?

— Наверное, для того, чтобы тебя предостеречь. Не зная об этом, ты не будешь отдавать себе отчет в своих действиях. Я знал немало мужчин и женщин, зацикленных на подобном типе поведения и страдающих от него всю жизнь. Зато бывают мгновения, когда твоей глубинной натуре дано распознать взаимодополняющую свою половинку.

— А с кем так было у тебя? С Розой или с Элен?

— С Розой — впервые, как я ее увидел, впервые, как она открыла передо мной дверь своего дома! В этот миг я уже знал — вот женщина, с которой я хочу прожить жизнь. Совсем иначе складывалось с Элен — я общался с ней долгие годы и за время учебы так и не сделал подобного открытия. Тогда я к ней даже не присматривался. Тем не менее, именно в ее объятиях, как в ничьих других, мне довелось испытать самый прекрасный и глубокий экстаз. При кажущейся противоречивости, подобное явление вполне объяснимо. Когда умерла Роза, я очень долго не в силах был с этим примириться. Для преодоления этой утраты мне потребовались долгие годы практики дзэн. Когда я получил записочку от Герберта, сообщавшего мне о том, что Элен умерла, я даже не заплакал. Бедняга отыскал мой адрес в одном из блокнотиков, которые она повсюду носила с собой. От нее у меня остались бесчисленные воспоминания. Бесчисленные мгновения нежности! Но смерть ее не стала для меня таким потрясением, как кончина Розы. Мы еще вернемся к разговору об этом. А сейчас поговорим лучше о тебе и о твоих объяснениях, заранее обреченных на провал. Как это происходит? Ты что, слишком много говоришь?

— То слишком много, то недостаточно. Два или три раза я почувствовал, что инициатива должна исходить от меня, но был парализован страхом и боязнью провала. А в другие разы, когда я решался попытать счастья — момент оказывался неблагоприятным. Но в целом, при подобных обстоятельствах, пожалуй, да, я слишком много говорил и запутывался в собственных разглагольствованиях…

— Это, в определенном смысле, нормально. Подобная форма растерянности и смешения понятий — результат ошибочного восприятия себя самого. Успокойся, ты не один такой, это распространено сплошь и рядом. Такое восприятие досталось нам от диктата западной философии, при котором нас хотят заставить поверить в то, что мы сделаны из одного монолитного блока, и что в поступках своих мы также выступаем в качестве единого целого. Однако на самом деле это не так. Ты что-нибудь слышал о Георгии Ивановиче Гурджиеве?

— Гм, нет… Кто это?

— Философ и духовный учитель, практиковавший раскрытие индивидуальных способностей человека, он оказал мне существенную помощь, когда я переживал период смешения понятий, о котором я тебе говорил. Он уверяет, помимо прочего, что наше эго — это машина с памятью, задействующая пять различных центров. В столь критической ситуации, как любовное объяснение, большинство центров функционируют одновременно, и активность одного из них порой оказывается несовместимой с активностью другого. Согласно современным представлениям — ты как бы используешь одну программу на компьютере, и тут же открываешь другую, при недостаточном объеме оперативной памяти. И компьютер вырубается!

— Какие же это пять центров?

— Интеллектуальный, двигательный, инстинктивный, эмоциональный и сексуальный. Порядок этот не иерархический, все центры взаимно дополняют друг друга, а в некоторых случаях какой-то из них получает перевес над остальными. Любовное признание — один из таких случаев. Слушаю я тебя и думаю — ты склонен отдавать пальму первенства своему интеллектуальному центру, то есть приводишь любимому существу доводы, согласно которым тебя должно полюбить в ответ. А тебе следует воздействовать на эмоциональный центр. В результате — ты «вырубаешься».

— Впервые слышу о подобных вещах. Наверное, так и есть. Твои слова перекликаются с моими воспоминаниями, как эхо. Похоже, ты прав.

Кончиками палочек Роже вылавливает суши и с явным удовольствием подносит ко рту лакомый кусочек. Он медленно жует, глядя на Марсьяля, который, не воспользовавшись непредсказуемыми бамбуковыми палочками, орудует обычной вилкой.

— С учетом того, что я только что тебе сказал, какой из центров, по твоему, настроен был тебя выслушивать? — спрашивает Роже.

— Не знаю… Наверное, интеллектуальный.

— Если хочешь преуспеть в этом направлении, тебе предстоят долгие месяцы работы.

— А ты виделся с этим Гурд… как его?

— Гурджиевым. К сожалению, нет. Не было возможности, хотя он жил и преподавал во Франции и в Швейцарии. Одну из его книг я решился открыть лишь в тот период, когда у меня в жизни все разладилось, то ли в 1959, то ли в 1960 году. А Гурджиев умер в 1949 году. Но книги его останутся навсегда!

— И что, его метод срабатывает?

— Пойми, это же не волшебный рецепт! Нельзя так ставить вопрос. Скажем, с той поры я начал жить, следуя отчасти и его наставлениям, и, как видишь, почувствовал себя лучше. Все же мне довелось встречаться с одним из тех, кто беседовал с ним и слушал его лекции.

— С учеником?

— Не люблю этого слова. Если говорят об ученике, значит, предполагают существование гуру, а я не считаю, что Гурджиев — гуру. Человека этого звали Петр Успенский. Он популяризировал труды Гурджиева и стал его последователем. Одно из высказываний Гурджиева, которое приводит Успенский в своей книге «Фрагменты неизвестного учения» , глубоко меня потрясло: «Каким бы парадоксальным это ни казалось, мы с полным правом утверждаем, что знаем наше будущее: оно в точности идентично нашему прошлому. Ничто не в силах изменить свою сущность».

— Не очень-то оптимистично, это уж точно!

— Просто мы снова возвращаемся к тому, о чем говорили до обеда, к ритуалам перехода. Именно внутри нас самих черпаем мы силу для перемен. И для этого у нас есть инструменты: обряд инициации, психоанализ, Гурджиев… Применение одного не исключает применения другого. О том же говорил Сократ, дошедший до нас в изложении Платона: «Познай самого себя». Монтень, Паскаль, Руссо и многие другие говорили примерно то же. «Познай себя самого, и ты тем самым постигнешь весь мир». Когда я открыл для себя эту идею, наблюдение за пятью центрами явилось для меня прекрасным средством ее восприятия. Метод, которым Гурджиев описывает подобную «механику», позволил мне продвинуться дальше. Такие походы, в конце концов, привели меня к практикам дзэн-буддизма — ими я с успехом занимаюсь вот уже около сорока лет.

— Неужели этот Гурджиев поможет мне разобраться с женщинами?

От хохота Роже чуть не переворачивает свою пиалу.

— Я ляпнул какую-то глупость?

— Вовсе нет, Марсьяль. Забавляет меня твоя манера устремляться прямо к цели, но не по дороге, которая к ней ведет. Имей в виду, здесь нет никаких чудес! Только работа над собой, возможно, очень долгая. Начни с того, чтобы просто стать искренним, и позволяй нужному центру высказываться в нужный момент. Ничто, кроме этого, не даст наглядных результатов — и для твоей жизни в целом, и для твоих отношений с будущими возлюбленными, в частности.

— Это до такой степени действенно?

— Попробуй! И сам убедишься. Держи меня в курсе, моя дверь всегда для тебя открыта, ты прекрасно знаешь. Хочешь еще немного риса?

28. Жан Гийом

Не считая мелких повседневных хлопот, ни одно облачко не омрачает ясный лазурный небосвод жизни Жана Гийома. Счастливое детство без всяких драм, безмятежная юность, успешная учеба в школе, внимательные обеспеченные родители — и студент Жан Гийом подготовлен к встрече с Мари Клод. С той поры они любят друг друга, взаимно и открыто. Семь лет тому назад у них появляется Герен — здоровый, всегда живой, веселый и душевный мальчуган. У отца и сына хорошее взаимопонимание, они партнеры по играм, вместе познают радость жизни, часто беседуют вдвоем и делятся своими переживаниями. Он — независимый юрисконсульт, и она — адвокат, специализирующийся на торговых сделках, договариваются: одного Герена им совершенно достаточно, в его лице реализовано их желание иметь детей.

Что это, если не счастье, или нечто, максимально к нему приближенное? Жан Гийом даже не осознает, до какой степени счастлив.

Сегодня, 27 июля, к 16 часам супружеская пара прибыла в летний лагерь, чтобы встретить Герена: его должны доставить туда на автобусе после двухнедельного отдыха в Этеле. Весь июль в Бретани было тепло, они ожидали увидеть сына подросшим, загоревшим, с ссадинами, намазанными йодом. Но вышедший из автобуса Герен выглядит осунувшимся, измученным, у него желтоватое лицо. На расспросы матери воспитатель отвечает, что мальчик плохо себя почувствовал лишь два дня назад, было сделано заключение, что это тяжелая ангина, и он счел, что лучше не беспокоить родителей за несколько часов до возвращения домой. В тот же вечер они без особой тревоги вызывают семейного врача. Опытный терапевт, из гуманных соображений, отыгрывает роль: выслушивает мальчика, нахмурив брови, говорит успокаивающим тоном. И когда родители готовы получить совет по уходу и обычный рецепт, он заявляет:

— Все же я намерен поместить его под наблюдение прямо сегодня ночью. Думаю, ничего страшного. Но я предпочитаю проверить два или три показателя, а кое-какие анализы требуют госпитализации.

Анализы следуют одни за другими, три дня спустя врач устанавливает окончательный диагноз. Он отводит родителей в больничный коридор:

— Мари Клод, Жан Гийом… Вам потребуется мужество. И упорство — битва может оказаться долгой. Герен болен лейкемией в острой форме, это…

Он приступает к длинным объяснениям медицинского характера, но Жан Гийом слышит его уже только наполовину. Совершенно лишившись сил, он сваливается на одно из пластиковых сидений, прибитых к стене, не выдерживая резких запахов боли и смерти, распространяющихся по коридору. Он плачет, спрятав лицо в ладони, он морально убит. И в момент, когда надо объявить Герену, что он не увидит свой дом, свою комнату и свои игрушки, что в августе месяце они не поедут в Севенны повидать Дедулю, что вместо всего этого отныне он будет прикован к стерильной палате, где его будет постоянно тошнить от последствий химиотерапии, в тот самый момент… Жан Гийом теряет голову и удирает! Он оставляет Мари Клод одну с их сыном и бежит подальше от этой невыносимой реальности, вскакивает в свою машину, возвращается домой, допивает до конца бутылку виски и грохается на диван в гостиной. Мари Клод возвращается лишь на следующее утро, на такси, но даже не думает его за что-либо упрекать. Она готова встретить лицом к лицу новые условия их существования. Какие вещи она должна принести? Как стерилизовать игрушки, к которым он прикасается? Как превратить его больничную палату в детскую комнату? Сможет ли он пользоваться своим новым компьютером? Как договориться, чтобы работать половину рабочего дня, и по возможности, почаще бывать в больнице? Что предпринять, чтобы Герен смог продолжить школьные занятия?

Чем больше втягивается Мари Клод в мучительную действительность, тем больше сердится Жан Гийом из-за того, что она ее принимает. Вскоре они начинают ссориться. Она осыпает его упреками в безответственности, а он на чем свет стоит поносит ее «безропотность». 18 августа, Жан Гийом, пробыв в отпуске около двух недель, так и не удосужился побывать у сына. В конце концов, он отправляется в больницу, где держится с сыном, как чужой, и Герен, на теле которого уже видны следы от проведенного лечения, разражается рыданиями, не в силах понять, в чем причина холодности отца.

Мари Клод полностью отойдет от дел. Жан Гийом — с головой погрузится в работу. Она всецело посвятит себя сыну, а он отдаст все свое время клиентам. Она будет жить только для Герена, а он заведет любовницу, между ног которой постарается утопить тяжелые воспоминания о маленьком лысом черепе.

Мари Клод начнет усердно молиться и в тишине церкви обретет мужество для продолжения своей борьбы.

Жан Гийом займется спортом и обретет в клубе «Гимнастика под Солнцем» тонус и загар, необходимые для выдерживания жесткой конкуренции на его профессиональном поприще. От его бронзового загара яхтсмена, от его ухоженной фигуры и от блеска отчаяния в глазах затрепещут сердечки юных посетительниц спортивного клуба.

29. Жан Тони

«Кедив» , кафе парижского тотализатора на улице Шалон, официант поглядывает на большие часы Лионского вокзала: 2 часа ночи. Через пять минут пора выставлять за дверь последнего выпивоху. Он думает о Франсуа, своем новом любовнике. Надо еще доехать до Женвилье на мопеде, под холодным ноябрьским дождем. Дождется ли тот его?

— Гарсон! Еще один…

— Один беленького сухого для месье Жана Тони.

— Ну да!

Восемнадцатый по счету бокал «беленького» для Жана Тони. Этот — не настоящий завсегдатай, но как появится, так уж зальется до затылка. Он из категории «говорунов». А они здорово накачиваются. По принципу сообщающихся сосудов: «говоруны» приходят сюда, чтобы излить свою желчь, значит, ее недостаток нужно чем-то компенсировать! Пропойца, подобно самой Природе, не терпит пустоты…

Жан Тони смотрит на официанта. Смазливый парень, бабы должны дохнуть, как мухи! Мужчина для женщин, это точно. У него на это глаз наметанный.

Вообще-то Жан Тони редко выходит на люди. В его двенадцати квадратных метрах, в проезде Гатбуа, у него есть все, что ему необходимо. За четыре года безработицы он умерил свои потребности. Как-то он целый месяц безвылазно сидел дома. Когда на него сваливается минимальное пособие, он хватает тележку, которую украл в магазине самообслуживания, и отправляется на улицу Шароле, в магазин товаров, продаваемых по низкой цене, делает запасы целыми коробками и прикатывает тележку в квартиру. Для этого очень удобно жить на первом этаже. Конечно, шумновато, но он никогда не открывает ставни. Он включает телевизор и устраивается на кровати. Простыни так загрязняются, что он предпочитает их выбрасывать. Этого добра у него в подземелье навалом. Когда мама умерла, пять лет назад, все, что она ему оставила, — это столовое и постельное белье. Плохой был тогда год. Мама умирала, Натали требовала развод, сам он уволился из типографии. «Инфаркт», — так они говорили про маму. И пуф! Все рассыпалось, одно за другим, как в домино. У Натали тоже болело сердце. Но это совсем не та болезнь.

— Мне теперь хоть руки под онанизм затачивай, больше не хочется! Сказать тебе, до чего я дошел? Я уже почти не дрочу!

— Сегодня вечером ты просто настоящий поэт, Жан Тони!

— Еще бы! Это правда, я могу, если захочу! Писать стихи… Нет, не такие. Я хочу сказать, рифмы, вот. Я для нее сочинял поэмы, для Натали.

— Ей это, наверное, нравилось.

— Ха! Так понравилось, что она меня бросила ради своего лицейского дружка. Прикидываешь?

— Ох уж эти женщины!

Он проводит мокрой тряпкой по стойке, ожидая продолжения. Когда так начинают, всегда следует продолжение. А Франсуа все ждет и ждет…

— В них очень быстро влюбляешься, в женщин… И их, в основном, тоже легко зацепить. Наметить какую-нибудь красотку, заинтриговать ее, поприкалываться, глядя ей прямо в глаза. И бац! Заставить ее рассмеяться. Если удалось ее рассмешить, ты выиграл. Смех — значит, ей уже приятно, разве нет?

— Это верняк.

— Надо выдать ей что-то такое, что для нее непривычно, потом надо выслушать ее. Показать, что ты вроде как ею интересуешься! Что она единственная и неповторимая! И ты уже прибрал ее к рукам! Не получится сразу — приманиваешь ее на свидание. Две из трех придут, да, если ты их рассмешишь! С женщинами легко. Совсем не сложно: это как с животными!

— Да ну?

— Одно и то же! Ты не согласен? Конечно, тебе все это на хрен не нужно! С твоей мордашкой и с твоей попкой, тебе и так обламывается!

— Угомонись, Жан-Тони…

— Ну да, угомонись. Легко тебе говорить, с такой-то мордашкой! Правда, к ней бы еще крутую тачку, большую дачку да денег пачку. Ах, как они от этого балдеют. Проститутки! Ты видел этих толстых теток из шестнадцатого округа? Вон та корова важно расхаживает по авеню Фош со своей собачонкой! А та, другая, вертит жопой в бутиках с понтовым шматьем! Какие мы все из себя респектабельные! Все бабы суки! Проститутки, с одним единственным клиентом: мужем-мудилой! Шлюхи, воспитанные мамашей потаскухой!

Довольно! Больше не наливать белого! Перебрал… Лучше бы уж нес свой поэтический бред.

— Но скажите, месье Жан Тони, к Натали все это не относится?

— Ах, Натали! Она чудо! Когда она была со мной, я ощущал себя трехмачтовым судном — оно стояло на якоре, при ветре с моря, достигающем парусов. Одного ее слова было бы достаточно — и оп! Поднимайте грот! Все за работу! Отпускайте брамселя, поднимайте выше! В путь, на завоевание Америк! Рулевой, курс на Вальпараисо! Я готов был совершить кругосветное путешествие, без единого захода в порт, мне было так тепло с ней и с ее любовью.

— И что же?

— А то — она не произнесла этого слова… Я так и остался на причале. С тех пор, я в завязке!

— С женщинами покончено?

— О, я мог бы, сколько угодно! Мне попадались красивые, гарантирую тебе. Но что с того! У меня уже не получался этот трюк с поэмой. Слишком я их уважал, что ли! Мне ничего не стоило одаривать их улыбкой, с рукой, прижатой к сердцу. Это легко, говорю тебе. Надо просто оказаться в нужном месте и создать нужные условия. Но вот незадача, я уже не влюблялся. У меня не возникало желания потрахаться, мне хотелось попутного ветра! Я не хочу просто заткнуть дыру — я хочу два раза обогнуть мыс Горн! Это не так уж сложно понять! Но все бабы в этом мире чокнулись, разучились видеть отличие, все проститутки! Бедняжки! Знаешь, иногда мне их даже жалко, ты поверишь? За то, что отношения между всеми нами, мужчинами и женщинами, стали… Я предпочитаю оставаться дома и смотреть телевизор!

— Вот и отлично… А правда, не пора ли отправляться домой?

— Ты прав, малыш. Сколько я тебе должен?

— 19 евро 50 центов.

Жан Тони кладет на стойку свою последнюю бумажку в 20 евро — шуршит, они еще совсем новенькие, эти евро. Не то, что он…

30. Жан Карл

Перенесемся в 1983 год. Тогда все были одержимы навязчивой идеей о безработице, и Жан Карл, достигший критического возраста — пятьдесят два года — не имел права терять работу. Он ухитрился стать необходимым — на посту главы отдела закупок одной автомобильной фирмы в несколько тысяч служащих заменить его было некем. Сам Жан Карл был из пробивных самоучек, теперь же он беспокоился за своего сына Бруно. Молодому человеку двадцать один год, в кармане у него скромный диплом коммерческого училища, который ценится не очень дорого на рынке труда, так что надо позаботиться о том, чтобы подсадить парнишку на лошадь, тем более, что, по сравнению с отцом, он неповоротливый и нерешительный. Жан Карл прекрасно понимает — в такой сложной экономической обстановке несколькими временными поручениями не вытащишь сына из прозябания.

Так что в отношении своего отпрыска Жан Карл преисполнен был самых благих намерений, которыми, как известно, вымощена дорога в Ад.

Летом 1984 года Жан Карл проводит две недели отпуска в Болгарии, неподалеку от мыса Калиакра, в отеле на берегу Черного моря. Во время экскурсии по внутренней территории страны, он случайно натыкается на одного производителя болтов. На своей фирме Жан Карл занимается тем, что десятками тонн в год закупает резьбовые детали. Едва он перекидывается несколькими словами с хозяином, в нем вызревает идея, которая резко набирает силу, пока он выслушивает рассказ о ценах на изделия этого завода — скромного, но современного, прекрасно приспособленного для достижения уровня качества, требуемого его фирмой. Болгарские единичные цены, помноженные на предусмотренный им объем заказов, оказываются вдвое ниже аналогичных цен на французском рынке. За пять лет розничная продажа, осуществляемая его фирмой, даст экономию около трех миллионов новых франков.

Вот и выход из положения для сынишки!

Жан Карл без колебаний прерывает свой отпуск, и вот, две недели спустя, в канцелярии торгового суда Парижа, с соблюдением всех формальностей, зарегистрировано предприятие Резьбовые изделия Бруно , «производящее» болты. «Дутая» фирма украдкой вывозит из Болгарии «сырье», то есть изготовленные и отлично обработанные там болты, и перепродает их, в качестве производителя, фирме Жана Карла на 25 % дешевле, чем предыдущие ее поставщики. Мимоходом, она кладет в карман весьма приличные поступления, благодаря ценам, назначенным болгарским промышленником.

Комбинация прокручивается на полную мощность, начиная с 1985 года. Бруно вместе со своей подружкой Кристиной устраивается в маленькой квартире, в северном пригороде, на побережье Сены. Квартирка зажата между окружной автомобильной дорогой и железной дорогой, условия далеко не райские, но на данный момент, гнездышко вполне соответствует их мечтам. У Кристины диплом магистра математики, но она не находит работу. Какое-то время она задумывалась, не пойти ли ей в преподаватели, но они с Бруно понадеялись, что Резьбовые изделия Бруно скоро пойдут в гору — и она сходит со своей стартовой дорожки. Их новорожденная любовь подобна ларчику, в котором одна за другой возникают мечты — о свадьбе, о детях, о каникулах, о домике в деревне. Зарплата, которую Бруно получает на предприятии, довольно скромная, поскольку денежными средствами компании произвольно распоряжается Жан Карл, систематически реинвестируя всю прибыль в некий фонд, с уверенностью в том, что единственный и неповторимый клиент фонда, он сам, сможет претендовать на капитал и теперь, и в будущем.

Жан Карл осуществляет все финансовые операции единолично. Бруно, несмотря на занятия, к которым отец принудил его силой, оказывается не очень одаренным в деловых вопросах. О нет, свою зарплату он отрабатывает с лихвой! Он ведет учет, осуществляет приемку и поставку на борту грузовичка фирмы, который является по совместительству единственным средством передвижения семейной парочки; в компании Резьбовые изделия Бруно он одновременно и бухгалтер, и грузчик, и секретарь, ведущий учет посетителей на предприятии, и служащий, доставляющий товары на дом. Кристина, почти ничем не занятая, и Бруно, который вечно трудится, не покладая рук, теперь видятся реже. Когда они вместе, Бруно — смертельно уставший, а Кристина — полна желаний: бывать на людях, получать знаки внимания и любви. Однако ничто не подрывает их оптимизма и уверенности в том, что им полагается быть счастливыми. Они любят друг друга — а это самое главное.

Зябким ноябрьским утром 1985 года, около 8 часов, в дверь их квартиры, служащей также офисом компании Резьбовые изделия Бруно, раздается звонок. Это инспектор финансовой бригады, он спрашивает Бруно. Ему задают вопросы, он туманно отвечает, сегодня утром нет поставок, они только что отпраздновали встречу молодого божоле, и он еще в постели. Его ответы явно не удовлетворяют инспектора. И тот, едва оставляя Бруно время на то, чтобы собрать несколько самых необходимых вещей, увозит его для задержания.

Кристина не увидит Бруно в течение шести месяцев. Ведется судебное следствие по поводу подлога и использования фальшивых документов, мошенничества и неправомерного использования имущества, в результате — изнурительное содержание под стражей, Бруно препровожден в следственный изолятор тюрьмы Ла Санте и заключен в одиночную камеру. Ни свиданий, ни телефона, встречи только с неким молодым адвокатом, служащим в конторе и смыслящем в финансовом праве еще меньше, чем Бруно — если такое возможно. Деятельность Резьбовых изделий Бруно , естественно, приостановлена, а активы заморожены.

Кристина сразу обратилась к Жану Карлу, но тот побоялся запятнать себя. Его показания по этому делу были выслушаны, и он был признан невиновным. Подтверждая свои слова доказательствами, он настаивал на том, что действовал с наилучшими намерениями, желая помочь своему предприятию сэкономить побольше денег, и при этом, старался помочь сыну. Он прекрасно сыграл роль безутешного отца, обнаружившего преступления своего сына.

Наконец, Бруно освободили под поручительство, в ожидании процесса, который из-за проволочек министерства юстиции, должен состояться лишь в 1998 году. Тринадцать лет Кристина и он проведут самые прекрасные годы своего супружества в томительном ожидании вердикта, который беспрестанно откладывается. Они не смогут реализовать ни одного проекта, о котором когда-то мечтали. Бруно возобновляет временную работу, Кристина напрягается, стараясь подтвердить свой диплом учителя средней школы, проваливается, затем два года дожидается должности преподавателя на временной работе. Она впадает то в одну депрессию, то в другую, и несколько месяцев проводит в больнице.

14 мая 1998 года Бруно признан виновным и окончательно приговорен к шести месяцам заключения и к штрафу, который ему придется выплачивать семнадцать лет, посредством взысканий, обращенных на его скудную зарплату, а также на зарплату Кристины. Таможня и налоговые органы потребуют все и сполна. Бруно никого не знает, не имеет связей и даже не понимает, что такое жалоба, приносимая административному органу, вынесшему решение. Он не садится в тюрьму, поскольку уже отбыл свое наказание во время предварительного заключения, но судимость записана в его досье криминалистического учета, таким образом, из тех немногих дверей, в которые его пускали, отныне закрытыми оказываются еще несколько. В 1999 году Кристина совершает попытку самоубийства, которая едва не удалась. Потом вторую попытку, в 2000 году.

Бруно еще нет сорока лет. Он разбит вдребезги, и ему не удается собрать воедино больше двух осколков сразу. Хотя он не более, чем простой исполнитель воли Жана Карла, который, после ухода на пенсию, живет в своем деревенском домике, неподалеку от Ангулема. За пятнадцать лет он ни разу не позвонил сыну, не дал ему никаких объяснений и даже не попросил у него прощения.

— Не волнуйся, Кристина, я здесь. Твои пилюли? Они в настенной аптечке, как всегда. Я люблю тебя, дружочек — а это самое главное.

31. Жан Шарль

Блестящий студент, выходец из семьи учителей, Жан Шарль практически без затруднений был принят в Национальную школу управления. В выпуске Арлетты[4] он считался одним из лучших и, не поддавшись ни соблазнам частного сектора, ни флюгерам политики, избрал управленческую деятельность. Сейчас ему сорок девять лет, и он не раз убеждался в том, что сделал правильный выбор. Началась его карьера с долгого пребывания в Заморских территориях Франции, в качестве представителя администрации одного из высших органов управления Республики. Его молодая жена Анна Лора, дочь богатых буржуа с Юго-Запада, была в восхищении от экзотической среды обитания с налетом старомодной колониальной роскоши, которую он ей там предоставил. Несколько лет длилась их идиллия современных Поля и Виргинии — в великолепном доме с колоннами и террасой, возвышающейся над лагуной. Жили они, надо сказать, куда в большем довольстве, нежели прославленные герои Бернардена де Сен-Пьера. Он получал тогда фактически двойное жалованье, и дополнительно — пай Анны Лоры в семейном капитале. Да и надбавки управленца — это будь здоров! В общем, они никогда не отказывали себе в излишествах.

Вот уже два года, как он управляет крупнейшей в провинции Университетской клиникой и ее региональными филиалами. Через пять лет он сможет претендовать на префектуру. Семейная пара, пожелавшая остаться бездетной, занимает скромное служебное жилище управляющего: в их распоряжении старинный особняк, рядом с Университетской клиникой, с прислугой и служебными машинами.

Страсти у парочки немного улеглись. Со времени переезда в особняк каждый обзавелся отдельной спальней. Жан Шарль полностью захвачен работой. Анна Лора, живя в тропиках, была надолго лишена культурных походов и роскошных магазинов, и теперь она приобретает абонемент в Комеди Франсез. В четверг утром она садится в самолет, летит на вечернее представление и возвращается обычно в пятницу. Она обзаводится несколькими подругами и с ними ходит по музеям, бутикам, публичным лекциям и спектаклям. Если ее подруга Шанталь, супер-элитная особа и большая мастерица устраивать светские приемы, приглашает ее на очередную вечеринку — возвращается она только в субботу.

Таким образом, по четвергам у Жана Шарля свободный вечер, и он использует его для применения на практике того, что не без определенной доли юмора называет своим «банным испытанием». После рабочего дня он заходит на кухню и справляется об ужине, если нужно, вносит поправки в меню, затем поднимается в ванную. Перед этим просит горничную зайти к нему в спальню и занести комплект чистых полотенец.

— Примерно через четверть часа, мадемуазель…

— Беатрис, месье. К вашим услугам.

— Через пятнадцать минут, Беатрис.

Услышав, что она заходит в спальню, Жан Шарль зовет ее из душевой — он уже раздет и принимает ванну.

— Понимаете ли вы, мадемуазель, что переход на договорные отношения обеспечил бы вам уверенность в завтрашнем дне? Это роскошь, при вашей должности, в стране, где неуклонно растет число безработных. Вас интересует такое предложение?

— О да, месье.

Тогда он немного отодвигает пену и демонстрирует прекрасную эрекцию.

Если девочка действительно способная, он оставляет ее на весь вечер. Конечно же, она будет уволена, и довольно скоро: Жану Шарлю нравится периодически обновлять персонал.

32. Жан Этьен

Октябрьским утром, на окружной автомобильной дороге, застряв где-то между остановками Порт де Лила и Порт де Монтрей, Жан Этьен все еще думает о девушке, которую вчера приметил в кафетерии, где он обычно обедает.

Я вижу ее уже не в первый раз. Вообще она не то, чтобы очень красивая, и даже не то, чтобы хорошенькая, и с каким-то смешным длинным носом. Но в ней что-то есть, такое… А какое такое? Трудно сказать, на что же я пялился, когда она проходила мимо. На ее походку, на то, как она лавировала между столиками? Может, просто на ее попку? На ее глаза? Они всегда какие-то смеющиеся. На ее руки? Готов поспорить, руки у нее красивые, хотя я даже не в состоянии их вспомнить. Кстати, а сиськи-то у нее есть? Даже не засек, что было на ней надето сверху. Что-то широкое, скрывающее грудь? Она нарочно высоко подняла поднос, чтобы ее спрятать? Неужели я видел ее только сзади? Вряд ли, ведь я очень хорошо помню ее разного цвета глаза… Это что-то совершенно необычное. Один голубой, как морской берег, — и какой именно, правый или левый? Другой зеленый, как лес на пригорке, с густыми ресницами… Одно точно — задница у нее в этих кожаных штанах действительно классная! Ах, черт! Пропустил выход на Порт де Баньоле! Что за идиотская линия! Но ведь я каждое утро выхожу на этой гребаной станции… До чего же я зациклился на этой девчонке, просто офигеть!

Жан Этьен, в свои двадцать шесть лет, не знал ни одной женщины, кроме Сильвии. Это она «сломала ему тормоз», как говорят у них на работе. В плане секса у нее большой опыт и ненасытный аппетит, и благодаря ей из прыщавого юноши он постепенно превратился во взрослого мужчину, отвечающего за свои поступки и осознающего свою потенцию. Когда они встретились, ему было восемнадцать лет, а ей почти двадцать два года. Не прошло и двух лет, как они уже произносили «да» перед господином мэром. С тех пор он никогда не засматривался всерьез ни на одну женщину. Хотя часто косился то туда, то сюда, завидев сочный зад или глубокий вырез — однако, без всяких недобрых мыслей. К тому же они с Сильвией договорились, что не будут ничего скрывать друг от друга. Жан Этьен честный — эта его черта признана всеми. И честный он не только в семейной жизни, но и с коллегами по работе, и с начальством, и с людьми вообще. Его неспособность сознательно обманывать не раз проделывала с ним злую шутку. Сколько старших мастеров из-за этого он настроил против себя?!

…А сержант на военной службе. И того хуже! Какого хрена этот псих стал у меня допытываться, что я думаю об армии! Обязательно схожу в кафетерий сегодня в полдень. Может, я ее увижу. Надо присмотреться к сиськам. Обязательно!

В полдень Жан Этьен действительно встречает эту девушку. Она даже сама спрашивает, можно ли ей присесть напротив него. Надо же, обычно они сидят целой компанией, с сослуживцами; а сегодня все пошли в марокканское кафе, в Баньоле. Ее зовут Коринна. Ничего особенного не происходит. Они просто разговаривают. Она — кассирша в универсаме, что над кафетерием. Он рассказывает о концерте, на который ходил с женой. Она не думала, что он женат. Он отвечает, что на работе всегда снимает обручальное кольцо: иначе на станке рискуешь потерять палец.

Неудивительно, что я не разглядел ее сиськи. У нее их практически нет, и ей это идет. Даже не знаю, почему. Ее как-то даже не представишь с парой таких ананасов, как у силиконовой красотки Лоаны, которую вчера показывала Сильвия на обложке иллюстрированного журнала. Обалденные у нее глаза! А ее манера брать стакан, это… Это потрясно! Роскошный рот, с пухлыми губами. Она прикольная. Как она рассказывает о своей работе, изображая клиентов, проходящих мимо ее кассы! Это сильнее меня.

Он платит за кофе. Они расстаются, ее обеденный перерыв закончился. Впрочем, его перерыв тоже. Да, завтра она будет там. «А вы?»

На работе, во второй половине дня он спрашивает у Жерара, свободна ли еще квартира его матери в Кретее, вчера он говорил, что собирается ее сдавать. Стоя перед резьбонарезным станком, он думает, зачем было говорить Коринне про обручальное кольцо. Жерар, несомненно, соврал бы и не сказал, что женат. Он думает о Коринне, подходя к координатно-расточному станку, он думает о Коринне, пересаживаясь на ветку, ведущую к Бобиньи, он думает о Коринне, открывая дверь квартиры, он думает о Коринне, начиная закидывать вещи в чемодан. Сильвия сегодня дежурит в больнице, она вернется не раньше 20 часов.

Жерар принесет мне ключи только завтра. Он сказал, что я могу въехать сразу, а с бумагами разберемся позже. Квартира пустая, но это не страшно, пока возьму матрац из моей комнаты, у стариков. А сегодня ночью буду спать в отеле. Если найду какой-нибудь отель в 22 часа! Объяснение с Сильвией займет не меньше двух часов. А то и больше. В любом случае, не могу я оставаться с Сильвией, раз думаю только о ней. Это невозможно! Коринна, Коринна. С малюсенькими сиськами и широкой улыбкой. Завтра скажу ей, что бросил Сильвию. Вдруг это ее отпугнет? И что будет с Сильвией? О Боже, она умрет от горя! Ну, не могу я ей врать, не могу…

33. Жан Кантен

Линия фронта отодвинулась на несколько километров. Судя по приглушенному шуму артиллерийского огня, проходит она где-то за холмами. Жан Кантен и Бертран после вчерашней атаки отрезаны от своей войсковой части. Они находят временное пристанище на уединенной ферме. Шквал железа и огня, обрушившийся на тихий деревенский уголок, снес часть крыши и крытое гумно. Жан Кантен кладет плащ и оружие на стол, сохранившийся в помещении, которое прежде, видимо, служило столовой, и усаживается спиной к камину. Камин холодный, они не стали его разжигать, опасаясь, что дым привлечет чье-либо внимание. Положив локти на стол, а голову на руки, он сосредоточенно перечитывает письмо:

Любовь моя,

Уже в который раз повторяю без устали в каждом письме: войны бессмысленны. Но разве можно думать по-другому? Здесь, на войне, ощущаешь нелепость самой природы человеческой. Люди стреляют в людей. Повсюду убитые, с обеих сторон. Стоны одинаковые, а, значит, страдания тоже одинаковые. Я никого не просил отправлять меня сражаться за то, что мне совершенно безразлично. Ни тебе, ни детям ничто не угрожало. Хотя единственные существа на земле, за которых я отдал бы жизнь, — это вы. С тех пор, как прибыл приказ о зачислении в эту часть, жизнь моя превратилась в постоянный кошмар. Политики, которые принимают решения и устраивают такие катастрофы, отсиживаются в столице, в тепле и уюте. Им никогда не увидеть, как собственная их кровь или кровь их товарищей покрывает огромные замерзшие пространства, оставляя вечные отметины, — свидетельства жестокости тех, кто населяет наш мир. Они вообще не представляют, сколько крови проливаем мы. Она течет каждый день, по земле, на которой ничего уже не произрастает. Вчера здесь впервые выпал снег. Кругом белым-бело, насколько хватает глаз, — это еще больше затрудняет работы по разминированию. Надо готовиться к суровой зиме. Мне тебя очень не хватает. По вечерам, пытаясь хоть немного поспать, я вспоминаю о нежности твоей кожи, о музыке твоего голоса, о твоих глазах, о твоих губах, так любящих ласкать мой живот. В мирной жизни мы не понимаем, какие мы счастливые… Как там подрастают Люсьен и Мадлен? Наверное, я их теперь не узнаю… Когда ближайший мой отпуск — неизвестно. У нас сейчас новый капитан. Он понимает, что мы не машины. Мужик что надо. Прислушивается к своим людям. Его предшественник убит. Не уверен, что настигшая его пуля прилетела из лагеря противника. Пиши мне почаще. Пусть ко мне попадают не все твои письма, но те, которые до меня доходят, подобны солнечному лучу, они освещают мое сердце и помогают мне выстоять. Время здесь течет медленно. Пасмурные дни тянутся бесконечно, а ночи преисполнены смертей, криков и кошмаров. Что бы ни случилось, знай — я тебя люблю, и вы трое — единственная причина, мешающая мне броситься под вражеский огонь, чтобы поскорее со всем этим покончить. Пиши мне почаще. Пусть ко мне попадают не все твои письма, но те, которые до меня доходят, подобны весне среди зимы, они — бальзам для моего сердца, мазь для моих ран, твои губы на моих губах.

Я тебя люблю. Всеми силами души, которые у меня еще остались.

Твой Жан Кантен

Немного подправив стиль, солдат второго года призыва Жан Кантен кладет карандаш на длинный фермерский стол. Неторопливо и тщательно складывает исписанные своим прилежным учительским почерком два листка бумаги и засовывает их в конверт, чудом оказавшийся здесь, на колпаке над камином. Смачивая языком тонкий слой засохшего клея, он на какой-то миг ощущает запах далекого школьного класса. «Попробую отдать письмо кому-нибудь из Красного Креста… Если меня не убьют. Интересно, отсылает ли кто-нибудь по почте письма, найденные на солдатских трупах?…»

— Эй! Жан Кантен! Твоя очередь… Я уже иссяк!

— Держись. Я иду!

Это Бертран, его голос доносится со второго этажа. Жану Кантену требуется еще немного времени, чтобы надписать адрес и аккуратно вложить карандаш и конверт во внутренний карман своего плаща. Через окно, открытое навстречу четырем ветрам, он смотрит на набрякшее свинцовое небо. Сегодня ночью прибавится снегу. На пустом дворе сидит голодная собака и, вздрагивая всем телом, вглядывается в дверь. Жан Кантен отряхивается и отважно поднимается по шаткой лестнице на второй этаж, где его ждет Бертран.

— Я пробил ее сам, можешь продолжить. Ты на меня не в обиде?

— Нет, нет…

В разоренной комнате лежит голая женщина, привязанная к спинкам неустойчивой кровати. Из-за нанесенных ей ударов кожа на животе и на груди стала фиолетовой. От царящего в комнате холода губы ее посинели. Дыхание прерывистое. Половые органы у нее в крови. Виднеется кровь и на стволе винтовки, с которой шел в атаку Бертран — заместитель главного бухгалтера на гражданской службе — там, у себя в стране… Женщина находит силы, чтобы отвернуться от солдата, который только что вошел.

Марсьяль и Роже. Опус 6

Освободив низкий стол от тарелок, Роже кладет на него квадратную доску для го и пытается объяснить Марсьялю основы этой игры. Но молодому человеку трудно сосредоточиться на черных и белых камешках и соответствующих им территориях.

— Кое-что мне все же непонятно.

— Думаю, речь идет не об игре…

— Действительно, не об этом. Ты недавно говорил, что человек — не единое целое. И тут же добавляешь, что благодаря дзэн-буддийской практике ты стремишься выйти за пределы пяти центров, о которых упоминал Гурджиев. Но зачем — разве не ради достижения единства? И единства чего? Своего эго? Здесь нет противоречия?

— Нет. Во время практики дзадзэн, я…

— И что в точности означает «практика дзадзэн»?

— О! Это просто техника сосредоточения мыслей и дыхания, осуществляемая в позе, которую йоги называют «лотос». Практика эта отработана Шойо Дайши, японским монахом, жившим в XIII веке. Он создатель школы дзэн Сото. С тех пор техника эта получила широкое распространение. Она позволяет достичь интересующего тебя состояния. Назовем его «Пробуждение». По-японски сатори. Я ответил на твой вопрос?

— И да… и нет! Я знаю теперь, что делается технически, но… Я не знаю, как делать и что искать.

— По-прежнему торопимся, да? Подчинить себе пять центров, означает глубже познать и лучше прочувствовать собственное эго. Однако высшая цель — выйти за его пределы. Чем более устраняется эго, тем праведнее становятся наши поступки и яснее — наши мысли. Эго, конечно же, защищается и, естественно, противостоит пробуждению, готовому его устранить.

Марсьяль машинально играет с камушками, стараясь усвоить эту мысль. Взгляд его падает на единственный в этой комнате предмет мебели и на стоящий на нем портрет.

— Это Элен?

— Да. Злые языки уверяют, будто Энди Уорхол не умел рисовать. Неправда, и вот тому доказательство!

— Это работа Уорхола?