Диалоги пениса Авиньон Поль

34. Жан Оноре

Сорокаоднолетний Жан Оноре — штатный работник крупной международной компании по прокату автомобилей и руководитель агентства в Байонне. На этом основании, в полном его распоряжении «драйв» парка в сто пятьдесят машин всех типов, кроме большегрузных грузовиков, и «тим» примерно в двадцать человек, в зависимости от сезона. После каждого совещания по «мотивации» (они произносят мотивэйшн! ), организованного командой по маркетингу его объединения, он выносит перлы американизмов, и умирает со смеху от этих словечек, едва покидает здание парижского офиса, где сидит французское руководство. Хотя во время заседаний прекрасно исполняет роль вдумчивого и прилежного управленческого работника. Для человека, который в шестнадцать лет мечтал о подмостках Национального Театра, эта работа, конечно, не панацея от всех бед, но он научился довольствоваться такой жизнью — в целом, она куда надежнее и приятнее, чем неуверенное существование бродячего артиста. Каролина наверняка держалась бы того же мнения.

Каролина — это его дорогая женушка, родившая ему двух прелестных ребятишек. Жан Оноре ежедневно и неустанно радуется своему согласию с женой. За семнадцать лет совместной жизни они научились понимать друг друга с полуслова. О верности Жана Оноре ходят легенды. Особенно после того, как одна клиентка, видно, нимфоманка, выскочила из его кабинета полуголая, с криками, что вести себя так недопустимо, и что нельзя отказывать, если тебе делают авансы. Слова дамочка употребила куда более резкие, а история эта разнеслась буквально по всей Байонне. И действительно — верность Жана Оноре непоколебима. К ветреным мужьям он относится без всякой симпатии. Тратить столько энергии на то, чтобы самому себе создавать сложности! Каролина наверняка держалась бы того же мнения.

Жизнь в междуречье Нив и Адур прекрасна, и течение ее безмятежно! К 19 часам он лично закрывает агентство и устраивает себе небольшую прогулку по набережным, ему нравится вдыхать испарения Атлантики на фоне оживленных террас кафе. Потом он садится в свою машину и двигается вдоль большого бульвара, превратившего Байонну, Англе и Биариц в единый городской комплекс. Немного не доезжая до Англе, он сворачивает на узкую дорогу, ведущую в Буко. Он прибывает домой точно в срок, чтобы до телевизионных новостей успеть выпить легкого вина. Рядом с креслом его поджидают тапочки и бокал. К этому часу Каролина на кухне. С детьми она уже пообщалась, накормила их, а теперь вносит последних штрих в ужин, который готовит только для них двоих. Детей надо уложить спать к концу выпуска новостей. Они должны высыпаться, это непременное условие для хорошей успеваемости в школе и для всего остального! Каролина наверняка держалась бы того же мнения.

Жан Оноре — тонкий гастроном, он не выносит кулинарных полуфабрикатов. Все, что оказывается на их тарелках, Каролина готовит сама. И это предмет особой гордости Жана Оноре. Он очень требователен в отношении качества продуктов. Универсамы — не для них. Каролина каждый день ходит на рынок, у нее постоянные поставщики. И мясо она покупает непосредственно у производителя. Так, по крайней мере, знаешь, как откармливали скот, и понимаешь, что ты ешь. И сбережения накапливаются вроде незаметно! Пусть дороже, чем в больших универсальных магазинах, зато на рынке у Каролины не возникнет искушения позариться на всякие дурацкие распродажи, с их прилавками-витринами! Говорит об этом Жан Оноре сочным языком Жана Пьера Коффа.[5] Да, конечно, это требует труда! Но ведь ничто не делается само, без усилий и, в конечном счете, оказываешься в выигрыше. Каролина наверняка держалась бы того же мнения.

После еды Жан Оноре просматривает фильм по телевизору. Будучи любителем и знатоком кино, он приобрел для себя телевизор с широким экраном и прекрасным звуком. И к нему — параболическую антенну и декодер, чтобы лакомиться новинками каждый вечер. Каролина уже прочла детям вечернюю сказку, и перед началом фильма они приходят его поцеловать. Она все прибирает, стараясь шуметь как можно меньше, поскольку знает, что он не выносит звуковые помехи и желает максимально воспользоваться преимуществами звука Dolby Surround. Разве не верх глупости: заплатить такую цену, чтобы слушать, как гремит посуда. Нередко Каролина пользуется моментом, когда муж занят, а дети улеглись, чтобы заняться бельем. Стиральная машина стоит в гараже и никому не мешает; сама Каролина бесшумно гладит утюгом белье и складывает его в стопку. Жан Оноре должен явиться в Агентство в безупречно выглаженной сорочке. Он считает, что мужчины, которые пренебрежительно относятся к своей внешности, пренебрежительно относятся и к своей работе. Каролина наверняка держалась бы того же мнения.

Когда она укладывается в кровать рядом с ним, он часто уже спит, уткнувшись носом в журналы по моделированию. Жан Оноре увлечен морским моделированием. Он президент местного клуба, и страсть эта отнимает у него массу времени, практически весь уик-энд. И немало денег. Когда дети пошли в школу, перед Каролиной встал вопрос, не вернуться ли ей на прежнюю работу, в туристическую фирму. Но Жан Оноре полагает, что у них достаточно доходов, чтобы без этого обойтись. Вот еще — только дополнительно платить налоги! Не говоря о том, что будет покончено со спокойствием, с качеством жизни и со здоровым питанием. А так — малыши обедают дома, избегая столовой, куда еду привозят невесть откуда! Однако, он понимает, что неработаюшая жена может ощутить недостаток социальных связей. И намерен предложить ей должность казначея в клубе по моделированию. Он уже сказал членам ассоциации — с ее точностью и методичностью она будет творить чудеса. Каролина наверняка держалась бы того же мнения.

Если бы хоть кому-нибудь пришло в голову спрашивать ее мнение.

35. Хуан Пабло

Стоя перед зеркалом во весь рост, Хуан Пабло изгибается, разглядывая нижнюю часть своих ягодиц. Эта часть тела сделалась дряблой, ничего не поделаешь. Он поворачивается к зеркалу лицом, отводя глаза от своего полового органа, который всегда казался ему слишком маленьким, и пытается приукрасить изображение, мысленно накладывая на свой помятый живот брюшной пресс атлета. На какой-то миг он ясно представляет свой автопортрет в образе метателя диска. Итифаллический дискобол. Как далека иллюзия от реальности! Он постарел, и это отвратительно. Отойдя в сторону, он достает с полки над умывальником маленькие ножницы. И толстыми пальцами, затвердевшими от смазок, принимается за выполнение весьма тонкой работы — обрезает волоски, выглядывающие из его ноздрей. Надо быть внимательнее. Одно неловкое движение — поранишься. Он отсекает несколько белых, почти прозрачных волосков прямо у корня. И тут вздрагивает, от пронзительного голоса, раздающегося из комнаты:

— Хуан, Хуан! Еще одна статья о твоей персональной выставке в Лондоне. В «Наблюдателе».

— Кто автор?

— Это… Ну откуда мне знать. Наверняка коллективная. Хотя нет, есть инициалы: А.Д. Ты знаешь, кто это?

— Ммм… И что пишут?

— О, обычная каша. Называется «Тридцать лет торжества таланта: мэтр выставляется в Лондоне». Ты сам почитаешь.

Дура! Его тошнит от этой швейцарки. Сколько она с ним прожила? Года два-три! И уже качает какие-то права. «Обычная каша»! Подумать только, кем она себя возомнила? Единственной, кому дано вникнуть в суть его таланта? Да, она европейка, стройная и ладненькая — это на пользу его имиджу. Из-за чего он имел глупость в самом начале представить ее как свою жену. Теперь это вошло в привычку, и он продолжает по инерции. Как он попался в такую ловушку? Мало того, бабца эта вбила себе в голову, что сумеет его изменить! И своим примитивным неотесанным умишком окажет на него влияние! И надо же, несмотря на все это, ему иногда удается ей вставлять. Поразительно! Но в те редкие разы, когда у него получается, она кусает тыльную часть ладони, чтобы не закричать и не разбудить своего сына. Полная идиотка!

Вот сын ее действительно представляет интерес. Красивый мальчик пубертатного возраста, искренне восхищенный славой Хуана Пабло. Никогда не общался со своим настоящим отцом и с готовностью принял бы ненастоящего. Длинные ноги, нежные и уже мускулистые… В идеале послать бы куда подальше мамашу и оставить сынка!

Но что скажет пресса?

36. Жан Луи

Большого, толстого, милого, внушающего доверие Жана Луи часто сравнивают с плюшевым мишкой. И это его раздражает. Но стоит ему взять на руки свою шестимесячную малышку Марион — эту роль он исполняет охотно — стоит ему посмотреть на свою жену Ноэми, подарившую ему это сокровище, — и превращение в мягкую игрушку снова ему в радость.

В составе бригады электриков, обслуживающей энергосистему округа, он по рабочим дням объезжает улицы своего участка на мопеде, с тяжелыми сумками, полными инструментов. По вечерам ему нравится сидеть дома, а для Ноэми главное удовольствие — бывать на людях. И он совершенно спокойно позволяет ей это, хотя у нее, Бог знает откуда, полно друзей мужчин — некоторые очень даже симпатичные. Порой они даже остаются ночевать на диване у них в гостиной, или на другом импровизированном спальном месте, если задерживаются после закрытия метро. Но Жан Луи не ревнив, поскольку по природе своей бесконечно доверяет людям. И больше чем кому бы то ни было, он доверяет Ноэми.

К ней, надо сказать, он очень привязан. Ноэми была первой его любовью, она же будет и последней. Он звонит ей в офис по малейшему поводу:

— Алло! Ноэми? Знаешь, на что я недавно наткнулся на площади Согласия? На монтировку… Прямо на земле валяется монтажная лопатка для шин. И в том районе Парижа, где самая низкая аварийность. Монтировка там, где никогда не лопаются шины! Ха-ха-ха… во прикол, а?

— Алло! Ноэми? Что мы едим сегодня вечером? Я куплю что-нибудь «tex-mex»,[6] а то я проголодался.

— Алло! Ноэми? В полдень я дочитал книжку. Знаешь, такая вещь, про парусный флот, Курс на Балтику. Ну просто улет! Автор Александр Кент, и я подумал, что… А, тебе некогда. О’кей, до вечера!

Он последовал за Ноэми даже на дзюдо, куда она записалась одна. В кимоно Жан Луи выглядит очень трогательно. Ноэми предпочла бы, чтобы ее хоть иногда оставляли в покое, ей не хватает своего, личного пространства. Но скажи она ему об этом, он очень расстроится. А ей совсем не хочется делать ему больно, он такой ранимый.

Раз в две недели Жан Луи должен отработать в ночную смену. В такие ночи он предусмотрительно оставляет нужную сумму наличными и делает крюк через Венсенский лес. Там он кружит, пока не отыщет заветный грузовичок, поставленный под прикрытие, с неизменно зажженным плафоном. Найти нелегко, каждый раз оказывается другой! Клиента, как правило, обслуживают по-быстрому. «Добрый вечер, мадам, спасибо, мадам». Перед входом иногда толпятся, дожидаясь своей очереди, человек десять. Затем, Жан Луи садится на свой мопед, жмет на педали и несется по бульварам Маршалов. Когда он доезжает до Порт Доре, происшедшее полностью выветривается у него из головы.

37. Жан Марсель

После развода Жан Марсель долгие годы провел в одиночестве, без любовных приключений. И вовсе не оттого, что не хотел женщин! Напротив, он испытывал почти физические страдания из-за навязчивого желания женского присутствия в своей квартирке на улице Бланкард, в Марселе, и из-за того, что по ночам в его постели не было женского тела. Летними вечерами он слонялся по бульварам, глазея на проворных девиц в коротеньких юбках. В одном видеоклубе, в центре города, он часто брал кассеты напрокат или покупал их в книжных магазинах, неподалеку от дома. Люди из его квартала и не догадывались, что он крутит на своем видеомагнитофоне. Впрочем, такого рода фильмы продаются повсюду. Количество их растет бешеными темпами. Не ровен час, появятся они в булочных и в табачных киосках. Дело идет к тому, чтобы в любой день, а в особенности, в уик-энд, француз имел возможность утолить все непреодолимые свои влечения: попить, покурить и подрочить. Однако очень скоро Жан Марсель пресытился порнографией, с ее однообразными крупными планами, лишенными изящества. Куда предпочтительнее показались ему кассеты, выпускаемые изысканными журналами, где красотки изображены в полный рост, и можно понаблюдать, как они двигаются, танцуют, ходят, а не просто разглядывать несколько квадратных сантиметров кожи, которые считаются особо возбуждающими, с точки зрения постановщиков хард-порно. Прибегать к услугам проституток он счел для себя недопустимым, зато раскрыл для себя разнообразные пип-шоу, и стал часто их посещать. Его знали в лицо, как постоянного клиента, с ним здоровался кассир. Благодаря этому он, невзирая на предупреждение, написанное на каждой кабинке, проносил с собой небольшую, но первоклассную цифровую камеру, которую специально приобрел с такой целью. И ему, даже при слабом освещении, удавалось очень четко снимать все сладострастные призывы танцовщиц, периодически прерываемые спектаклем, — так обозначено в их регистрационной карточке безработного. Вскоре ему стало приятнее наблюдать за ними не через вечно засаленное стекло кабинок, а на большом экране. Как только появлялись новенькие, он снимал каждую из них, лучших девочек — много раз, и весь отснятый материал хранил в архиве, проводя тщательнейшую классификацию. Жан Марсель не просто сам обрабатывал запись — он играл с дистанционным управлением, добиваясь ускоренной киносъемки и остановок на самых захватывающих кадрах. У него на работе проводили обучение сотрудников, и он с изумлением раскрыл новые возможности обработки изображения компьютерными методами. Он приобрел сверхмощный компьютер и полупрофессиональную программу, несмотря на то, что на это ушла львиная доля его сбережений. С тех пор в его хранилище картинок началась новая жизнь. Там было все: от первых проб до неожиданных удач. Он бесконечно перерабатывал кадры, изменяя их, склеивая и освещая. Убирал одно, добавлял другое, один фильм накладывал на другой, пропускал кадры через резкое освещение, собственноручно обрывая лепестки со своих кукол из пикселей. Вскоре он перешел к съемке на улицах, в очередях у табачного киоска, на службе, в супермаркете.

В одно прекрасное майское утро он познакомился с Фабьенной. Она читала, сидя в кафе, на солнечной террасе. Присев за соседний столик, он проклинал себя за то, что не взял с собой камеру. Наконец, она заметила настойчивый взгляд Жана Марселя и, к большому удивлению последнего, сама с ним заговорила. Его смущение и неловкость ее рассмешили; тот вечер они провели вместе, в одном итальянском ресторане, после чего спокойно расстались, договорившись увидеться в выходные. Фабьенна — молодая, естественная, раскрепощенная женщина и мать очаровательной девочки. Два месяца назад, воспользовавшись предложением о новой работе, она переехала на другую квартиру, чтобы быть подальше от Лиможа, где прежде жила с отцом малютки.

Они понравились друг другу, стали видеться чаще. Благодаря этим отношениям Жан Марсель обрел сентиментальное равновесие, о котором успел изрядно подзабыть. По взаимному молчаливому согласию они условились хранить независимость. Она — оттого, что из-за последней своей истории теперь сделалась осторожнее. Ей не хотелось торопиться. Он — оттого, что он не знал, куда девать свой видео-компьютерный хлам, в случае совместной жизни.

Настало лето, вторая половина воскресного дня обычно посвящалась загоранию на большом пляже в Си-Фур, в нескольких километрах от Марселя. Жан Мишель никогда не купался, уверяя, что ненавидит окунаться в морскую воду. Однако любил устраиваться поближе к прибою, лежа на животе, с неизменной черной кожаной сумкой вместо подушки. Он болтал с Фабьенной или играл с ее дочкой. Главным же образом, он читал, причем все, что попадалось под руку: женские иллюстрированные журналы своей спутницы, книги и журналы по технике, которые приносил сам. У Фабьенны этим летом не было отпуска, и они остались в Марселе.

К концу августа Фабьенна мило посмеивалась над Жаном Марселем — от лежания на пляже животом плашмя, укнувшись носом в свое чтиво, он стал напоминать мороженое на палочке, покрытое двумя глазурями. Шоколадом на спине и ванилью на животе!

В то сентябрьское воскресенье Жан Марсель отправился на поиски настоящего мороженого для девчушки. В его отсутствие маленькая игрунья запускает в свою мать полную лопатку песка. Фабьенна шутливо ругает ее, требуя грозным голосом поцелуя прощения, и тут замечает, что большая часть песка попала в щель неплотно закрытой сумки Жана Марселя. Она кладет сумку на колени и, без всяких задних мыслей, желая очистить внутреннее содержимое от песка, опорожняет ее. И тут она обнаруживает завернутую в синий свитер цифровую камеру во включенном состоянии — сверхсовременную, последний крик моды. В глубине сумки — искусно замаскированное черной изоляционной лентой скрытое смотровое отверстие, не препятствующее попаданию света на объектив. Маленький цветной экран высочайшего качества служит видоискателем, воссоздающим прекрасное электронное изображение.

Фабьенна чувствует, как у нее подступает к горлу комок. Она возвращает камеру в прежнее положение и аккуратно кладет сумку на место. Жан Марсель возвращается с мороженым, протягивая его девочке, Фабьенна наклоняется к дочке и говорит:

— Ах ты, маленькое чудовище, хочешь съесть его, наводя страх на волны?

— О да!

И вот обе они стоят ногами в воде, а Фабьенна уголком глаза наблюдает за уловками Жана Марселя. Со стороны кажется, будто он читает, опершись подбородком на свою сумку. И она, в течение двух месяцев, действительно в это верила. На самом же деле, он не отводит глаз от экрана. Судя по углу преломления и по положению предполагаемой камеры, он сейчас снимает промежность двух немецких туристок, которые, растянувшись, загорают на небольшом возвышении. А вот на их высоту прибывает другая красивая девушка в коротких купальных трусиках. Жан Марсель медленно сдвигает свою сумку, следя за новой наядой, затем возвращается к тем двум, с рукой в сумке, видимо, манипулируя переменой фокусного расстояния.

Жан Мишель так никогда и не поймет, отчего с этого дня Фабьенна резко и без объяснений прекратит с ним всякие отношения. Она сменит номера телефонов — и обычного и мобильного — более того, дважды откажется открыть ему дверь, угрожая, в случае третьей попытки, вызвать полицию.

Так снова подтвердилась давняя уверенность Жана Марселя в том, в чем не раз его убеждал еще отец: женщины — создания странные, непредсказуемые и своенравные.

38. Жанжан

Андре наклоняется к буфету в стиле рококо, стоящему в его столовой, достает оттуда темную бутылку и, откупорив ее, принюхивается.

— Гм! Распробуй-ка это. Портвешок я привез этим летом — просто блеск! Ничего общего с тем, который продается здесь.

Он усаживается поудобнее и щедро наливает Жанжану полный до краев стакан.

— Португалия чудесная страна. Стоит посмотреть!

— Я об этом подумаю.

Андре и Жанжан дружат еще со школьной скамьи. Год от года они становятся все ближе, и теперь, когда обоим по пятьдесят, дружба их ничуть не пострадала, хотя пути их разошлись. Жанжан склонен к физическому труду, он — плотник. Причем признанный спец — организации по профессиональному обучению зазывают его наперебой, стараясь воспользоваться его опытом для подготовки молодых людей к предстоящему им выходу на рынок труда. Андре — интеллектуал, руководящий работник научно-исследовательского института. По игре случая, и жены их, Франсуаза и Мартина, вместе работают в мэрии.

— Жанжан! Что за кислая физиономия… Хочешь мне что-то сказать!

— Да, хотел попросить тебя выдать мне авансом 3 000 франков… Получается где-то 450 евро. Ах, опять я вляпался в историю!

— Все никак не остановишься… Ну ты даешь! До сих пор?

— Никак. Мне просто деваться некуда. Современные девчонки — это финиш, поверь мне! А эта — вообще настоящая секс-бомба!

— Старый хрен! Ты что, не можешь предохраняться? Выбирай тех, которые глотают пилюли, или уж не знаю что! Это уж слишком… Совсем размагнитился!

— Разве предусмотришь заранее! Я шел туда не затем, чтобы шишку шлифовать. Она сама на меня набросилась. Нет, правда, клянусь! Ты бы ее видел! Двадцать лет! Брюнетка, высокая, крепенькая, стройная, как деревце. А потом эти глаза! Ими она меня напрочь охмурила…

— Вот никогда бы не подумал, что столько мокрохвосток мечтают ощутить всю прелесть плотницкого искусства. Пора мне заняться собственной переподготовкой.

— Раньше я и сам бы в такое не поверил.

— Ай-ай-ай! Жанжан! Сколько уже набирается…? Десятый раз, не меньше? Не считая тех, которые от тебя не подзалетают.

— Что ты на меня наезжаешь? У меня живучая сперма! Но я же всегда возвращал тебе долг.

— Речь не о том! Конечно, я тебе дам, но… Рано или поздно у тебя будут большие неприятности! Обязательно! Вдруг Мартина что-то заподозрит. Нарвешься на какую-нибудь цепкую бабенку, начнет тебя шантажировать, почему бы нет?

— Именно из-за Мартины я и прошу тебя одолжить мне деньги. Она держит все счета в своих руках! Если она увидит дыру в 3000 франков, почти… черт, не знаю сколько будет в этой проклятой валюте!.. Плохо представляю, как ей объяснить, что это на аборт одной из моих стажерок!

— Ну, не знаю. Заведи себе отдельный счет. У меня уже сто лет такой!

— У вас с Франсуазой каждый завел себе свой счет с самого начала. А если мне взбредет в голову этакая блажь сейчас, она сильно насторожится…

— Хотя ведь так гораздо практичнее! Ну, ладно, хорошо… Только будь поосторожнее, хрен поганый!

— Чтоб я сдох! Ну что? Могу я рассчитывать на тебя или нет?

— Завсегда.

— Ты ничего не ляпнешь Франсуазе!?

— Ты за кого меня держишь? Ясный перец, нет.

39. Жан Сильвио

Девяносто три весны отзвенели у изголовья этой кровати, занимающей почти всю тесную каморку, в которой сейчас плачет Онорина. Что нового сообщит ей очередной день рождения о мире, в котором она перестала что-либо понимать? Единственное, чего ей хочется, — умереть. Уснуть и больше не просыпаться.

И этот оглушительный стук в дверь!

Может, когда она умрет, Жан Сильвио будет, наконец, счастлив? Может, он бросит пить? При мысли о сыне она вздрагивает и выпрямляется. Ей страшно, в доме сына она ощущает себя затворницей, выходить на улицу ей стоит больших усилий, на которые она уже почти не способна. На содержание этой хибарки уходит вся ее пенсия. Квартплата, газ, электричество, телефон, налоги — все на ней. Сын и его жена раз в месяц делают закупки в большом торговом центре, в пригороде, Жан Сильвио считает, что этого вполне достаточно. Более того, часто говорит:

— Старухе все равно делать нечего. Пусть сдвинет с места свою задницу!

Она давно не водит машину. И вот уже несколько лет с трудом держится на ногах. Магазинов в их квартале нет, дорога от дома до ближайшего супермаркета бесконечно поднимается вверх. Отдел бакалеи какой-то неухоженный, все очень дорого, заведующий уже второй раз с февраля месяца обдуривает ее с деньгами. Два раза он старался ее запутать с этими проклятыми монетами евро! Спускаться оттуда — опасно, а подниматься на холм с полной кошелкой — изнурительно. Это как экспедиция в несколько этапов, надо восстанавливать дыхание и усмирять биение сердца, едва оно бешено заколотится. Она пожаловалась Жану Сильвио, что ей все здесь далеко, что она чувствует себя угнетенной, словно пленница. Лучше бы она помалкивала. На следующий же день своим большим фломастером-маркером он испортил картины, которые она нарисовала за последние годы, еще до того, как у нее начали дрожать руки. Картин было семь, именно в семи домах прожила она самые счастливые свои времена, ей хотелось запечатлеть свою жизнь на полотне, пока ее окончательно не покинула память. Жан Сильвио яростно, невыводимым фломастером, исчертил решетками каждое окно, изображенное на ее полотнах. Она попыталась сверху наложить слой краски на одну из решеток, но чернота опять проступила.

Этот непрекращающийся шум, ударяют снова и снова.

Она вспоминает все дома своей жизни, отныне заштрихованные сыном черными решетками. Дом ее детства. Дом, который они снимали с Октавом, сразу после их свадьбы. Второе их жилище появилось после того, как он нашел работу, там родился Жан Сильвио. Дом, который они купили, и где выросли Жан Сильвио и его младший брат. Дом Фабьенны, ее единственной настоящей подруги, уже умершей, у которой она жила, чтобы быть поближе к больнице, где от рака легких умирал Октав. Он, никогда не выкуривший ни одной сигареты! Два дома Мориса, один городской, другой загородный. Мориса, которого она встретила после смерти Октава, и которого Жан Сильвио, при всяком удобном случае, осыпает бранью прямо ей в лицо, несмотря на то, что два года назад тот умер.

— Обманывать Папу с этим боровом! Денежки, которые по праву принадлежат мне, ты подсунула ему! Он хорошо тебя пропихивал, представляю… Ты у него сосала? Уверен, что сосала, вот сука! Но и это его не спасло, все равно сдох! Так ему и надо, этому гаду!

Непристойные тирады неизменно завершаются энергичным размахиванием руками, и Онорина опасается, как бы он ее не ударил. Говорить такое своей родной матери! Вот еще одна причина, по которой каждый вечер, едва она остается одна в своей постели, ей хочется умереть.

И всегда, вот так толкаются в ее дверь. Как будто хотят ее взломать.

Кровать эту ей вообще не хотелось бы покидать. Даже ради того, чтобы поесть. Вернее, ради того, чтобы поесть — в особенности. Как ужасны все эти трапезы! Жует Онорина медленно, из-за плохо пригнанной искусственной челюсти, которая доставляет ей боль. Надо бы ее сменить, но у нее нет ни гроша. Онорине кажется, будто она постоянно кому-то мешает и кого-то беспокоит. Если ей приходится отказываться от блюда, зная, что оно ей не подходит, все вокруг начинают качать головой, рассуждать и закатывать глаза. Тогда она берет чуть-чуть, даже если не сможет переварить эту пищу, даже если потом всю ночь у нее будет болеть живот.

— Ешь! Ты несешь вздор, зачем тебе знать, сколько это стоит!

При мысли о еде, Онорина вспоминает — завтра день получения выписки из банковского лицевого счета. Долгое время ей не присылали выписок на этот счет. Остаток давным-давно уже на нуле. Но Жан Сильвио нашел старую чековую книжку и все потратил, подделав ее подпись. Потребовалось заделывать бреши, следовавшие одна за другой. Онорина опустошила свою сберегательную книжку А,[7] продала несколько акций, остававшихся у нее от мужа, уплатила долги по всем счетам. Только бы у Жана Сильвио не было денежных затруднений, на это ей ничего не жалко! На сегодняшний день у нее не остается ничего, кроме семейного дома ее отца. Ей принадлежит право пожизненного пользования, и она сдала дом в аренду, в дополнение к скудной пенсии, унаследованной от Октава. Но и арендная плата не ускользнула от внимания Жана Сильвио.

— Это цена за то, чтобы каждый день терпеть твою рожу!

Теперь грохот в дверь почти не прекращается.

Она любит старые стены родительского дома. О каждом уголке темного старинного сооружения у нее сохранились воспоминания. Жан Сильвио хочет выставить двух жильцов, чтобы самому занять дом и больше не платить за квартиру. Он никогда не говорит о том, что возьмет ее вместе с ними. Наоборот, с каждый днем все настойчивее заводит разговор о доме для престарелых. Онорина не хочет в это невеселое заведение, выход оттуда только один — прямо в гроб. Умереть она хочет, да. Но у себя дома, пусть в этой бездушной комнатенке, вдали от всего, что ей дорого. Хотя там, в доме для престарелых, Жан Сильвио, наверное, не решился бы устраивать эти невыносимые сцены. Она порой не понимает, что стоит за его воплями и приступами ярости. И задумывается — не потерял ли он просто-напросто рассудок. Вчера он схватился за ружье. К счастью, дети были в парке, с Надин. Он всегда старается устраивать ей сцены, когда они одни. В паническом страхе перед ружьем, она в точности так и не поняла, куда он хотел направить его — на нее или на себя самого. Ах, как ему не терпится заложить семейный дом! Он предполагает взять заем, ничего не сказав своей жене. Она прекрасно знает, зачем! Стоит Надин отвернуться, он тотчас прыгает в машину и несется в бар.

Дверь содрогается от продолжающейся барабанной дроби. Теперешняя жизнь Жана Сильвио превратилась в беспробудную пьянку, поглотившую его целиком. Вчера, со своим ружьем, он так орал, был таким развязным, грубым, похотливым — и она не выдержала, дав согласие пойти к нотариусу. Она подписала то, что он хотел. Установить мир и умереть. Больше она ничего не хочет! На днях она слышала, как Надин говорила о разводе. «Может, если я умру, — думала Онорина, — они останутся вместе, и мой сын бросит пить…?» Ей куда приятнее было бы оставить дом своим внукам, но как это сделать? Всем заправляет он! Зря она подписала. Он говорит, что в любом случае, дом принадлежит ему одному… Онорина ничего не смыслит в законах. Может, в конечном счете, он прав…

— Иди домой, Мама, — вот что сказал он ей после проведения этой операции. — Там ты успокоишься, о тебе позаботятся…

Второй ее сын советовал ей соглашаться, вторая невестка не переставала повторять, как ей повезло, что один из ее детей берет на себя заботу о ней, такое встречается не часто. Они не смогли бы взять ее в свою парижскую квартиру, там нет отдельной комнаты даже для малыша. Время от времени, когда дома никого нет, Онорина подходит к телефону. Когда звонят парижане, она старается донести до них правду, пусть понимают, что не все идет так, как надо. Но они очень далеки от ее проблем. Слушают ее краем уха, вяло отвечая: «Ну да, Мама» думая про себя: «Бедная старуха»!

Все колотят, еще и еще.

Она не знает, что Жан Сильвио беспрестанно жалуется брату на то, во сколько им обходится старуха, и не только в финансовом отношении. Он выдумывает истории о ее злобности, о ее капризах, о ее скупости, о ее забывчивости и рассеянности, о ее стремлении болтать невесть что. Она прекрасно понимает, о чем они мечтают: отдать ее под государственную опеку. Так произошло с Фабьенной. Ее дети тоже все у нее отняли. И чтобы не тратить деньги на дом для престарелых, затаскали ее по больницам. И какое тут правосудие! По поводу судей Онорина часто размышляет о том, о чем недавно услышала по радио. Один судья рассказывал, что в случае кончины престарелых людей, расследование почти никогда не ведется. Он разъяснил это, совсем не остерегаясь последствий, в передаче, касающейся самоубийства молодых. Отчего подобный довод показался ей еще более весомым.

Разве можно стучать так громко, дверь сорвется с петель!

— Ну ты откроешь или нет, старая сволочь! День рождения у тебя или нет! Сейчас я устрою тебе такой праздник…

На этот раз, да. Она откроет.

Марсьяль и Роже. Опус 7

— О Розе ты рассказывал мне совсем немного.

— Ах, Роза. Моя милая Роза. Что тебя интересует?

— В общем, ничего… Просто подумал, что мы слишком много говорили об Элен.

— Тебе хочется побольше узнать о Розе?

— Да, наверное! К примеру, ты мне как-то заявил, что судить о человеке нужно лишь выяснив, как он поступал со своей кровью, со своей спермой, со своим потом и со своей слюной. Ты помнишь?

— Да, очень хорошо помню.

— С обеими ты разделял все, кроме крови, так ради кого из них ты бы ее пролил, в случае гипотетической войны, если бы тебе вдруг пришлось выбирать?

— Вопрос надуманный, и ответ на него неизбежно приведет к софизму. Однако, придерживаясь твоей же гипотезы, безусловно, ради Розы.

— Значит, ее ты любил сильнее?

— Она мать моих детей.

Марсьяль на миг погружается в молчание.

— А вы с Розой вместе занимались практиками дао?

— Изредка я пытался. Но, сказать по правде, безрезультатно.

— Почему?

— Думаю, мы не испытывали в этом потребности. К тому же познакомился я с ней и полюбил ее еще прежде, чем пришел к этой практике. Отношения наши сложились вне этого. И тем не менее, вместе мы составляли единое целое. Два существа, слитые в одно. Конечное состояние, весьма приближенное к тому, чего мы достигли бы от практики в паре. Возможно, у нас не возникало необходимости искать в чем-то другом то божественное, которое мы уже реализовали на ином уровне. В форме двух чудес: Жюльетты и Сильвена.

— Твоих детей?

— Нет! Наших! Сами дети, в свою очередь, совершили новые чудеса. Мы стали бабушкой и дедушкой. И судя по тому, что мне сообщили, скоро я стану прадедом. И так далее. Пусть чудо это повторяется бесконечное число раз миллиардами мужчин и женщин, от этого оно ничуть не перестает оставаться чудом.

— Как ты растроган. Это так важно для тебя?

— Еще как! Первостепенно важно! Откинем в сторону выживаемость человечества, хотя и это не такая уж мелочь. Мои дети помогли мне так сильно вырасти, что тебе даже не понять насколько, пока не наступит твой черед это испытать. Естественность детей, их непроизвольные реакции, их любознательность служат мощнейшим рычагом для моделирования наших поступков. И мы, безусловно, должны как можно дольше сохранять в себе неосознанное детское простодушие. Для нас, взрослых, в этом шанс и источник счастья.

— Я не понимаю. Разве не родители моделируют своих детей?

— Родители и дети взаимодействуют. С матерью, наверное, еще с первых секунд, едва в ней зачинается жизнь. Настроение детей — мощный показатель расположения духа родителей, сколько бы они ни старались это утаивать. Лично я невероятно многому научился у своих детей, даже когда они были младенцами.

— Чему, например?

— В первую очередь, воспоминаниям о собственной своей детской непосредственности. Когда родилась Жюльетта, мать моя еще была жива. Она приходила в восторг от сходства моей дочери и своего сына, в данном случае, меня. Мать могла перемещаться на тридцать пять лет во времени, благодаря чему я мог черпать в тайниках своей памяти то, что было в ней глубоко запрятано. Из таких неосознанно забытых мгновений всплывало ощущение собственной моей сущности. И писал я тогда так, как никогда прежде не писал. И то, что рождалось из-под моего пера, казалось мне необычайно близким истинному моему естеству.

— Ты имеешь в виду книгу Все подсчитано, где подведен итог жизни между тридцатью пятью и сорока годами?

— Да. Именно такой точки зрения придерживались и критики, и читатели. Хотя Все подсчитано — прежде всего, эгоцентрическая конструкция, порожденная чувством вечности, которым одаривает отцовство. Это глупое ощущение того, что ты в состоянии «воспроизвестись», создавая клона собственной персоны. Однако, мы, к счастью, не «воспроизводимся»! Мы делаем больше: производим на свет. Создаем существ независимых, а не просто копируем себя самих. Есть еще одна книга, написанная в этот эйфорический период, в моих глазах, куда более значимая. Сейчас ее уже нигде не отыщешь, она представляется мне максимально приближенной к чувству, которое я стараюсь описать. Это Сказки об обычном. Книга была выпущена в серии для детей, но писал я, не предполагая, что ее будут читать дети. Я задумывал ее, находясь в том чрезвычайном состоянии, когда вспоминаешь о своих детских тревогах и чаяниях. Мое естество. Интуитивное его ощущение я обретал, наблюдая, как растут мои дети. Позднее уточнить и определить свою сущность мне помог буддизм.

— Сущность? Что это означает?

— Карман, или карма. На санскрите это означает место каждого из нас в огромном мировом замысле, в сансаре, в цикле жизни, смерти и перерождения. Но я предпочитаю говорить «сущность». Дети чувствуют ее инстинктивно, но по мере того, как формируется их личность и их эго, они утрачивают это сознание.

— Как это происходит?

— Постараюсь объяснить тебе на примере истории с Сильвеном, моим сыном. Подобных случаев очень много. Не все они, к сожалению, установлены, из-за слепоты родителей. Так вот, уже двух лет от роду, Сильвен интересовался малейшей царапинкой, он шел к больным людям не только, чтобы посмотреть, но чтобы посочувствовать. Мы заметили, что это было не мимолетной его прихотью, а постоянно действующим фактором. Ему было около четырех лет, к нам в дом пришел один его приятель, и я наблюдал, как он проделывал удивительную вещь: стащив деревянные инструменты для детского портняжного стола, он изображал на своем товарище с помощью мимики и жестов нечто напоминающее настоящее хирургическое вмешательство, точнее, пересадку органа. Он был крайне серьезен, и жесты его были точны. В настоящее время Сильвен хирург: он всегда хотел им стать. Для меня это было проявлением его сущности. Повторяю, случай Сильвена не единичный, историй такого рода предостаточно. Какие-то из них кажутся сенсационными. Однако, в культуре буддизма, индуизма и джайнизма это считается естественным и носит название «перевоплощение». Полагаю, если бы Сильвен родился на берегах Ганга, о нем сказали бы, что он бодхисатва.

— Бо чего?

— Бодхисатва. В буддизме Большой Колесницы…

— Ты о чем?

— Ах, да… В буддизме Большой Колесницы, или «Махаяне», спасение каждого рассматривается как дело коллективное. В противоположность школе «Тхеравады», буддизму Малой Колесницы, где считается, что достичь нирваны могут только монахи и монашенки, ушедшие от мирской жизни. В буддизме Большой колесницы сказано, что те, кто достиг просветления, бодхисатвы , имеют возможность вернуться на Землю, чтобы помогать другим. Примерно так я вижу предназначение моего сына. Я никогда не обнаруживал в нем ни малейшего следа гнева или злобности.

— Недавно ты рассказывал мне, как он хлопнул дверью перед твоим носом!

— Он довольно резко покинул дом, это так. И совсем молодым. В то время я принял это за отречение и предательство. Хотя его отъезд явился результатом собственного моего кризиса. Все плохо тогда шло у меня, а не у Сильвена.

— Он последовал твоему примеру? Изучал Гурджиева, буддизм?

— Мы с ним много обсуждали эти учения. Моя библиотека всегда для него открыта, думаю, он прочел основную ее часть. Но дальше этого он не пошел. Оттого, что по сущности он и так бодхисатва. Эти проблемы он уже разрешил в прошлой своей жизни.

— Почему ты улыбаешься? Ты не веришь в то, что сам сказал?

— Нет, что ты! Вспомнил, как Сильвен в свои три или четыре года старался нас помирить, меня и Розу, оттого и улыбнулся. Мы, как и все супруги, иногда препирались. Говорили в повышенном тоне; у Розы был сильный характер, и это еще слишком мягко сказано…

Рассмеявшись, Роже заговаривает снова:

— Если он при этом присутствовал, то брал мать за руку и подводил ко мне, чтобы я ее поцеловал. Надо было, чтобы мы исполнили «поцелуй прощения». Так случалось не раз. Мы не противились, это нас так смешило, что спорить дальше уже становилось нелепо. Либо нам самим, наконец, становилась очевидной вся нелепость спора! Где мог он это почерпнуть в четыре года, если не в своей сущности бодхисатвы ?

— Решительно отказываюсь понимать. У тебя было все: исключительная жена, великолепные дети, блестящая писательская карьера… Тогда почему возникла Элен?

— Вот явное доказательство того, что чего-то мне недоставало!

— Чего же не могла тебе дать Роза? Ты говорил с ней об этом?

— Но у меня не было ни малейшего желания с ней об этом говорить.

— Вот чего стоит вся любовь, которую ты к ней питал?!

— Напомню тебе, как сам ты недавно испытывал то же самое! Не признавался ли ты, что тебя поражает свойственное нам желание доверять чужим людям то, что мы не способны высказать своим близким? Роза была моим вторым «я»; но есть вещи, в которых не решаешься признаться даже себе самому. Для подхода к некоторым темам требуется сторонний слушатель. На этом принципе и основан психоанализ. Но даже не заходя так далеко, вспомни, разве тебе не доводилось формулировать мысли, удивлявшие тебя самого, в обычном разговоре с другом или с подругой? Наверняка, это тебе знакомо! Здесь то же самое, существовали темы, которые я не мог обсудить с Розой, и для их раскрытия мне понадобилась Элен.

— Не означает ли это, что раз мужчина и женщина состоят в браке, значит, между ними невозможен реальный союз, основанный на полном симбиозе?

— У меня всегда было ощущение, что живя в семейном коконе, набираешься уникального жизненного опыта, возможного только в его рамках. Однако, не стоит забывать, что внутри кокона нельзя проводить любые эксперименты. Более того: тот, кто стремится пережить у себя дома абсолютно все, ставит свою семью под угрозу. Подобная же угроза для психического равновесия таится и в тяге к реализации своих фантазмов. На то они и фантазмы, чтобы существовать лишь в воображении!

— Выходит, внебрачный опыт жизненно необходим?

— Совершенно не так! Все зависит от того, насколько в нем нуждается твоя сущность. Кто избегает настоятельных потребностей своего естества, тот совершает промах. Это все равно, что предоставлять первенство интеллектуальному центру, если причина кроется не в нем. Неизбежен очередной сбой в программе!

— Как у меня, когда я признаюсь в своей страсти.

— Именно так. На сей счет существует одна забавная история, африканская сказка. Видишь, отражение подобных явлений свойственно не только буддизму, но и далеким от него культурам. История о скорпионе, который хотел переправиться через реку. Скорпионы не умеют плавать, река слишком широкая, и у него нет надежды переплыть ее на ветке. Еще одна возможность — примоститься на краю дерева и отдать себя на волю течения, но это слишком рискованно. Он уже готов отказаться от этой идеи, но тут появляется лев, который тоже хочет переправиться через реку. Скорпион его окликает: «Эй, Лев! Можно мне переплыть через реку верхом на твоей спине?» Лев отказывается: «Ни за что! Ты меня ужалишь!» Но скорпион настаивает: «Если я тебя ужалю, ты умрешь и пойдешь ко дну. Тогда я тоже утону и умру. Какой мне интерес тебя жалить?» Поддавшись логике этого суждения, лев соглашается и разрешает скорпиону взобраться себе на спину. Однако на середине реки скорпион вонзает свое жало в хребет льва. «Но как же так… — говорит лев, которого призывает смерть, — ведь ты тоже умрешь: зачем ты так поступил?» И скорпион, беспомощный и жалкий, отвечает: «Потому, что я скорпион!» Ты понимаешь? Жалить — это его природа. Он не может поступить иначе.

— Значит, твоя же собственная сущность в состоянии привести тебя к несчастьям и к смерти!

— Ну да! Интеллектуально скорпион понимает, что поступает по-идиотски, но он все равно не в силах удержаться. Бороться с собственной сущностью тяжелее, чем с собственной личностью. Карма должна совершиться.

— Неужели ничего нельзя сделать? Все сказано и предопределено с момента нашего рождения?

— У меня нет никакого ответа на этот вопрос. Указанием служат только знаки. Одна моя подруга, транссексуалка, говоря об операции, благодаря которой она вернула себе присущую ей женскую природу, всегда заканчивает словами: «В любом случае, либо операция, либо смерть». И я прекрасно ее понимаю. Есть в нас нечто, чему мы не в силах противиться, — иначе рискуем потерять себя. Возвращаясь к Розе, скажу: даже осознавая, сколь редкое она сокровище, не устремиться к Элен стало бы для меня промахом. Тяга моя к ней была непреодолима.

— Как если бы жаждущему подали стакан воды?

— Точно! Хороший образ. Если голодный не находит пропитания, он умирает. Думаю, если бы я не открыл для себя Элен, то встретил бы кого-нибудь другого. Я изголодался по сущности Элен. Кстати, мы с тобой упоминали, когда готовили наш обед: только любовь и кухня мобилизуют одновременно все пять органов чувств. Параллель с пищей, как и с огнем, выходит за пределы того, что видимо для глаз и понятно для толпы.

— Как ты думаешь, можно ли прокормиться одними бутербродами?

— Ты хочешь сказать, прибегая только к мастурбации?

— Легко тебе рассуждать, всю жизнь сидя за вечно накрытым столом и питаясь на пятизвездочном уровне!

— Перестань! Будут и у тебя королевские обеды, не волнуйся! Только старайся избегать подносов с отделениями, где разложена безвкусная еда по установленному тарифу.

— Проституток?

— Да. Человек богат поступками, которые его возвышают. Поступки, принижающие человека, истощают его. Рассматривать половой акт как коммерцию значит искажать истинную его природу.

После некоторого молчания Марсьяль опускает глаза, словно желая в чем-то сознаться.