Обиженный полтергейст (сборник) Смирнов Алексей
И принял власть.
Вместо секты постепенно стала шайка. Лоб, личность с уголовным прошлым, забеспокоился о материальном обеспечении, и Прообраз приступил к лихим делам. Строились свиньей, расхаживали по лесным дорогам; грабили всей фигурой. Городские обыватели из тех, что не участвовали в Саддаме, взвыли.
– Этот… как он… джихад, – говорил Брат Лоб, подсчитывая выручку.
Выстраивая Кадмона в клин, он запихивал внутрь самых робких и нерешительных. Органы смешались, и комплексный разбойник вывернулся наизнанку. Опять появились недовольные, которые считали Соборное Существо по определению мирным и не любящим насилия. Кто-то даже усмотрел в этом тень Первородного Греха – не столь космического, как тут же уточнял этот кто-то, и сущностно отличного от того, неповторимого, с которого все началось, но все же здесь было падение, осквернение светлой идеи.
Фигуру залихорадило; распад мог случиться в любую минуту.
Помогла милиция, которая сняла с повестки дня вопрос о властных полномочиях Брата Лба. Вавилонская башня угодила в засаду, и было много чего. ОМОН выдрал клочья волос, отбил Саддаму печенку, переломал руки-ноги. Лоб понес Божье Слово в тюрьму, а те, что уцелели, до поры затаились. И бесхозное знамя было подхвачено Братом Чрево.
В миру он слыл любознательным человеком, падким на всякое новое. В свободное от построений время он рыскал по поездам, приторговывая мелкими предметами религиозного культа. Часто можно было слышать: «Картинки липучие, на пасхальные яйца, с изображением Бога! Один Бог – пятнадцать рублей, два Бога – двенадцать, три – на десяточку». Читал все и верил всему – например, доктору Кандыбе, который написал нечто о Святом Граале, где, в частности, утверждал, будто «известны сотни случаев, когда люди, разбив камень, находили в нем живую жабу». Брат Чрево уверовал и две недели говорил только о камнях. Он не был чужд целительству, любил хиропрактику и сам немного ею занимался. Покуда шло следствие, он успел увлечься соматотропной терапией в ее густышинском варианте, понятном простому человеку. Как-то однажды его, помещенного в забытую внутриутробную позу, озарило.
Трудно сказать, чем было вызвано это озарение. Брат Чрево и сам понимал, что навряд ли в далекие времена, когда он блаженным зародышем плавал в теплых околоплодных водах, его всерьез интересовали проблемы безгрешного существования. Возможно, он только задумался – когда понял, что делает что-то не то, прорываясь на свет и раздирая в кровь уютную материнскую утробу, ибо та в одночасье сделалась страшной и угрожающей, давила со всех сторон, вынуждая его бороться за жизнь, которая еще неизвестно, какая будет. Задумался не в полном смысле слова, просто – запомнил, зафиксировал в предательском биополе то, что теснило, сжимало и плющило его со всех сторон. И вот оно восстановилось, преображенное в зрелую мысль. В которой, как часто бывает, не прослеживалось никакой связи с исходными грустными воспоминаниями.
Короче говоря, он решил, что дальше Кадмону совершенствоваться некуда. Решение близко, достаточно просто протянуть руку и взять.
– Во Кадмоне умрем, во Кадмоне и воскреснем, – буркнул Брат Чрево, внимательно листая популярную брошюру.
А ночью обокрал бедную церквушку. Дело простое, да и навык уже был, но взял немного: церковное вино, несколько бутылок кагора. Оно, конечно, оставалось обычным вином, без примеси мистики, но Чрево положился на общую одухотворенность складского помещения.
– Ну не в ларьке же брать, – сказал он себе и назначил общее собрание.
Никто не удивился тому, что руководящие функции спустились сверху вниз, сосредоточившись во чреве. Пришли не все, в Саддаме случилось брожение: сила Брата Ужаса, воспринятая Моховым во всей полноте, по удалению от зоотехника ослабевала, и в низших членах аукалась малой толикой первичной энергии. Кроме того, многие находились под следствием и дали подписку о невыезде, особенно на опушку. Таким образом, влияние перводвигателя уменьшалось по мере отдаления от центра. Это привело к тому, что на опушке сложилось только кадмоново туловище, да и то кое-как, худо-бедно, плюс прилепились верные Ороговелости.
Стояла поздняя осень.
– Nevermore! – каркали вороны, но общество не знало языков.
Брат Чрево был настолько коварен, что не раскрыл свой замысел до конца. Он лишь сказал, что Саддаму предстоит причаститься всем телом.
– Синхронно! – предупреждал он, сдвигая брови и читая речь по бумажке, так как оратор из него был плохой.
Бутылки, прикрытые узорным платом, лежали в грибной корзине. Вино в них было смешано с отравой. Брат Чрево торжественно провозгласил структурный моментализм, понимая под этим моментальное и смертельное освящение структуры. Он догадался, что причастник безгрешен лишь в то мгновение, когда сосет с ложечки. Через секунду он снова грешен, а согрешивший в малом – согрешил, как известно, во всем. Вот Чрево и налил в бутылки сильного лекарства, которое есть яд в больших дозах: он пожелал остановить мгновение и увековечить мимолетное совершенство.
Он важно прошелся, обнося братьев чаркой, не забывал и о сестрах. Потом улегся в середку, прикрыл глаза. Слова не приходили, помогла Демина, привычно завывшая «утушек-бродушек».
Брат Чрево, кивая, забормотал:
– Один Бог – пятнадцать, три – на десяточку…
…Саддам Кадмон причастился. Стремясь коллективной душой в запредельные выси, телесно он стал расползаться; члены Первообраза стенали и корчились. Небо очистилось и было пустым, покинутое даже воронами.
Когда все затихли, дышал только Сердце – как и положено сердцу, хотя бы и вынутому из груди. Сердце был тертый калач, опытный дегустатор.
© март-апрель 2001
Сохранить как
Напоследок – изящное наблюдение: в юности перед тобой разложены карты, и каждая обещает дальнюю дорогу, но ты не готов идти. А в старости – в старости всегда получается неудачный пасьянс. Лишний валет, неистраченный туз… Поэтому старые леди, утепленные шалями, склонны раскладывать пасьянсы. Собственные жизни перекраивают…
Он взглянул на правое предплечье: мраморная кожа, испещренная сухими порами, напряглась и вздулась, словно в клетчатку, минуя по ошибке вену, проник густой раствор. Округлое неровное уплотнение росло, разбухало, одновременно походя и на грибную шляпку, и на сосуд алхимика. Вскоре, за узостью площадки, упругое новообразование свесилось с руки наливными боками: одним – с лучевой стороны, другим – со стороны радиальной. Теперь оно казалось неким предметом, аккуратно переброшенным через руку: что-то вроде толстого валика или, скажем, резиновой грелки. Тягучей шкурой, да глубинным бурчанием оно больше смахивало на грелку.
Не сбавляя шага, со сдержанным интересом он окинул взглядом нарост и про себя подумал: «Что такое?» В тот же миг внутри идущего прокатилась волна, рассеявшая легкое чувство голода.
«Я твой желудок, – нарост сократился и снова расправился. – Я покидаю тебя посредством перемещения».
«Ничего не поделаешь», – вежливо произнес путник и приподнял шляпу, которую не стал возвращать на место, а отпустил, отбросил, и она унеслась, захваченная молочной метелью.
Нарост отшнуровался и беззвучно шлепнулся под ноги; шедший осторожно перешагнул через желудок и продолжил путь, вяло размышляя об утрате.
«Крыса, – вздохнул он шагов через двадцать или двести. – Корабль тонет, вот оно как».
Желая того ли нет, дезертир облегчил шагавшему существование. Есть не хотелось; кишечные петли, расправляясь, безболезненно отстегивались от брыжеек, меняя от природы подвешенное состояние на независимость.
«Утроба! А, утроба? – позвал идущий. – Как ты там7»
Он подумал о винах и соусах, рагу и приправах, земляничном мороженом и бочковом пиве – подумал и нашел все названное никчемным.
Перламутровый вихрь шарфом захлестнулся вокруг его шеи; человек шел, а пленка, подернувшая его зрачки, пропитывалась туманом.
В правом подреберье обозначилась выпуклость: полезла печень, обрывая сосуды, и те зависли, усыхая и рубцуясь.
«Ты был куда ни шло, – ворчливо буркнула печень. – Держал себя в рамках. Я думаю, что могла бы сгодиться еще на многое».
Шедший рассеянно похлопал по растущему бугру.
«Ступай, – разрешил он великодушно. – Не уверен в твоем благополучном будущем, но желаю удачи».
Ткань впалого живота разошлась; проступило скользкое, темно-вишневое мясо. Печень, осев, перевалилась через подвздошную кость и осталась лежать; легкий белесый дым без запаха тут же закружил вокруг; человек шел, не снижая скорости и оставляя за собой помидорные следы.
«Ни к чему оно мне,» – раздумывал путник, и в этот момент грудь его низко загудела.
«Подводим итоги. Считаем цыплят, дружище. Следующее в очереди – я. Я просто безработный мясной насос. В камерах моих сгустилась шершавая ночь, и кровь, застоявшись, густеет и скоро станет черным липким порошком».
«Пожалуйста, – человек улыбнулся подслеповатой улыбкой. – Я ведь, даже если захотел бы, не смог тебя удержать, верно?»
«Верно, – отозвалось сердце, не особенно напрягаясь – одним лишь правым желудочком. – И легкие тебе ни к чему. Отпусти их со мной заодно, мы хорошо сработались здесь, в тебе…»
«Пожалуйста», – повторил человек, все так же сочась пресной улыбкой, и вложил себе в подмышечные впадины большие пальцы, а прочими, упершись в ребра, разъял грудную клетку. Оттуда выпорхнула гигантская мокрая бабочка – целый слон, и крыльями ей были пятнистые скрипучие легкие, а телом – бесформенный ком, и даже не верилось, что в прошлом этот увалень был славным повелителем огня.
Бабочку накрыло снежным сачком и вздернуло вверх, рывком унося в небеса – настолько неразличимые, что быть они могли как на расстоянии выстрела, так и в пределах достижения простертой руки.
«Пустое, пустое», – думал человек, вышагивая с чувством все большей легкости. Ему пришло на ум, что он называет пустым то, что покидало его в дороге; на деле опустошался он сам. Путнику стало любопытно узнать, насколько далеко может зайти этот процесс. Яички рассыпались в пыль, не успев попрощаться. «Ох!» – сказал человек, невольно останавливаясь и приседая: сухо выпрыгнули позвонки, сопровождаемые мертвой глистой спинного мозга – так называемой управляющей жилы. «Все?» – спросил человек, сидя на корточках и глядя под себя. Ему ответила тишина, и он выпрямился, несмотря на отсутствие привычного стержня. Встав во весь рост, он понял, что потерял глаза – выронил их, они сбежали, пока он тщился различить в игре поземки обретшие свободу кости.
«Ничего страшного, – уверил себя путник. – Пока – абсолютно ничего страшного. Здесь все равно ничего не видно».
Он ступил шаг, затем второй и третий, находя, что сделался более подвластным ветру. Теперь, по мере того как он продвигался вперед, вихри сгибали его податливую фигуру в любом угодном направлении.
С пальцев, с лица прохладными струйками стекали остатки соков.
«Пора прощаться, хозяин, – сказал ему мозг. – Доволен ли ты мной7»
«Что тебе ответить? – пожал плечами человек. – Ты всегда держал мой нос по ветру. И вел по верному следу».
«Это высокая похвала», – признал мозг, размягчаясь от удовольствия. Он хлынул в прорехи, образовавшиеся в твердом нeбе, и заполнил рот безвкусным тестом.
Человек пожевал и плюнул в клубящийся пар протяженным плевком. Ломкими ногтями колупнул запекшиеся корочки губ, ощущая в то же время, как тают, не видя себе выхода, кости из числа надежно скрытых. Он сделался вполне гуттаперчевым, но шел все равно, не видя и не слыша. Мгла облекала его в пленку, которая могла бы сойти за защитную, если бы нашлось, от кого защищаться.
«Шишел – вышел вон», – думал путник, удивляясь отсутствию мозга.
Ветер начал сдувать с его вялых пальцев лепестки ногтей; стрелы волос, прямые и неподвижные в полете, срывались с черепа и мчались к точке исхода седою тучей. Плавились завитки ушных раковин, утюжились папиллярные письмена.
Кишечник, выскользнув, тянулся, словно послед. «Не родил ли я кого?» – подумал человек, не видя и не зная. Нет, такого за ним не водилось. Странно – он многое помнил, слишком многое, с избытком мелких крошащихся деталей. Он помнил даже собственное имя.
Человек скинул с плеч широкое, теплое пальто, надетое прямо на кожу, ощупал себя в поисках иной одежды, но больше не обнаружил ничего – одно пальто, не считая выброшенной шляпы.
«Осталась кожа», – прозвучало внутри человека, и он не сумел разобрать, откуда.
«Я сейчас сниму, – послушно ответил путник и принялся усердно тереть ладонями щеки. Кожа скатывалась в продолговатые катыши, будто подмоченная бумага. – Это ты со мной говоришь?»
«Ты», – согласилось внутри.
«То есть я», – уточнил идущий.
«То есть я».
«То, что нужно, – впервые в голосе человека послышалась радость, хотя беседовал он, не размыкая рта. – Похоже, что приспело время познакомиться».
«Конечно,» – услышал он и стал тереть еще яростнее. Внезапно пальцы на дюйм провалились и тут же ухватили мягкие бумажные края недорушенной оболочки. Поспешно, словно торопясь совокупиться, а женщина уже устала ждать, он высвободился из кожаного комбинезона. Вытряхиваясь, человек смешно подпрыгивал на сосисочной ноге. Оставшись нагим, провел рукой по телу и, явно разочарованный, воскликнул: «Это снова я!»
«Разумеется. Нужно брать глубже», – донеслось до человека, и тот, не сходя с места, вторично впился пальцами в лицо. Он постарался захватить горсть побогаче и, раздевшись в очередной раз, открыл, что ничуть не изменился – разве только умалился в размерах. Он мог оценить эту метаморфозу меньшими временем и расстоянием, что требовались ему, захоти он, скажем, дотянуться до стоп.
«Я снова тот же, как матрешка», – молвил он тревожно.
«Скорее, как луковица, – откликнулся ты. – Не стоит спешить, ты никуда не опоздаешь».
Человек промолчал, раздеваясь вновь и вновь.
Ветер бушевал, забирая отслужившие свое лохмотья.
«Я куколка, личинка, – лихорадочно рассуждал человек, делаясь все меньше и меньше. – Я линяю – вот какая штука. И выйду, глядишь, ослепительным махаоном. Ах, как мне не терпится быть махаоном, пусть даже проживу я не дольше суток. Сколько живут махаоны? Не помню. Точнее, не знал никогда».
Настал момент, когда его туловище с ногами и руками вместе сточилось до того, что человек свободно брал в замок пальцы стоп и кистей, не сгибая хребта – которого, впрочем, давно лишился, но все еще оставался тем я, что отвечал ему, отзываясь на ты. А потом тональность ответов сменилась, в голосе зазвучало ехидное и зловещее торжество; он обнаружил, что больше не в состоянии шевельнуть ни единым членом и превратился в крохотный кубик, почти точку – зеленого цвета. В последнем Я, не зная почему, был полностью убежден.
«Это я?» – спросил Я, предчувствуя недоброе.
«Я, – ответил Ты. – Сейчас ты узнаешь свое сокровенное имя. Имя тебе – zip.»
Точечный кубик молчал, ничем не отзываясь на это сообщение.
Туман густел, ветер гнал тучи со всех четырех и более направлений, собирая вокруг изумрудной крохи смерч.
«Ну, распакуем, почитаем», – голос громыхнул, выжигая ватное безмолвие дотла.
…Человек орет, пробиваясь из ничто. Возникая там же, откуда взялся, он орет опять.
Зеленый zip подобрался, готовый взвыть благим матом при первом касании Слова.
© август 2000, дер. Родивановщина
Ангел катафалка
Мое увлечение психиатрией совпало по времени с работой в пригородной больнице. Как и пару десятков моих новых сослуживцев, меня доставлял туда по утрам больничный автобус. После работы он забирал нас домой, а все остальное время развозил бывших больных и будущих покойников. Мы звали его «жмуровозкой» – с обязательным уменьшительным суффиксом, потому что на матерый жмуровоз он не тянул. Его основная, ориентированная на кладбище, деятельность порой накрывала кого-то из сотрудников, и он работал, так сказать, по совместительству. Другими словами, он, памятуя о главном своем предназначении, привозил докторов и сестер в больницу, загружал их, словно шары в лотерейный барабан, и те крутились себе в нескончаемой суете, покуда кто-то один не выкатывался, и прочие молча сопровождали его в последнем путешествии.
Автобус и сам имел немало общего с топорно справленным гробом. Во всяком случае, разъезды были ему явно противопоказаны. Весь в дырах и щелях, дрожащий и дребезжащий, он должен был по праву коротать век в неподвижности, лучше всего – глубоко под землей, в слепом и тленном червячьем мире. Но по чьему-то недосмотру он продолжал кататься, нагоняя тоску на прохожих и пассажиров. Как ни удивительно, он почти никогда не ломался и не опаздывал – вероятно, его ангел-хранитель был плохо скроен, да крепко сшит.
Меня не оставляло впечатление, что этот ангел-хранитель обитал в непосредственном с нами соседстве. Скажу больше: подозрения падали на одного из моих коллег, чьим обществом мы ежедневно наслаждались. То был настоящий автобусный домовой.
С первой же поездки мое внимание сосредоточилось на этом субъекте. Плюгавый, в облезлой шапке, неглаженых брюках и с потертым бесформенным портфелем в руке, он отличался редкой молчаливостью, стоял в ожидании автобуса отдаленно от прочих и что-то без конца бормотал – совершенно беззвучно. Очки с толстыми линзами многократно усиливали бесцветное безумие его вытаращенных глаз. Он не был из тех, кого сразу заметишь, и я, конечно, скользнул бы по нему безразличным взглядом, не принимая в расчет и бессознательно помещая в обширную категорию насекомоподобных. Но он, продолжая глядеть прямо перед собой, отколол номер: внезапно сорвавшись с места, пробежал, вскидывая колени, несколько шагов и снова застыл. Его губы продолжали шевелиться, лишь на короткий миг растянувшись в бледной мечтательной улыбке. Я заключил, что встретился с чем-то обыденным, приевшимся, поскольку ровным счетом никто не обратил внимания на его выходку.
Понятно, что я заинтересовался. Когда подъехал катафалк, человечек, не затрудняясь напрасной галантностью, устремился внутрь едва ли не первым, расталкивая многопудовых врачих и размалеванных глупых сестер. Плюхнувшись на сиденье близ окна, в углу, он немедленно уснул.
И он проспал всю дорогу – ни рытвины, ни ухабы не в силах были нарушить его сон. Он полулежал подобно бескостной кукле – рот был полураскрыт, а где-то в коротком горле булькал гейзер, и теплые воздушные струйки с хрипом, толчками вылетали в зубные прорехи. Когда мы прибыли на место, он все еще похрапывал, но последний доктор, уже на выходе, позвал его с подножки по имени-отчеству, и тот очнулся, ошалело вскочил и поспешил наружу, где встал столбом, как будто не узнавал, куда приехал. По той дежурной невозмутимости, с которой его разбудили, я понял, что история повторялась изо дня в день и не превратилась в местный ритуал.
Коротышка заполнил мои мысли. Раскоряченный, обалделый, он парил перед моим внутренним взором, не выпуская драного портфеля. Я сердился на себя, но ничего не мог поделать и наблюдений не прекращал. Очень скоро обнаружилась еще одна деталь, без которой молчун был невозможен как явление: он лаял. Никак иначе я не смог бы назвать те звуки, что с прискорбным постоянством издавались его гнилой утробой. Правда, поначалу мне казалось, что его беспокоит обычный кашель, но после я прислушался повнимательнее и понял, что это гавканье не имело ничего общего с кашлем. То был несомненный тик – внезапное надсадное звукоизвержение, неизменно однократное, никогда не перераставшее в серию. В сочетании с прыжками, пробежками, упрямым бормотанием и блуждающими улыбками получался целый комплекс причуд. Озноб пробегал по спине при одной только мысли о том внутреннем разладе, что получал подобное внешнее выражение. Я не сомневался, что, родись мой поднадзорный в какой-нибудь Ирландии или Испании средних веков, он быстренько пошел бы на костер с другими бесноватыми. Разумеется, никаких бесов и ангелов я не признавал, но мне тем не менее было трудно отделаться от впечатления, что внутри убогого недоумка поселился кто-то посторонний. И, если следовать суевериям и дальше, можно было только удивиться неприхотливости и отсутствию вкуса у беса, выбравшего себе столь жалкое, непривлекательное жилье.
Около месяца или полутора я, будучи в коллективе фигурой новой, не находил повода спросить, чем же был занят столь нелюдимый человек. Порой я думал, что страдания пациентов могли бы уменьшиться, когда бы их доктор оказался носителем хвори более страшной. Не сомневаюсь, что иные расцвели бы на глазах и простили бы ему немоту, восполняя зрением то благотворное, что недодал им слух. Но вот я освоился, став чуть ли не своим в печальном автобусном салоне. Я знал почти уже каждого и с некоторых пор изучал коротышку без стеснения, не боясь привлечь к себе осуждающие взоры товарищей по несчастью. В конце концов я задал терзавший меня вопрос и нисколько не удивился, услышав в ответ, что нелепое создание занимало должность патологоанатома.
Собственно говоря, кем еще мог он быть? Когда бы не сей почетный пост, ему остались бы разве канцелярские работы, но те места были надежно оккупированы матронами, чей звездный час – обед, и даже такого убогого они навряд ли подпустили бы к хлебосольному корыту. Нет, все были при своих, и всяк сверчок знал свой шесток. Мой интерес разжегся еще пуще, поскольку я не раз соглашался с мнением, что безумие – неизбежный удел прозекторов. Мне приходилось видеть, с каким лицом их брат заносит дисковую пилку над челом новопреставленного: там безошибочно читалось намерение каким-то образом войти с убоиной в контакт, и никто не мог знать, что этого не случалось. Теперь я понимал, что бессловесные разомкнутые уста умышленно молчали о резвом беге трупных соков, питавших больную фантазию моего коллеги. Его помешательство никем не бралось под сомнение, а мной и подавно. Тем сильнее хотелось мне взломать скорлупу и краем глаза взглянуть на самодостаточное шизофреническое ядрышко. Кое-какие закономерности его существования были мне очевидны. Решив проверить справедливость своих оценок, я пошел на эксперимент, благо ничего хитрого делать не требовалось. Я просто-напросто занял его место в автобусе, только и всего. Отличительной чертой таких сумасшедших бывает ревнивый культ ритуала, тщательное оберегание выдуманной традиции. Диагноз не замедлил подтвердиться. Прозектор увидел, что родное сиденье ему изменило, и несколько секунд стоял, взятый оторопью. Я краем глаза следил за ним: в автобусе еще были свободные места, но он, конечно, не мог смириться с утратой и нанесенным оскорблением. Вне себя от бешенства, яростно что-то шепча, он развернулся и, несмотря на тревожные приглашения сесть, полетевшие со всех сторон, вышел из жмуровозки, хлопнув дверцей так, что в ней что-то соскочило и открыть ее вновь удалось с великим трудом. Повисло молчание. Мой сосед, личность грубая и ядовитая, заметил: «Сейчас изрежет там все». Пассажиры зашикали, провожая взглядами обиженного, который быстро удалялся в направлении морга. Мне никто не сказал ни слова, так как формально я был совершенно не при чем; я же сделал вид, будто не понимал, из-за чего разгорелись страсти. Все время, пока мы ехали домой, я пытался представить подробности патологоанатомического быта. Не скрою – в своих построениях я сильно грешил критическим реализмом и рисовал себе картины в стиле Диккенса. Немного стыдясь своей выходки, я попробовал искусственно возбудить в себе жалость к несчастному, которог столь вероломно изгнал. Почему-то рисовалась почерневшая плитка, грязный чайник, подсохший сыр и военные мемуары в сочетании с черно-белым телевизором. Но под конец я разозлился: так было недалеко до пагубного влияния среды и пятницы. Коль скоро сознание определяется бытием, то можно объяснить бедность первого старым чайником, но почему в таком случае чайник должен был содержаться грязным? Не так все просто, – сказал я себе. Что-то есть в его мозгах, советующее плюнуть на весь белый свет – что-то сокровенное, чем он ни с кем не намерен делиться. Возможно, это нечто весьма занимательное, необычное, но может быть и страшная глупость, какая-нибудь мелкая блажь, раздувшаяся до неприличных размеров. Будь я последовательным экспериментатором, я лег бы костьми, но вызвал бы его на откровенность, чтоб раз и навсегда покончить с занозой. Но вдруг там в самом деле глупость? А дураков мне хватало и без того – и оглядывал автобус. Можно, можно втереться в доверие, держа наготове консервный нож, да ради пшика жалко времени. Пускай себе лает – что мне в нем?
Итак, я унялся, но полностью не устранился. Я продолжал наблюдать, автоматически фиксируя увиденное и лишь временами вздрагивая от сонного лая из-под нахлобученной шапки. Любопытство постепенно угасало. Только однажды зажглось оно с прежней силой – в тот день я впервые узрел больничного Харона облаченным в белые одежды, и эта форма заметно его возвысила. Прозектор пришел в отделение хирургии, захватив с собой санитара-подручного. Он пустил помощника вперед, словно пса, а сам стоял, как всегда, неподвижно, с разинутым ртом. Санитар, искательно вскинув брови, подался вперед, поднял и свесил на уровне груди кисти и крадучись, на цыпочках, пошел к хирургу, как раз выходившему из перевязочной. Тот, увидев, кто к нему движется, строго нахмурился и яростно замахал скрещенными над колпаком руками. Дескать, сегодня – пусто. Санитар немедленно остановился, выставил в молчаливом понимании ладони и начал пятиться – все так же на цыпочках, походя на длинного гада, без лишних вопросов согласного повременить с визитом. А его хозяин с тем же безучастным видом, присвистывая с каждым вдохом-выдохом, побрел куда-то в сторону, где, наверно, и заблудился – не знаю, я не пошел за ним.
Вот, пожалуй, и все, чем можно предварить мой краткий отчет о последнем ночном дежурстве. Мой кабинет расположен на первом этаже, неподалеку от приемного покоя; справа и слева от него находятся помещения для вспомогательных служб, частично оборудованные под лабораторию для экспресс-диагностики. Обычно в ночные часы они никем не заняты, но на сей раз все сложилось иначе. В течение дня, мотаясь по коридору, я мимоходом отмечал, что в соседней, правой комнате кто-то есть, но значения этому не придал. Вообще, мне давно стало ясно, что чем меньше вникать в больничную повседневность, тем полезнее для здоровья. Так что я и не вникал, пока уже ближе к вечеру соседняя дверь не отворилась и из-за нее не выполз, щуря заспанные глазки, прозектор собственной персоной. От неожиданности я споткнулся, но сразу взял себя в руки и небрежно кивнул ему на ходу, чего он, по-моему, не оценил и так и застыл на пороге, и пялился на меня. Возможно, он просто не умел здороваться. В том, что он торчал в лаборатории, когда на дворе уже сумерки, не было ничего удивительного. В конце концов, у него могли быть какие-то дела. Но он не ушел и позже – я это понял по слабым отзвукам его жизнедеятельности, слышным из-за стены. Впрочем, навряд ли скрывалась загадка и здесь – кому-кому, а мне ли не знать, что работа бывает и ночной. Однако в целом его присутствие плохо увязывалось с привычным жизненным укладом ночной службы. Мне он не мешал нисколько – напротив, я был даже рад, и вот почему. Несколькими днями раньше в моем кабинете испортилась проводка. Прислали электрика; тот долго возился, уродуя стену, но в итоге все исправил и заменил розетку. После его работы в стене осталось отверстие, розеткой прикрытое не полностью. В него нельзя было ничего увидеть, а вот услышать – пожалуйста. Поэтому я пришел в доброе настроение, так как страдал бессонницей, а тут подвернулось развлечение. Конечно, я не ждал, что моим ушам откроются сокровенные тайны и я мигом узнаю о прозекторе нечто сногсшибательное, но все-таки мне улыбнулась удача, и я не собирался упускать такой случай.
За вечер наши пути пересеклись еще несколько раз – то он выходил, то я возвращался, и он теперь знал, что нынче ночью, против обыкновения, он будет не вполне одинок и его соседом, отделенным лишь тонкой стеной, окажусь именно я. Это знание никак не отражалось на его лице. Что ж, посмотрим, – так я думал, запирая дверь на задвижку и стеля постель. Увидим, чем ты дышишь, несчастный клоп. Я лег и умышленно долго и громко скрипел пружинами дивана, дабы прозектор уверился, что я сплю и можно не осторожничать. Я ворочался примерно с полчаса, пока не решил, что достаточно и можно превратиться в слух.
Спешить было некуда – сперва я просто лежал, прислушиваясь к тишине в соседней комнате. Время от времени я различал шарканье шагов, слабое постукивание, какие-то другие звуки, и мне это наскучило. Я тихо встал и в носках подкрался к розетке. Приложив к ней ухо, я застыл и даже прикрыл глаза, чтобы ничто постороннее меня не отвлекало. Но мне пришлось пережить разочарование: я не услышал ничего нового. Звуки – те же, что и прежде, – сделались чуть отчетливее, и только. Того, чего я ждал – негромкого монолога, беседы с самим собой о важном и неважном – я не получил. Выждав еще немного, я сухо сплюнул, выпрямился и той же неслышной поступью вернулся на диван. Мне пришло в голову, что так недолго рехнуться и самому. От стыда к моим щекам прихлынула кровь, и я отвернулся от стенки, не желая больше иметь ничего общего ни с ней, ни с тем, что скрывалось за нею.
Я уже засыпал, когда легкий шорох заставил меня сесть. В кабинете было темно, но я не задергивал шторы, и многое оставалось видным в свете больничного фонаря. Шорох повторился – мне показалось, что кто-то царапает стену. Я пригляделся: что-то длинное, черное осторожно вылезало из дырки, оставленной нерадивым трудягой. Сердце прыгнуло, я похолодел. Не в силах подняться, я величайшим усилием воли вытянул шею и различил тонкий прутик, веточку, просунутую ко мне из соседней комнаты. Слегка поерзав, прутик робко продвинулся еще на пару сантиметров и остановился. Я ни за что на свете не прикоснулся бы к этой штуковине. Я молча ждал, но больше ничего не происходило. Я вжался в угол, натянув одеяло по горло – на взводе, в любую секунду готовый кричать и бежать куда попало. До меня вдруг дошло, что мне передают сообщение – посредством просовывания прутика в узенькое отверстие. Мой сосед испытывал желание что-то сказать мне, и не придумал ничего лучшего, потому что не мог. Его непостижимая логика находила подобные действия вполне естественными, более того – только так, и не иначе можно было выразить суть дела. В его представлении между содержанием и формой выражения не было никакого противоречия. Или там находился вовсе не он? Но кто же тогда? Я вцепился в одеяло еще крепче, не отводя взгляда от розетки. Я просидел так всю ночь, боясь шелохнуться и отчаянно прося у небес, чтобы до восхода солнца не привезли какого-нибудь окровавленного пьяного дегенерата и мне не пришлось к нему выходить. Я почему-то опасался, что прозектор караулит меня за дверью, а прутик удерживает кто-то второй, и лучше не выяснять, кто именно.
При первых признаках жизни – звяканьи ведер в коридоре, хлопаньи дверьми и шуме мотора – я опрометью вылетел из кабинета, одевшись кое-как. Час был ранний, и мне пришлось без дела слоняться по этажам, изображая занятость. Когда больница наполнилась людьми и ожила бесповоротно, я вернулся и увидел, что прутик исчез. За стеной царила тишина – было ясно, что там никого нет.
Не слишком богатый, в дальнейшем я все-таки пересел на поезд и больше не садился в катафалк. Отказ от дежурств нанес моему кошельку еще одну брешь, и мне волей-неволей пришлось умерить кое-какие аппетиты.
© 27 апреля 1997
Вернулся ИИВВААНН
1
Братья Шубины, снимавшие квартиру в Свечном переулке, кляли разлучницу-судьбу. Не прекращая брани ни на секунду, они суетились, набивая шмотьем походный чемоданишко Ивана. Иван, младший, только мешал. Руки его тряслись, когда он, забывая о сидящей во рту сигарете, лез в пачку за новой. У пачки был истерзанный вид, и Иван, глядя на нее, думал: «Надо же! Вещь, похоже, и та чувствует! Знала ли она утром, когда ее покупали в ларьке на углу, в какие края ей придется отправиться вслед за хозяином и в какой безвестной помойке выпадет закончить свой путь».
– Хорош мельтешить, отвали! – Тихон, старший брат, уцепил Ивана за рубаху и вытолкал в прихожую. – Сам виноват, козел дурной! Это ж кому рассказать! Поперся по звонку, не по повестке, да еще первым явился, очередь застолбил! Ты, небось, думал, что орден тебе дадут? Это точно, дадут. Медаль. «Пидор Союзного значения».
– Да что уж теперь! – плачуще взорвался изнемогший Иван. Он теперь сидел на табурете верхом и выражением лица предвосхищал потерю крова, землетрясение и гибель вот-вот без отпущения грехов.
– Теперь-то, конечно, что уж! – согласился Тихон и огляделся, мучительно соображая, что бы еще такое позарез нужное втиснуть в обшарпанный, древний, но магически бездонный чемодан. – А главное – своего ты добился! Будет тебе медаль, – Тихон, казалось, обращался к себе самому. – «За отвагу при получении очередной палки».
– Рожу начищу, сука, – сказал Иван.
– Да -а? – не слушая его, рассеянно отозвался Тихон. – Лучше скажи, куда бритву засунул?
– В тумбочке она, – и Иван тяжело вздохнул. Потом неуверенно молвил: – Три месяца не срок. Семечки. И не в казарме. Офицер не рекрут. Люди в лагере по четвертаку мотали – и ничего.
– Угу, – кивнул Тихон. – Все верно. А с этим что прикажешь делать? – вдруг заорал он и обвел рукой комнату, заставленную радиотехникой. Братья зарабатывали на жизнь мелким ремонтом, и трехмесячное отсутствие Ивана грозило нанести бюджету урон.
– Дело-то не в этом, сам знаешь, – выговорил Иван с трудом.
Тихон тут же сник и тяжело опустился на стул.
– Не в этом, точно, – он снял со стола початую бутыль вермута, отхлебнул. – Но как же, как же!!! – возопил он, вскидывая руки и призывая потолок в свидетели Иванова идиотизма.
Накануне, когда братья шумно пропивали последний гонорар, Ивана пригласили к телефону, и из трубки ему предложили заглянуть утречком к военкому. Иван с пьяных глаз пообещал прийти. Утром он тоже неважно соображал, и пошел куда звали, сам не зная зачем. А там уже потирали ручки.
Любая форма лишения свободы пугала вольнолюбивых братьев сколько они себя помнили. До сих пор с помощью мелких ухищрений им удавалось жить в относительном покое. Но, видно, не один Господь является аки тать в нощи.
Теперь, за час до отхода поезда, Тихон спешил высказаться – как будто это что-то меняло.
– Армия наша, – приговаривал он, – сродни слабоумному дитяте, которого усадили в манежик с дворцами из кубиков. И дебил, пустив слюну, начинает расшвыривать кубики, перемешивать их по одному ему понятной идиотской системе. Заячью лапу оторвать – и на Дальний Восток, медвежье ухо отрезать – и на Крайний Север… И обязательно все обгадить, обмочить, разжижить в глупой пасти… Ну что – присядем на дорожку?
– И так сидим, – сказал Иван и тут же встал. – Не терплю всех этих «присядем», идти – так идти.
Он, стараясь не встречаться взглядом с покидаемыми вещами, обретшими вдруг небывалую ценность, быстро подхватил чемодан, сорвал с гвоздя куртку и вступил в единоборство с вечно барахлившим дверным замком. Тихон поднялся следом, прибрал вермут, понимая, что едва ступит Иван за порог – тут же сработает защита, не резиновые же нервы у человека! – и Иван на время забудет, что с каждым шагом удаляется от дома; завяжется веселый базар – до того момента, когда пятнадцатый вагон беззвучно поползет из своего пенала, тут-то и понадобится приглушить стресс. Пока что Тихон – коренастый, в грязном зеленом свитере с отрывающимся воротом – был Ивану частицей отчуждающейся, медленно сползающей оболочки, и только когда притертая шкурка окажется сброшенной и, продуваемое всеми ветрами, останется одинокое дрожащее мясо – лишь тогда произойдет в сознании повторное, тягостно иллюзорное сближение.
…А через три дня Тихон, отказываясь верить в чудо и все-таки принужденный в него поверить, кружил каруселью сжатого в охапку братана.
А еще через полчаса, хлопнув по стакану для затравочки, они перешли на стопари и в благостном оглушении сидели друг против друга.
2
Поздней ночью, после долгих увещеваний и робких угроз вызвать ментов, жителям Свечного переулка ничего не осталось, кроме как с сонной ненавистью пялиться на освещенное окно в четвертом этаже. Несшийся оттуда музыкальный рев приобретал свойства ударной волны. Изредка в окно лезла красная рожа кого-то из пирующих, плевала окурком, гримасничала и, вероятно, мычала и хрюкала, но того расслышать было нельзя. Разве что в минуты, когда бесноватые вопили нечто особенно важное, пониманию соседей открывалось что-то наподобие «и-и-и-или-и-э!»
– От-пус-ти-лиии!! – орал Иван, упираясь руками в подоконник. Руки, как и лицо, становились красными, жилы вздувались. Иван, высокий и ладный богатырь, с туповатой досадой откидывал махом башки нависшую челку и вопил снова:
– От-пус-ти-лииии!!!
– От-пус-ти-лииии! – вторил ему Тихон, и осатаневшим пенсионерам являлся безумный лик – пухлые багровые щеки, округленный в утробном басе рот, выкаченные глаза и мохнатая бочка-грудь.
Вслед за вокальными номерами в квартире был исполнен канкан, за канканом – чечетка, за чечеткой полетели две порции перебродивших в желудках харчей. Наконец братья выдохлись, поутихли, притворили окно и заняли исходные позиции за столом.
Тихон выпил воды и заявил:
– Бывает и не такое. Одного лоха как-то раз забривали по всем правилам. Ну, то есть, с концами, на действительную. Приперся он на вокзал в расстроенных чувствах, а офицер поставил всю команду в ряд и как гаркнет: «Такой-то прибыл? «Чувак отзывается: здесь, мол. А тот ему: «Не «здесь», а «я» положено отвечать! Иди на хер отсюда!»
– Есть Бог, есть, – твердил Иван. Он уже полчаса как зациклился на констатации этого факта, не столь давно будучи грубым материалистом. Временами он, однако, срывался на повторение фантастического рассказа о какой-то бюрократической ошибке, о неких бумагах и укомплектованных подразделениях, – в речи его вообще за прошедшие три дня успели поселиться новые, несвойственные Ивану словечки и обороты. Не всякий раз удавалось их распознать – настолько искусной была их маскировка под живой язык. Тихон порой ощущал лишь смутный ксенофобический дискомфорт, не в силах определить, откуда он взялся. Вернувшийся Иван обнаруживал сходство с плавающей в проявителе фотографией: небольшая передержка, знакомые черты только начинают менять оттенки на более мрачные, но тут спасительный пинцет успевает цапнуть листок за угол и плюхнуть в раствор фиксажа.
– Звонок, – сказал Иван.
– Это Блэкмор, – Тихон кивнул на рокочущий музыкальный центр, и сейчас же в плаксивый перепев соло-гитары вплелся требовательный чуждый звук.
– Верно, звонок, – раздраженно произнес Тихон, – спать, небось, охота. Ща навешаю этим гнидам.
– Да брось, не ходи, – Иван попытался его удержать, но братан уже с грозным видом топал к двери. Через минуту он, немного растерянный, возвратился за ручкой, снова скрылся в прихожей и вскоре, глуповато усмехаясь, стоял перед Иваном. Двумя пальцами он брезгливо держал плотный, вдвое сложенный листок бумаги.
– Эт что у тебя? – осведомился Иван, выливая остатки портвейна в пивную кружку-сувенир.
– Телеграмма-молния, – с непонятной издевкой сказал Тихон.
– М-м, как из бочки гнилой, – поморщился Иван, допивая портвейн и критически вертя кружку перед носом. – Что за телеграмма такая?
– «Доехал нормально, размещаюсь, подробности письмом», – прочитал Тихон, опустился на стул и стал смотреть на Ивана жалостливым взглядом.
– Кто доехал? – не понял Иван.
– Обратный адрес посмотри, – ласково предложил брат.
Иван долго изучал бумагу и время от времени встряхивал головой, отгоняя наваждение. После каждого встряха лицо его говорило: «Все, спокойно, сейчас мы во всем разберемся».
Но он ни в чем не разобрался.
– Это оттуда, – выговорил он в конце концов, причем"оттуда"выделил неожиданно скрипучим голосом.
– Угу, – кивнул Тихон.
– Так кто же доехал? – спросил Иван снова.
Тихон загадочно улыбнулся.
– Но я же тут! – осклабился Иван негодующе.
– Пил? – спросил Тихон, продолжая улыбаться.
– Когда?
– Там!
– Где – там?
– Там, откуда вернулся!
– Да ты с дуба рухнул! – Иван в изумлении откинулся на спинку стула. – Чтоб меня на губу посадили?
– Ну, а после? – Тихон, качнувшись, встал, приволок настольную лампу, поставил ее справа от Ивана, зажег, подражая следователю.
– Допрос продолжается, – сказал Тихон. – После, как отпустили, пил?
– Иди ты! – передернуло Ивана. – Ну, чуток позволил себе, – Иван трогательно улыбнулся и развел руками. – Ты ж меня знаешь.
Тихон гипнотизировал его взглядом и молчал.
– Ну что уставился-то? – Иван повысил голос и рассерженно задымил сигаретой.
– Размышляю. Бьюсь над вопросом: каков минимум воинской службы для превращения здорового человека в мудака? Шуточка твоя не просто тупая, у нее запашок казарменный. – Тихон любил читать нравоучения. – Небось, удивить хотел – мол, вот он я, приятный сюрприз. И ведь денег не пожалел. Не иначе, лыка не вязал – хочется верить, во всяком случае. Только как же ты до телеграфа дополз?
Иван рванулся, попробовал встать, но тяжелая братанова лапа легла ему на плечо.
– Я тебя корю единственно за плоскоту шутки, – разъяснил Тихон. – Я идиотизма не прощаю – тем более армейского варианта. Дембельским, часом, альбомом не обзавелся? Что ж, за подверженность влиянию тоталитаризма ты будешь наказан: я тебя вытрезвлю.
С этими словами Иван был взят в оборот и волоком доставлен в ванную, где его долго держали под струей ледяной воды. Как только он оклемался до способности отразить нападение, Тихон ослабил хватку и позволил Ивану добраться до койки.
Сон уже маячил за плечами, готовый оглушить, когда Иван приоткрыл глаза и вполне трезвым голосом спросил:
– Тишка, когда послана телеграмма?
Тихон потянулся за листком.
– Число сегодняшнее, – сообщил он.
– Я уехал оттуда вчера, – Иван из последних сил, упреждая вмешательство Тихона, хватил из бутылки и через секунду от него уже ничего нельзя было добиться.
3
Из письма от 26 мая 198…
«Здорово, братка!
Расписываю подробности, как и обещал.
В целом ситуация соответствует моим ожиданиям. Мы здесь никому не нужны и полностью предоставлены самим себе. Всего нас – человек двадцать. Форму не выдали: нету. Представь мою печаль по этому поводу. Она не имела границ, и я тут же пропил тридцать рублей из пятидесяти, в связи с чем и прошу тебя выслать еще, сколько получится.
Что касается погод и природ, то здесь сказочно гнусно…»
4
Тихон сидел на подоконнике, свесив ноги в город и равнодушно пускал струйки дыма. Занятый мыслями, он ничего не замечал. В комнату, пыхтя под бременем очередного искалеченного прибора, протопал Иван. Тихон слез с окна, вооружился ножницами и начал доводить до ума густые усишки. Он стоял перед зеркалом, делал сложные пассы, и Иван, обернувшись, увидел в зеркале быстро оголявшуюся физиономию с крохотным черным ежом под носом. То правым, то левым боком еж ежился и продолжал убывать.
– Вас не узнают, мой фюрер, – с родственной заботой предупредил Иван.
– Хватит… того… – пробормотал брат, сосредоточенно тенькая маникюрными ножницами, – что… тебя-то теперь… будут узнавать… все… во всех психушках…
– И ни складу, и ни ладу, – пожал плечами Иван.
– Сколько штук ты накропал? – спросил Тихон без обиняков.
– Тыщу, – с готовностью ответил Иван. Он оттеснил братана и стал умываться.
– Чего – тыщу?
– А чего – накропал? – Пфф! полетели брызги. Иван закрякал, принялся хлопать себя по груди и плечам, заливая пол.
– То, что ты накропал, лежит на столе, – пояснил Тихон. – И ты, вероятно, об этом догадываешься.
– Где? Что лежит? – Иван, растираясь на ходу, направился к столу. Тихон последовал за ним со словами:
– Но главное – цель! Зачем? Отказываюсь понимать.
И он остановился, и стал смотреть, как Иван читает письмо. Тому полагалось зеленеть, краснеть, бледнеть, расточать изумленные возгласы – и здорово переигрывать, если письмо – дурацкая шутка…
Здесь, поймав себя на нелепой мысли, Тихон впервые почувствовал внутри разрастающуюся пустоту, каверну с инопланетным воздухом в груди. «То есть что это я горожу – что значит: „если шутка“?»
Иван тем временем окончил чтение и стоял с тупым выражением лица.
– Что это? – глупо спросил он.
– Но ты же сам обещал, – натянуто усмехнулся Тихон. – В телеграмме.
– Тиш! – укоризненно сказал Иван. – Мы ведь договорились: телеграмму я послал с вокзала, по пьяни, ничего не помню, мог отбить в ней все, что угодно, почтовые козлы о ней забыли, послали на другой день, но слово даю – этого письма я не писал.
– Конечно, – согласился Тихон. – Я его написал. Я написал его, и еще десяток, и положил в конверты, а потом, хрюкая от восторга, оставил своим однополчанам-алконавтам. И наказал отсылать свою пачкотню аккуратно с целью обрадовать меня кретиническим парадоксом.
Высказав все это, Тихон, негодующим видом давая понять, что тема закрыта, безжалостным рывком сорвал с магнитофона панель и начал что-то нашаривать в прохладных стальных недрах. Иван приблизился, отпихнул развалину ногой и опустился рядом с братом на корточки. С обманчивым спокойствием он произнес:
– Братуля, клянусь всем святым – письмо написал не я.
И, не выдерживая взгляда Тихона, вспылил и закричал:
– Ну, не я же, не я, не я!!!
5
Из письма от 22 июня 198…
«Здорово, братан!
Ты, конечно, редкая гнида, до сих пор от тебя нет ответа. Приеду – вломлю. Но не слишком больно, потому что спасибо за деньги.
Новости мои и новостями-то не назовешь. Расскажу про нашу компанию. Она подобралась стандартная. Один зовется Пал Палычем, а свой Пал Палыч непременно сыщется в любом разношерстном обществе. Он совсем без мозгов, жизнерадостный, мускулистый – из той породы, что огорченно вскидывает брови, разбив елочный шар у трехлетнего киндера, а через секунду самозабвенно гогочет. Другой – с голосом кастрата, явно трахнутый по голове, не жрет мяса и все время дергается, словно паяц. {Впрочем, мяса здесь никто не видит}. А третий – совсем пожилой наружности, носит окладистую бороду с проседью. Когда он примерял китель – вылитый царский полковник, и кабы не его слабость чесать яйца да расхаживать в полосатых подштанниках, был бы мировой мужик.
Со жратвой напряженно. То, что дают, плохо сказывается на пищеварении. Пал Палыч и так страдает запором, а тут совсем измучился. По утрам, выходя из сортира после часовой отсидки, он бросает прощальный взгляд на высиженную кроху, комментируя бодро: «И то хлеб».
У нас жара, а я как-то ухитрился обрасти шмотками и разной мелочью, так что куртку свою высылаю, чтоб не болталась…»
6
Читать бесплатно другие книги:
