Обиженный полтергейст (сборник) Смирнов Алексей
Предмет мужественно вытерпел все испытания. Лишь поджаривание на плите возбудило в нем некие волны, интуитивно воспринятые отцом Борисом как опасное недовольство. Тот пошел на сделку с совестью: испугавшись неясной угрозы, сказал себе, что проба огнем длилась достаточно долго и жарить предмет дальше нет надобности.
Когда молитвы, прочитанные как спереди назад, так и задом наперед, не дали эффекта, инквизитор задумался. В дверь позвонили.
3
Возвращаясь домой, Гриша Ф. еще не раз сталкивался с воинами «Армии Спасения». Казалось, что Армия, незаметно расползшаяся из каких-то щелей, заполонила город. В пустынных переходах метро слонялось без дела особенно много ее солдат. Повсюду виднелись плакаты с нелепыми призывами, мелькали листовки. Все это имело отчетливый религиозный привкус, разве что не удавалось понять, какую именно конфессию Армия представляет.
В почти безлюдном вагоне Гриша обнаружил роспись на стеклах дверей. Те же странные, неопределенные заявления типа «Возрадуемся», «Придите к нам» и «Армия Спасения – оплот мира, труда и спасения». «Как же я проморгал, – недоумевал Гриша. – Ведь не сегодня же они народились». Впрочем, он проморгал немало других вещей, прямо-таки бросавшихся в глаза. Нынешним вечером он имел удовольствие в том удостовериться. Как ему удавалось жить и не замечать, что мир, разрывая привычные связи, разваливается на куски и из трещин тянет чем-то фантастическим и диким? Гриша рассеянно побрел по вагону, читая надписи на дверях и листовки на окнах. Среди них попадалось много документов иного содержания, не относившихся к деятельности «Армии Спасения». Куцая афишка приглашала на встречу с посланцем далекой звезды. Встреча назначалась в Доме культуры. Инопланетянин не иначе, как поиздержался в пути и теперь хотел заработать на обратный билет. Еще одна афиша предупреждала о лекции заслуженного колдуна из глубинки. Колдун славился победами над ведьмами, вампирами, зомби… что такое? Гриша непонимающе помотал головой и стал читать дальше: киборгами, терминаторами, дилерами, независимыми дистрибьюторами маркетинга, черепашками-ниндзя… Гриша восторженно захохотал, а поезд тем временем успел доехать до нужной станции. Гриша, хохоча, покинул вагон и тут же налетел на типа в синей шинели.
«Много званых, мало избранных», – проворчал тип, одной рукой протягивая Грише листовку «Армии Спасения», а другой – картонную коробку для пожертвований.
«Ладно, ладно, – отозвался Гриша, проходя мимо. – Жулье чертово». Он поспешил к выходу и вскоре без особых приключений попал домой.
В Гришиной квартире царил родной, привычный бедлам. Доступ в нее киборгам, зомби и вампирам был закрыт наглухо. Гриша взглянул на часы: далеко за полночь. Он включил телевизор и не спеша переоделся в домашнее. Экран плавно зажегся, и Гриша получил шанс ознакомиться с рекламой проповедей всемирно известного евангелиста Билла Хадджи-Хоггерти. Гриша чертыхнулся с досады: нигде спасу нет, даже его дом-крепость штурмуют оборзевшие пришельцы. Он с тоской посмотрел на придавленные стеклом письменного стола детские, школьные фотографии, фотографии времен студенчества, перевел взгляд на книжные полки, на потемневшие обои, отслужившие календари. «Где это все?» – спросил он с горечью и снова уставился в телевизор. Рекламы уже не было, она сменилась заставкой передачи «Найди меня». По экрану плыли дурацкие одноклеточные сердца-рожицы, излучавшие беспричинный, желудочный восторг. Потом началась сама передача, и на Гришу вылился ушат такого разудалого, неслыханного примитива, что у него разболелся живот. Зубы заломило от негодования и стыда, даже стал подергиваться, не спросясь, какой-то мускул на плече. Гриша хотел переменить программу, но звонок в дверь помешал ему это сделать.
«Кто еще?» – испуганно подумал Гриша и побежал в прихожую. «Кто там?» – спросил он неуверенно и заглянул, изогнувшись, в глазок, но на лестнице царствовала темнота, и он ничего не мог разглядеть.
«Сосед, открой», – буркнул из-за двери голос плотника, живущего напротив. Услышав эти слова, Гриша перешел к полуосознанным действиям, ибо включилось его омерзительное, бестолковое раболепие – оно у Гриши всегда почему-то включалось при контактах с пролетариями, особенно с люмпенами. Гриша мог часами, угодливо смеясь, выслушивать пьяную болтовню соседа-плотника о нюансах работы его, плотника, недопившего организма, о правительстве, которое он, плотник, давно уже для себя сверг и уничтожил автоматной, от живота пущенной очередью, и так далее; о чем бы ни вздумалось потолковать хмельному придурку возле парадного, Гриша с подобострастной вежливостью останавливался, вникал, кивал и яростно проклинал себя самого, стоило плотнику милостиво его отпустить.
Гриша Ф. отворил, но плотник входить не стал, пропуская вперед двух мужчин в шинелях и фуражках. В первом из них потрясенный Гриша узнал молодого Александра – того, что на базаре догуливал последние дни своей беременности.
«Армия Спасения», – отрекомендовался второй, тоже высокий, но незапоминающийся. Молодой человек Александр молчал.
«Ну, – подал голос плотник, – я пошел. Вы тут сами уже».
«Да, конечно, – кивнул, обернувшись, синий солдат. Как только плотник растворился во мраке, он немедленно обратился к Грише: – Ну, пойдемте».
«Куда? – обмер Гриша. – Что вам от меня надо?»
«Начинается», – бесстрастно заметил Александр. Второй, не теряя времени, схватил Гришу Ф. за руку и рывком выдернул из квартиры. Александр тут же, словно клещами, впился в другой локоть Гриши, и они быстро потащили его вниз, на улицу. Все развивалось стремительно. Гришу парализовало от ужаса – чего от него и добивались. «Надо, надо кричать», – мыслил Гриша в отчаянии. Но покуда он раскидывал, как бы крикнуть поэффектнее, его увлекли в повидавший виды «жигуль». «Почему не „Волга“, не „воронок“, в конце концов?» – мелькнуло в Гришином сознании. За рулем, аршин слопав, восседал третий солдат проклятой Армии. Форменная шинель была ему явно велика; кисти рук не просматривались, и руль, казалось, удерживался касанием широких рукавов.
«Объяснитесь, ради Бога», – прошептал Гриша безнадежно, когда машина тронулась. Гриша, обедая, прочел много страшных мемуаров на лагерную тему и понимал, что, когда уж очутился он в салоне машины, протестовать бесполезно.
«Вы, небось, полагаете, вас в лагерь везут, – откликнулся молодой человек Александр. – Мне чисто по-человечески любопытно – почему? Неужели за вами водится что-то эдакое, посерьезнее пива? Или вам померещился военный переворот? Спешу вас успокоить: власть у нас прежняя, и даже крепче, чем может показаться. И даже если переворот, неужто вы считаете себя столь важной птицей, что за вами немедленно, в первые часы катаклизма приехали повстанцы?» – Александр, сидевший по правую руку от Гриши, покачал головой, вынул старинный портсигар, закурил. «В вашем положении вредно», – едва не ляпнул Гриша, но вовремя сдержался.
«Нет, – продолжил Александр, протяжно выдувая дым. – Мы просто сделаем что-нибудь с вашей головой».
В ожидании разъяснений Гриша напряг слух, но его спутники молчали. Александр курил, поглядывая в замерзшее оконце; второй, обмякший словно куль, жарко дышал и сидел, неподвижный, слева от Гриши.
«Я не совсем вас понял», – сказал Гриша дрожащим голосом.
«Немудрено, – ответил Александр. – Я попрошу вас успокоиться и внимательно слушать то, что вам говорят. Я сказал: „что-нибудь“. Если бы я был в силах сказать конкретнее, я бы это сделал».
«Но… – Гриша не находил слов. – Вы разговариваете со мной так, будто сейчас происходит что-то само собой разумеющееся! Имею я право знать, в конце-то концов?»
«Нет, – возразил Александр так быстро, что слово наложилось на последний слог Гришиной тирады. – Не имеете никакого права».
«Но голова-то моя! – вскричал Гриша почти гневно. – Вы не только не смеете делать с нею что-то секретное, вы вообще не можете ничего с нею сделать без мое…» – тут сидевший кулем слева ожил и с силой ударил кулаком в Гришино темя. Роль куля перешла к Грише, а Александр деликатно прощупал его поредевший пульс и безмятежно отвернулся.
Гриша ненадолго пришел в себя, когда машина затормозила возле большого, но в целом ничем не примечательного здания. Он был уверен, что видел это здание раньше, но то ли по причине недавней травмы, то ли по вине ночной тьмы не мог узнать знакомое место. Гришу, плохо соображающего и совсем не сопротивляющегося, вытянули из машины и подвели к парадному входу. Там уже ждал их четвертый незнакомец – невысокий, ясно – в шинели, укутанный лицом в шарф. Он с готовностью засеменил навстречу Грише, а похитители тем временем держали Гришу под локти. Невысокий, застыв перед ними, потупил глаза и быстро-быстро, негромко забормотал что-то неразборчивое, оттеняя в то же время интонацией то тему увещевания, то укоризны, то назидания. Примерно на тридцатой секунде общения Гриша отключился вторично.
4
С утра было 37,4. «Началось!» – оборвалось сердце у Гриши Ф. За сердце он и схватился, ожидая других, более грозных знаков, но то продолжало себе стучать – чуть быстрее, чем следовало, но и только. Как многие мужчины, подкошенные внезапной и непонятной хворью, Гриша тревожился за судьбу двух наиболее важных органов. Итак, он проверил, как умел, первый и теперь поплелся в туалет рассматривать второй. На задворках сознания жила мысль о полной нелепости этих действий, ибо дело, в действительности, было в голове, с которой что-нибудь сделали. К тому же зачем рассматривать ценный орган в туалете, если, кроме Гриши, в квартире никого нет? Но Гриша продолжал действовать на манер автомата и добросовестно изучил, согбенный на стульчаке, все, что имел.
Завершив осмотр, он взялся за градусник. Тут же стало ясно, что градусник никуда не годится. Серебристый столбик ртути не был сплошным. В двух местах он прерывался и оборачивался пунктиром, а значит, и веры ему быть не могло. Неисправность прибора Гришу не утешила, наоборот. Гриша разъярился и швырнул термометр на пол. Он снова вернулся к тому, с чего начал. У него не было ни малейшей опоры. Он не мог зацепиться даже за жалкое повышение температуры. Он, как ни лез из кожи, не смог отыскать в себе ни малейшего изъяна, оставленного ночью Александром и его бандой. Ему так и не удалось выяснить, что же именно проделали с его головой ночные мерзавцы.
Он вообще ничего не мог сказать о каких бы то ни было их действиях с той минуты, когда жуткий коротышка заболтал его до потери сознания. Гриша очнулся около полутора часов назад в своей постели, одетый в домашнее, как и уезжал. Входная дверь оказалась запертой, свет был потушен. А разбудили его пьяные вопли соседа-плотника, ночевавшего на лестничной площадке и тоже проснувшегося. «У ва-а-шего крыльца-а… – исполнял плотник, – не взбякнет… килоко-ольчик…» «Будто и не было ничего, – подумалось Грише. – Может, и впрямь не было?» Но страшные события отпечатались в памяти несомненной явью. И в течение всех полутора часов Гриша лежал и прислушивался к тревожным изменениям в обмене веществ, караулил галлюцинации, казавшиеся ему вполне возможными после сомнительных трюков с человеческой головой, вслушивался в предутреннюю тишину. И не получал знака.
Лежа в постели, он, конечно, в первую очередь тщательно ощупал череп и лицо, но не нашел ничего нового. Чтобы поглядеться в зеркало, пришлось вставать, он долго не отваживался, но все-таки встал и снова лег после этого, не увидев в знакомом лике подозрительных перемен. Так и лежал, покуда не пришла бездарная мысль измерить температуру.
А теперь Гриша хватался за всевозможные предположения, дичайшие и несуразные, но старания его были тщетны. На какой-то миг его мучения чуть-чуть облегчились наплывом чудовищной ярости и столь же сильной жалости к себе самому. Гриша вспомнил виденный как-то анатомический атлас с рисунками черепа, мозговых оболочек, сосудов и самого мозга, сложного и ранимого образования. Еще тогда он пережил жутковатое чувство незащищенности при виде всех этих жалких костей – тонкой стеночки между драгоценным Гришей и окружающим миром, полным пакости. И вот нынче, со всеми чешуйчатыми косточками, со всеми зубастыми шовчиками, пульсирующими сосудиками и легкотканными сеточками оболочек какая-то сволочь осмелилась «что-нибудьсделать». Гриша едва не разревелся. Разве для этого рос, развивался, делился на камеры напористый шалун – мозговой пузырь-эмбрион? Разве на чью-то потеху чертили свою хитрую географию уютные бороздки? Неужто себе на погибель прятался от напастей старичок-мозжечок, укрывшийся в любимом чуланчике под надежным наметом?
Утерев скупую слезу, Гриша приказал себе: «Спокойнее. Не будем чураться логики, попробуем ею воспользоваться». И это разумное решение оказалось наихудшим. Хотя Гриша и не мог похвастаться безупречным владением логикой, его способностей хватило для крайне неприятных выводов.
Отсутствие видимых повреждений говорило о воздействии более тонкого характера. По всему выходило, что изменения касались структуры Гришиной личности.
Однако он чувствовал себя прежним, не изменившимся. Тогдашний, знакомый Гриша, вполне возможно, и заметил бы в Грише обновленном что-то необычное. Но Грише теперешнему сравнивать было гораздо труднее, ибо то, что он считал своим «я» до прискорбных событий, внешне вполне плавно перетекло в его настоящее «я». И никакой разницы между собой прежним и собой нынешним Гриша не видел. Но кто мог поручиться, что преступные злодеи не лишили Гришу способности правильно сравнивать и оценивать, не исказили, наконец, его память о себе? Заслуживала внимания и другая возможность: «Армия Спасения» вообще ничего не делала с Гришиной головой, ставя себе одну задачу: посеять в Грише сомнения, смутить неизвестностью – сделано что-нибудь или все осталось по-старому? А подобное сомнение само по себе может произвести в человеке разные сдвиги и в таком случае тоже является загадочным «чем-нибудь», которое с Гришей все-таки сделали.
Оставалась последняя надежда: следы тонкой операции на мозге скрыты Гришиной пышной шевелюрой. Он обрился наголо. Он достаточно поработал ножницами и безопасной бритвой, чтобы убедиться в целости и сохранности черепа – если не считать тех ранений, что он сам себе, брея голову впервые в жизни, нанес. С помощью бритвы электрической он избавился от последних уродливых островков щетины, залепленных подсыхающей мыльной пеной. Гриша долго морщился, шлифуя бугристую, изрезанную поверхность.
«Может быть, они подселили в меня личинку инопланетного монстра, – фантазировал Гриша. – Киборга. Зомби. Как в кино. И монстр разовьется не сразу, а постепенно. Может, он уже сейчас развивается, а я не чувствую. И мне придется обрастать в полнолуние шерстью, выть дурным голосом и кусать сограждан. А потом меня сразит знаменитый колдун. Но возможно и другое: например, каким-нибудь излучением они разрушили в моем мозгу неизвестные душевные структуры – центр совести, предположим. Или центр творчества. Вырезали фантазию, как в той книжке. Или что еще. Подобную процедуру они собираются проделать с каждым. Вмонтируют, допустим, центр беспрекословного повиновения. А потом захватят власть и будут управлять».
На раздумья такого содержания он пустил целый день. Гриша пытался рассуждать спокойно, рассуждать неистово, пробовал также прогнать всякие мысли и воспринять действительность интуитивно, пробовал заснуть, выпил две рюмки водки, занимался мастурбацией – все напрасно.
«Мне не с чем сравнить, – ужаснулся Гриша и провел дрожащим пальцем по безумному лицу. – Я не знаю, кто я».
Глубоким вечером, утеплив лысый череп огромной мохнатой шапкой, Гриша отправился за советом к Боре Лошакову, ныне – отцу Борису.
5
Пока он шел, разум его частично отключился, и повсеместная кутерьма атаковала подсознание. Гриша не видел, но глаза и мозг фиксировали и запоминали. Солдаты «Армии Спасения» шатались по улицам. Кое-где выросли схожие с погаными грибами палатки с уже какими-то новыми, незнакомыми деятелями внутри – явно не из Армии, но тоже переполненными мутным, неясным мессианством. Они одевались в длинные белые балахоны и сосредоточенно водили хороводы, твердя бессмысленные фразы. Тревога, страх настойчиво ломились в двери, но Гриша, зацикленный на словах «мне не с чем сравнить», повторял эти слова снова и снова, тупо, до исчезновения последних крупиц смысла.
Отец Борис был дома. Гриша Ф. застал его сидящим перед экраном телевизора. По экрану плыли одноклеточные сердца-рожицы. Передачу повторяли. Лицо у отца Бориса было каменное. Он смотрел передачу внимательно, как будто смирился и нес заслуженное наказание. Отец Борис приветствовал Гришу сдержанно, витая где-то далеко. Он на время задержал взгляд на бритой Гришиной голове, но комментировать увиденное не стал.
«Боря, мне поговорить нужно, – сказал Гриша. – Я решил сразу к тебе. Боюсь, что наука мне не поможет».
«Вероятно, твои чаяния напрасны, – отозвался отец Борис, не отрываясь от экрана. – С недавних пор во мне поселились сомнения. Похоже, я сделался профнепригодным».
«Может статься, это нормально для служителя культа, – возразил Гриша осторожно. – Хотя зачем я вообще что-то говорю? Мои слова, судя по всему, больше не имеют веса. Я начал сомневаться в своем праве высказываться о чем бы то ни было, потому что не знаю толком, кто именно это высказывает».
«Неужели? – вежливо сказал отец Борис. – Странно, но твои речи меня немного успокаивают. Если случившееся с тобой достаточно серьезно, мы забавным образом дополним друг друга».
…Когда Гриша, волнуясь, закончил свою повесть, отец Борис поинтересовался: «Как они выглядели?»
Содрогнувшись, Гриша описал Александра и его спутников. Священник оживился, ему почудилась надежда.
«Они приходили ко мне, – сообщил он. – Во всяком случае, э т о т, с брюхом. Вошли так развязно, бесцеремонно. Я не приглашал их дальше порога, но они и не спрашивали. Все время над чем-то хохотали. Второй что-то жевал. Прошли в комнату, забрали э т о. Не твоего ума дело, дурак, – так они выразились. Не стали ничего объяснять, тут же ушли, давясь от смеха. И дверь не затворили», – отец Борис разволновался.
«Что они забрали?» – не понял Гриша.
«Э т о. Я не могу описать. Нашел в алтаре штуковину и хотел разобраться, что это такое. Никогда прежде ничего подобного не встречал. Можешь себе вообразить абсолютно непонятный, ни на что не похожий предмет? Пальцем ткнешь – больно. Кропил святой водой – ноль эмоций».
Он кипятился все сильнее, и Грише пришлось его прервать и успокоить. Немного придя в себя, отец Борис глубоко вздохнул и какое-то время молчал, изучая свои руки. Потом он пожал плечами и изложил суть дела в деталях. Услышанное подействовало на Гришу Ф. благодатно. «Вот что значит – священник, – подумал он. – Раз – и помог, пускай и не так, как я ожидал. Теперь мне легче. Я больше не одинок».
Отец Борис подытожил: «Теперь мы и вправду дополняем друг друга в наших печалях. Ты не можешь разобраться в себе, а я – в окружающем мире. Наши визитеры не вызывают во мне чувства симпатии, но нет тем не менее худа без добра. Кем бы они ни были, какие бы цели ни преследовали, им удалось поставить нас на место».
«Согнать нас с места, ты хочешь сказать», – поправил Гриша.
«Пусть так, какая разница», – согласился отец Борис.
Гриша поколебался, потом с опасливым смешком предположил: «Как ты думаешь, та штука, которую ты нашел… может быть, она была у меня в голове?»
«Время не совпадает», – сказал священник.
«Тогда, может, ее, наоборот, – не вынули, а вставили в мою голову?»
Отец Борис недоверчиво посмотрел на Гришу.
«Вряд ли, – молвил он. – И если только кусочек. Иначе из тебя пришлось бы выпустить последние мозги, да и тогда не влезла бы».
«Жаль, – пригорюнился Гриша, раскачиваясь на стуле. – По мне, так лучше бы так. Хоть какая-то ясность».
«Ничего наша ясность не стоит, – заявил отец Борис с ожесточением. – Это банально, об этом много написано. Правда, на собственном опыте я убедился в этом факте впервые. Никакая уверенность не имеет под собой почвы. Разве ты не слыхал о людях, которые, развивая в себе особое зрение, видели изнанку вещей и открывали, что у них, допустим, не две ноги, а восемьдесят две?»
«Ой, батюшка, – Гриша Ф. поглядел на него с невеселой усмешкой. – Не к лицу вам такие речи. На проповеди, небось, иначе поете».
«Да, грешен. Что с того? Уверенность – не следствие наших личных заслуг, здесь дело во внутренней расположенности. Верить – дело вкуса, если угодно. Моя находка показала мне, насколько я ничтожен, но верить я не перестал, так как мне нравится верить. Иным ближе отчаяние. Вера и отчаяние – два полюса нашего настроения. Кому что естественнее. Ты пришел за советом? Изволь, получи: доверяй своим глазам. Но если нет внутренней склонности верить, советы бессмысленны».
«Ну-ка, постой, – перебил его Гриша. Беседуя, они упустили из виду телеэкран, где между тем начинали разворачиваться любопытные события. – Ты посмотри! Это же он!»
И в самом деле – из телевизора на них, улыбаясь, взирало ухоженное лицо Александра. Через секунду камера подалась назад, и в поле зрения возник стол, за которым и сидел Александр в обществе своего товарища, знакомого как Грише, так и отцу Борису. Оба были в шинелях, фуражки брошены на стол. Что-то бесконечно веселило обоих, они еле сдерживали смех. Напарнику Александра было и проще, и труднее: он жевал.
«Приветствуем вас, телезрители, – обратился Александр с экрана. – Нам тут дали эфирное время, и мы рады воспользоваться случаем сообщить вам вот что: начинается полная хренота».
Второй глотнул, скорчил серьезное лицо и сказал: «Короче, без паники. Просим всех сохранять спокойствие – целее будете, не поддаваться на провокации, ну и… сами, в общем, знаете. Так, в целом, все будет ничего».
Александр поманил пальцем, и к столу приблизился перетрусивший мужичонка, державшийся, однако, не без убогого достоинства.
«Маленькое интервью, – объявил Александр. – Этот субъект подал нищему по кличке Кащей милостыню в размере трех рублей. Нас его поступок заинтриговал, и мы пригласили сего человека в студию для разъяснений. Поскольку он явно не оратор, я задам наводящий вопрос: вы верующий?»
«Ну, – буркнул гость программы, переминаясь с ноги на ногу, – допустим».
«Хороший ответ, – похвалил Александр. – Именно допустим. Вы, значит, думаете, что Господь Бог наградит вас за благородный порыв?»
«Хер его знает», – осторожно пожал плечами мужичонка.
«Благодарю вас за содержательную беседу! – воскликнул Александр. – Можете идти. На этом наша передача заканчивается. Что? – он повернулся к жевуну. Тот протягивал ему телефонную трубку. – Але? – Какое-то время он слушал, затем швырнул трубку на стол и озабоченно произнес: – Нам тут в студию звонят, спрашивают… так что еще минутку внимания. Получается, нас недопоняли. Поясняем для кретинов: вся полнота власти в городе переходит в руки „Армии Спасения“. Ждите дальнейших распоряжений. Принципы, на которых должны базироваться ваши действия, были в основном изложены в начале передачи. Все, до скорого, отбой».
Камера ненадолго задержала взор на осиротевшем столе и отключилась. Экран погас. Отец Борис несколько раз щелкнул кнопкой, подергал вилку, но изображения не было. Он растерянно повернулся к Грише Ф. и о чем-то спросил, но тот не ответил. Гриша застыл, как сидел, выпучив глаза.
«Эй», – отец Борис робко похлопал его по плечу.
«Телецентр, – еле слышно прошептал Гриша. – Точно, это был телецентр. Место, в которое меня возили».
«Телецентр? – тихо переспросил отец Борис. – Но зачем?»
«Точно, я вспомнил», – повторял Гриша, не обращая внимания на друга. Отец Борис поежился и нервно огляделся. Он чувствовал, как что-то ползет, наступает со всех сторон, как беззвучно падают и перемещаются какие-то невидимые конструкции. Выглянув в окно, он увидел ночь. Сверкнула немая белая вспышка, окрасившись на излете в умирающий багровый цвет – то лопнул невесть отчего уличный фонарь. Что-то глухо, монотонно гудело вдали – возможно, завод. Несколько зыбких, размытых фигур стремительно пересекли улицу и скрылись в проходном дворе.
«Пошли», – мрачно сказал Гриша.
Отец Борис обнаружил, что стоит одетый, готовый к выходу.
«К телецентру, – уточнил Гриша, упреждая вопрос отца Бориса. – Довольно с меня. Я им этого так не оставлю».
После секундного замешательства священник бросил: «Погоди» – и подошел к маленькому иконостасу. В течение нескольких минут он деловито крестился, отбивал поклоны и что-то бормотал. Затем вооружился большим тяжелым крестом.
«Надо поймать машину», – предложил он.
Гриша мотнул головой.
«Пешком, – и он визгливо хихикнул. – Никаких машин. Наездился по гроб жизни».
6
Улица перед телецентром оказалась заполненной людьми. Толпа колыхалась, то в одном, то в другом месте раздавалось безумное пение, внезапно обрывавшееся. Кто-то жег костер. Виднелись дикие, чуждые знамена, напоминавшие о давно ушедших и забытых временах угрюмых бородачей. Гриша заметил нескольких человек, обритых наголо. Попадались и служители церкви: некоторые из них, грозно сдвинув брови, утробно проповедовали что-то страшное. Отец Борис смотрелся рядом с ними зеленым шалопаем. Даже миряне цыкали на него, бесцельно бродившего в толпе и не знающего, к чему приложить свой крест. Наконец улица огласилась звериным воем: «Давай их сюда!»
Толпа подхватывала, гремела: «Давай! Давай! А ну выходи! Живьем спалим, дьяволы!»
«Раком подвесим!» – вопил кто-то неприметный.
Сверху неожиданно ударил столб света: зажегся прожектор, за ним второй. Лучи несколько раз метнулись в стороны, скрещиваясь и примериваясь. Потом сверху же раздался громовой голос: «Граждане! Настоятельно прошу вас угомониться! Прошу успокоиться! Изложите ваши требования в должном порядке!»
«А-а-а?!» – осклабилась толпа со свирепой издевкой, готовая взорваться вся как есть. Замелькали стальные прутья, велосипедные цепи.
«Граждане, в чем дело? – надрывался голос. – Объясните наконец, что произошло? Зачем вы здесь? Кто вас позвал? Кто вас обидел? Клянусь вам, тут какое-то недоразумение!»
В окне на втором этаже, прямо по центру, вспыхнул свет. Створки медленно распахнулись, и собравшиеся увидели силуэт хорошо известного и многими в городе уважаемого человека. Силуэт поднял руки, призывая к тишине. Не все его послушались, но гул немного стих. Человек поднес к губам мегафон:
«Я попрошу вас взять себя в руки, – произнес человек авторитетно и веско. – Я попрошу одного или нескольких представителей от митинга проследовать в здание и внятно изложить причины вашего недовольства. Руководство телевидения и радио в недоумении. На наш взгляд, за последние несколько дней в эфир не давался ни один материал, способный вызвать такую бурю. Но вам придется осознать, что вы ничего не добьетесь бессвязными выкриками и беспочвенными оскорблениями».
«Армию! – послышались голоса. – Давай сюда Армию!»
«Власти захотели? – вторили другие. – Не бойтесь, нас не проведешь!»
Человек в окне смешался.
«Армию? – спросил он ошарашенно. – Какую армию? Командующий военным округом…» – конец фразы потонул в галдеже, набравшем прежнюю силу.
«Не забивайте баки! – кричали. – Спасения! „Армию Спасения!“ Пусть покажутся! В отставку командующего! Долой округ!»
«Ничего не понимаю, – сказал уважаемый человек кому-то, стоявшему сзади. Он снова поднял мегафон: – Граждане! Соотечественники! Руководство не знает, о какой „Армии Спасения“ идет речь. Мы не сможем удовлетворить ваше любопытство, если наш диалог будет и дальше вестись в подобном ключе. Прошу представителей войти в здание телецентра, мы готовы их выслушать. Все».
Спикер, подтверждая свое «все», решительно рубанул рукой воздух и отступил вглубь. Сразу сомкнулись шторы. Толпа волновалась, начались жаркие дискуссии. Различные группировки стремились выдвинуть своих кандидатов в представители, последним пришлось нелегко, двоим даже досталось чем-то тяжелым. Серьезных увечий, впрочем, не было. Наконец, пять человек, яростно подталкиваемые в спины, с отблесками пламени костра на лицах поднялись по ступеням и, отдав на ходу последние распоряжения провожающим, скрылись внутри здания. Воцарилась напряженная тишина. В той тишине уже витал дух грядущего разочарования, ибо многим давно хотелось бить и крушить, а побоище откладывалось.
Время шло. Кто-то распустил слух, будто представители коварно захвачены врагом и теперь, люто замордованные, готовятся расстаться с жизнью. Но власти не дремали. Не успел слух исполниться убедительности, как один из делегатов на мгновение возник в окне и успокаивающе помахал народу. Эта малость переломила ситуацию. Напряжение спало, прозвучали первые негромкие шутки, умолкли и в недоверчивом молчании расхаживали взад-вперед неистовые священнослужители. Когда двери телецентра вновь распахнулись и делегаты, живые и обласканные, появились на пороге – да не одни, весь цвет телерадиокомпании вышел следом за ними к общественности, – люди обступили крыльцо и затихли. «Все в порядке», – шепотом бросил правому флангу один из представителей, упреждая речи более солидных лиц, и развел руками, как бы извиняясь. Городской авторитет тем временем уверенно шагнул вперед.
«Граждане! – возвестил он весело и дружелюбно. – Произошло непонятное недоразумение. Руководство телевидения никогда не давало эфирное время пресловутой „Армии Спасения“. Мы сами в растерянности и не можем взять в толк, каким образом на экранах отдельных – подчеркиваю, отдельных! – телезрителей оказались люди, столь безответственно вас взволновавшие. Более того, телевидение готово всеми имеющимися средствами доказать вам, что в указанные часы транслировался повтор развлекательной программы „Найди меня“. Мое личное мнение таково: группа злоумышленников, не выявленных пока хулиганов, изыскала каким-то способом возможность прорваться в эфир и дестабилизировать обстановку. Мы тем более в недоумении, что действия их носят характер примитивной, глупой шутки. Если вас не убедили мои слова – что ж, мы готовы пригласить в здание телецентра всех желающих. Пусть они сами убедятся: все структурные подразделения функционируют нормально, никакой „Армии Спасения“ на телевидении нет, обстановка в городе и стране контролируется».
Толпа удивленно бухтела. Многие в раздражении шли уже прочь, сплевывая на ходу и посылая всех к черту. Кто-то от нечего делать пинал тлеющие доски, разоряя костер. Другие, не желавшие верить, что дело окончилось пшиком, бестолково стояли возле крыльца и бездумно прислушивались к обрывкам высокой беседы, принимавшей все более задушевный характер. Желающих обыскать здание не нашлось, уходили восвояси священники, каждый – в сопровождении небольшой группки людей, и продолжали что-то говорить, а преданное стадо внимательно слушало. Тем, кто слишком разгорелся от собственной удали, пришлось очнуться от дурмана, и теперь они мерзли вдвойне. Улица пустела на глазах, погасли прожекторы, захлопнулись двери. Далекое монотонное гудение слилось с неподвижной стужей, сковавшей город.
7
«Этого не может быть», – медленно проговорил отец Борис, глядя в землю. Они притаились в темном закоулке, за телефонной будкой и наблюдали за притихшим телецентром.
Гриша Ф. согласно кивнул.
«Нас проверяют, – сказал отец Борис. – Господи, о чем я. Какая самоуверенность, будь она неладна».
Гриша сверлил глазами темный прямоугольник двери.
Отец Борис сорвал перчатки и принялся дышать на застывшие кулаки. Налетел ветер, начали слезиться глаза. Он поднес руки горстями ко рту, и от горячего пара растаяли на миг мелкие льдинки в бороде и усах.
Гриша крадучись двинулся вперед. Он не оглядывался на отца Бориса, словно потеряв уже всякий интерес к другу и не волнуясь, идет ли тот следом или задал стрекача. Отец Борис догнал его и зашагал рядом.
«Как ты думаешь, что там внутри?» – спросил Гриша. Это были первые слова, произнесенные им с минуты появления у телецентра.
«Неправомочный вопрос», – возразил отец Борис, отдуваясь, хотя шли они медленно.
«Ну а все-таки? – настаивал Гриша. – Ты же сам рассказывал про склонность. Только верой и тому подобное?»
Отец Борис ничего на это не ответил.
Они замешкались у двери, не смея сделать последний шаг. Вдалеке с воем раскрутилась спираль сирены и быстро угасла, спеша кому-то на помощь или на погибель. Взглянув друг на друга, они вдруг – оба одинаково криво – усмехнулись и положили пальцы на дверную ручку.
Дверь отворилась бесшумно.
В вестибюле было сумрачно. Никем не остановленные, они, посовещавшись шепотом, отправились в правое крыло. Вытертая ковровая дорожка гасила и без того чуть слышный звук их шагов. Людей не было; Гриша толкнул одну из дверей, но та оказалась запертой. Создавалось впечатление, что в здании не просто пусто, в нем никогда никого больше не будет. Тускло отсвечивали застекленные стенды, сквозь стекла слепо глядели неразличимые, почерневшие групповые портреты. В конце коридора обнаружился узкий проход налево. Темнота не позволяла рассмотреть, что там делается, в этом проходе. Гриша и отец Борис продолжили путь на цыпочках и шли удивительно долго, держа руки вытянутыми вперед. Когда вспыхнул свет, Гриша чуть не упал, споткнувшись о крепившую дорожку стальную скобу. Отец Борис налетел на него, отпрянул, жмурясь и прикрывая глаза ладонью.
Они дошли до самого конца длинного коридорчика, коридорчик заканчивался слепо, тупиком. В тупике стоял неказистый стол со сложенной вчетверо и подсунутой под одну из ножек бумажкой. За столом сидел плотник, сосед Гриши, необычно трезвый и сосредоточенный.
«Не просто плотник», – подумал Гриша зачем-то.
«Все-таки пришли, – сказал плотник, вставая. – Добре. Александр!» – позвал он.
Сбоку распахнулась дверь, на которую они поначалу не обратили внимания. Вышел молодой человек Александр, подтянутый и серьезный. Он был одет в спортивный костюм и кроссовки. Живот исчез. Краем уха Гриша уловил, что откуда-то издалека еле слышно доносится детское мяуканье.
«Я, признаться, этого ждал, – сказал Александр приветливо. – Позвольте вас поздравить. Прошу минутку подождать, – он снова ненадолго скрылся в комнате, а когда вернулся, в руках у него были две конторские тетради. Гриша успел заметить, что на обложке одной из них синим фломастером было выведено слово „действие“. – Распишитесь тут скоренько», – предложил Александр, разворачивая сперва одну, а потом вторую тетрадь на чистой странице.
Гриша Ф. медленно приблизился к столу, поискал глазами ручку. «Надеюсь, не кровью?» – оскалился он тоскливо. «Чушь какая», – поморщился Александр и вручил ему карандаш. Гриша неуклюже расписался. Отец Борис последовал его примеру, сжимая другой, вспотевшей рукой нагревшийся крест.
«Все, порядок, – довольно сказал Александр. – Можете идти. Хотя постойте. Сувенир на память», – он порылся за пазухой, достал какую-то бумагу и подал Грише. Гриша расправил листок, прочел. Патент на право торговли пивом. Трехмесячный.
«Продолжайте ваше путешествие, – Александр ступил вперед и сделал приглашающий жест. – Я вас провожу».
Они покорно прошли за ним в помещение, оказавшееся проходным, перебрались в незнакомый коридор.
«И долго нам путешествовать?» – осведомился отец Борис.
«Ну не знаю, – удивленно вскинул брови Александр, продолжая идти. – Может быть, сорок лет. Может – сорок дней».
Они остановились. Перед ними была очередная – последняя на их пути – запертая дверь.
«Вы – Бог?» – спросил отец Борис.
Александр ответил:
«Ага. А ты – дурак».
«Что там, за дверью?» – подал голос Гриша.
«О! – закатил глаза Александр. – Реки – вот такой ширины! Горы – вот такой глубины! Крокодилы, бегемоты. Обезьяны, кашалоты. Библейские пустыни с барханами, верблюдами и бедуинами. Выметайтесь».
Он наподдал дверь. Гриша и отец Борис очутились снаружи, и дверь глухо стукнула позади.
Они стояли по другую сторону здания. Пустынная улица лежала перед ними, наполненная ледяной ночью. Слева – замороженный садик, правее – светофор, бредивший желтым светом. Короче – город как город.
(с) март-май 1993
Любой дурак
Посвящается Марку Хьюзу,
Дику Маркони, Дэвиду Катцину,
Исраэлю Кляйну, бабушке Мими
и Валерию Гаврилихину
От автора
Публикуемое ниже произведение не подлежит прочтению дистрибьюторами компании «Гербалайф». Ввиду своей потенциальной опасности для компании оно также не рекомендуется лицам, которые в компании «Гербалайф» не числятся, так как может повлиять на их выбор и удержать от подписания контракта. Поскольку население земного шара делится на тех, кто сотрудничает с «Гербалайф», и тех, кто этого еще не делает, круг возможных читателей резко сужается. Если учесть, что сам автор неизбежно должен находиться в одной из этих групп, то и написание подобной вещи как таковое является поступком предосудительным.
1
Тим опаздывал, но удержаться не мог и остановился: страсти на набережной бушевали вовсю. Несколько православных священников с оскорбленным видом о чем-то переговаривались, их окружала небольшая толпа, там и сям торчали знамена, хоругви, штандарты, а то и просто шесты с фанерными щитами, наподобие дворницких лопат. Преобладали черные и желтые краски. Верховодил невзрачный мужичок с черепашьим лицом, в очках. Прохожие, ставшие свидетелями его святого гнева, невольно замедляли шаг и в недоумении останавливались. Он буквально бросался на тяжелую безразличную цепь, словно она и только она мешала ему пуститься вплавь, сипел в мегафон, сорвав уже голос совершенно, проклятья и угрозы. В любую секунду он рисковал умереть. Толпа напряженно шумела, иногда кто-то взлаивал, и силы мужичка умножались. В общем, большому, чистенькому теплоходу крупно повезло. Ему нечасто оказывали подобный прием, и пассажиры наслаждались экзотикой. «Евангелисты прибыли, – сообразил Тим. – Миссионеры». Мужичка душили ругательства. Нечистая сила выползла на палубу и, ощущая себя в полной безопасности, с интересом следила за бесплатным спектаклем. Вдруг самый матерый из попов вострубил что-то грозное, и бесновавшуюся моську утянули за рукав в толпу, где она сгинула без следа. Началась служба. «Наш бронепоезд, – пробормотал Тим себе под нос. – Демонстрация мощи, растудыть». На палубе оживленно щебетали, кое-кто прицелился в матушку-Русь объективами фото и видеокамер. Тим очнулся и поспешил прочь, ибо консерваторы уже бросали косые взгляды на его гербалайфный значок. Он не подозревал, что в доме, куда он направлялся, ему приготовили сюрприз.
Теплая компания, поджидавшая Тима, тоже не упустила случая поглазеть на хлеб-соль в честь вражеского десанта. Все, как ни были пьяны, прильнули к окнам, выходившим на набережную. Впрочем, зрелище быстро наскучило, и возобновились разговоры.
– Как вши какие-то, ей-богу! – негодовал Румянцев. – И лезут, и лезут… медом тут намазано, что ли?
– Ну уж и медом, – сказал Осетров. – Нет, не медом… Это все одно к одному. Еще одна шобла легко копируемых лидеров. Очередная разновидность. И у наших лидер нашелся – видал? Тоже нехитрый пример для подражания…
– Тима надо в их компанию…
Толстый Копосов, не однажды оскорбленный бессердечными гербалайфщиками, начал кричать:
– Не говорите мне о нем! Он совсем рехнулся! Он же поехал! Он все время жрет эту дрянь – худеет! Его невозможно слушать, у него изо рта слюна летит! И еще хочет, чтобы его копировали.
– Дурное дело нехитрое…
– Точно, любой дурак слижет. Только нет дураков.
– Чтобы заработать миллион, надо создать религию, – изрек Румянцев, разливая водку. – Кто-то сказал, не помню…
– Чудо, а не религия, – отозвался Осетров. – Все едят, худеют, другие тоже хотят, им продают, все богатеют… Делай с нами, делай как мы…
– Лидеров развелось, однако…
– Социальный заказ, – кивнул Осетров. – Вон, еще один! – он мотнул головой в сторону телевизора. Слегка сомлевший Президент удивленно бурчал что-то не вполне грамотное. – Легко копируемый лидер.
– Куда легче! – Румянцев опрокинул рюмку. – Оп! И вся копия!
…Тем временем Тим, не чуя беды, поднимался по лестнице через две, а то и через три ступеньки. В сей негостеприимный, как в дальнейшем выяснилось, дом его привела оригинальная затея с любовными письмами. Тим выискивал в газетах брачные объявления, помещенные полными, истосковавшимися по любви женщинами («беляночка-пухляночка ждет морячка»), и рассылал им предложения купить продукты «Гербалайф» и похудеть. Торговля не шла. Объявления давались анонимно, и в один прекрасный день Тим нарвался на их общую с Осетровым знакомую – неприлично толстую и нервную особу. Обиженная невеста нажаловалась Осетрову, и тот, облегченно вздохнув, расцвел.
– Попался, – изрек он разнеженно. – Что ж, звони ему и приглашай в гости. Вот по этому адресу. Только обмотай трубку платком, чтоб голос не узнал. Дальше – моя забота…
…Тим остановился перед дверью, прочистил нос, пригладил ладонью волосы, смахнул с пиджака перхоть. После этого глубоко вздохнул, расплылся в бодрой улыбке и позвонил.
Через несколько минут агент, задыхаясь от ярости, вылетел из квартиры и устремился вниз по лестнице. Лютая обида сочилась первыми пока еще скудными, вымученными каплями. «Сука какая!» – изумленно выкашливал Тим. Позади, за дверью, гоготали и рыкали на все лады. Когда вероломный жених добежал до первого этажа, дверь наверху снова распахнулась. Невеста – бородатый пьяный Осетров в подвенечном платье – с восторженным ревом запустила в Тима туго набитым мешком. «1 миллион СКВ» – таково было содержание корявой надписи, украшавшей мешок, но Тим, хорошо зная Осетрова, не рискнул заглядывать внутрь. Он выскочил на набережную и быстро зашагал куда подальше от проклятого дома. Солнечное утро померкло, мир прикинулся майей, и Тим, воплощенный хаос, продвигался, ничуть ему не вредя. Когда же Тим немного остыл, город начал осторожно, с опаской, материализоваться обратно. Гроза прошла стороной. Тим принялся тихонько костерить Городихина, так как именно Городихин соблазнил в свое время Тима столь неблагодарной работенкой. Городихин производил впечатление человека, твердо стоящего на земле. Он, конечно, считался легко копируемым лидером. «Кто хочет изменить свою жизнь? – гремел Городихин со сцены. – Кто считает, что он стоит дороже? Кто хочет узнать, как войти в нашу компанию?» Подмастерья дружно ревели. Ведущая, перебивая Городихина, тыкала в него трясущимся пальцем и вопила: «Этот человек точно знает, что нужно делать и как войти!» Тим, заурядный киномеханик без средств к существованию, остался после презентации и спросил. А потом и вошел.
И сейчас, злой и обиженный, Тим не сознавал, что ноги несут его опять же к Городихину в поисках защиты и справедливости. Спонсор, каким бы ни был прохвостом, оставался спонсором, с которого предстояло еще многое и многое скопировать.
По пути в офис Тиму встретилось множество других легко копируемых лидеров. Таковыми считали себя продавцы канадских игрушечных пианино, несгибаемые мормоны, понурые сайентологи Церкви Хаббарда, бритые солнечные кришнаиты. Евангелисты, пресытившись радушием православных ополченцев, тоже поплевали на руки и взялись за работу. В руках у Тима оказалась тощая брошюрка «Иисус и твой организм». Книжица отправилась в помойку. Тим рассеянно шагал вперед и думал уже о другом: утренние неприятности вызвали к жизни целый поток печальных ассоциаций. Особенно огорчали страшные сны, припомнившиеся вдруг почему-то все сразу. Эти сны превратились в последнее время в настоящее бедствие. Тим и так уже всерьез подумывал бросить работу в кинобудке, потому что здорово устал от созерцания бесконечной вереницы страшилищ и гадов на широком экране. Но к галактическим монстрам все чаще стали примешиваться политические и религиозные деятели, а то и вообще неизвестные, но чем-то неуловимым претендующие на значительность типы, – все это посещало Тима в сновидениях. Тут подоспел и нынешний сон – казалось, забытый, но надо же! вполне жизнеспособный. В этом сне Тим стоял возле памятника Кирову и вручал ему листовку с приглашением отведать напитков «Гербалайф» в коктейль-холле. Сразу после этого Тим увидел себя в прихожей собственной квартиры. «Ты звал меня на ужин», – сообщил ему Каменный гость, перетаптываясь на пороге. Широко улыбаясь, Киров вышиб косяк, шагнул в коридор и протянул ладонь, зеленую от птичьего помета… дальнейшего Тим не помнил.
«Сон-то вещий, с четверга на пятницу», – ужаснулся Тим. Склонный к депрессиям и суевериям, он окончательно раскис. Отцепился значок с призывом «Хочешь быть о’кей – спроси меня, как», и Тим долго, злобно возился с иглой, оттопыривая губу и роняя на пряжку ремня капельки слюны. Мимо прошла неприступного вида девица в длинной зеленой куртке-балахоне. Тим проводил ее взглядом. На спине по-английски было написано: «Сволочь, не спрашивай меня ни о чем».
2
Городихин сидел за столом с видом праведника, смиренно ждущего чуть запаздывающих ангелов с похвальной грамотой от Творца. Назойливый, верткий, в цепкости своей подобный клещу, имел он с последним и какое-то внешнее, скорее ощущаемое, чем распознаваемое глазом сходство. Особая втянутость черт его лица сочеталась с готовностью укусить и насосаться.
В углу, в кресле развалился возмущенный Гия. Отчаянно взмахивая рукой, он подавался вперед и кричал в телефонную трубку:
– Ты жить хочэшь, или нэт? У тэбя палтара сантымэтра злых падкожных шлаков!
Настроение у Тима тотчас улучшилось. Он громко шмыгнул носом и поздоровался с Городихиным за руку.
– Нет проблем, – бодро сообщил Городихин. Этой фразой он пользовался в любой жизненной ситуации. Самый тучный клиент мгновенно умалялся до приличествующих уровню беседы размеров.
Сзади послышались шаги. Дверь отворилась, и в офис вошел еще один работник, Шлема Гросс – и гордость, и головная боль Городихина. По мнению последнего, башка Шлемы была излишне забита всякой ерундой, мешающей процветанию. Впрочем, не всегда: Шлема, всеядный мистик, подписал контракт, как только Городихин убедил его в энергетической ценности питания «Гербалайф»со складов Земли Обетованной. Городихин тогда долго расшаркивался, бегал вокруг коробки с лозой, поминал ни к селу ни к городу католических и православных святых, но Шлема спокойно сожрал все это, не подавился и засучил рукава. Работал он как бешеный.
– В городе появился Иисус Христос, – объявил Шлема, не здороваясь. Он швырнул портфель в угол и, покраснев от натуги, принялся дергать узел галстука.
Гия, мрачнее тучи, встал. Выражением лица он смахивал на героя с обложки книги под названием «Устранитель неприятностей». Было видно, что с целью устранения ему предстоит учинить неприятностей гораздо больше.
– Нэ взял, казел, – пожаловался он и пошел к выходу.
– Слышали? – повторил Шлема. – Иисус Христос в городе.
– Вах! – Гия презрительно дернул плечом, похлопал Шлему по спине и ушел.
– Нет проблем, – автоматически среагировал Городихин и чуть смешался. Он почувствовал, что помянутое Шлемой лицо умалению не подлежит.
– Я видел, – подал голос Тим. – Целый пароход христов. Приплыли делиться опытом.
– Ясненько, – озабоченно вздохнул Городихин, показывая, что он ставит на проблеме крест и хочет перейти к вопросам более важным. Но Шлема думал иначе.
– Все не так просто, – молвил он зловеще и, поджав губы, уставился на Тима. – Я как-никак сумею отличить клоунов от объекта их дурацкого передразнивания.
Тиму не хотелось приступать к работе, и он был рад случаю потрепаться. Он расположился в покинутом Гией кресле и закурил. Городихину не хотелось лезть в эзотерику, это не сулило процветания. Но и говорить с Гроссом как с помешанным тоже не следовало. Стреляный воробей мог оскорбиться, хлопнуть дверью, лишиться таким образом новой порции примеров для легкого копирования и тем в перспективе нанести Городихину ущерб.
– Шлема, – спросил Городихин вкрадчиво, елейным голосом, – а почему ты, собственно, решил, что все обстоит именно так, а не иначе?
– Факты! – Шлема взмахнул руками. – Ты же ценишь факты? Так вот фактов у меня выше крыши.
Городихин нервно почесал щеку.
– Что же это за факты? – осведомился он осторожно.
Шлема терпеливо, с чувством собственного достоинства стал объяснять:
– Человек средних лет, ничего особенного, в пиджачке, ходит по улицам и… – Шлема на миг сделал паузу и загнул первый палец.
– Легко копируемый лидер, – кивнул Городихин, – это несложно, я тоже могу так вот выйти и сказать, что я – Иисус Христос. – Видимо, что-то призрачное, нечто в перспективе вероятное промелькнуло перед мысленным взором Городихина. Глаза его на секунду стали прозрачными. Тим прыснул. Шлема побагровел.
– Ты думаешь, я дурак? – спросил он. – Я не дурак, – Шлема начал торопиться, загибая пальцы. – От него что-то исходит, я стоял совсем близко и почувствовал. На ладонях – следы гвоздей. Но главное, понятно, – чудеса.
– Вот люди работают! – Городихин развернулся к Тиму. – Это лишний раз подтверждает правильность нашего курса. Самое важное – дать людям то, чего они хотят. Если им хочется чудес – обязательно найдется человек, который предложит чудо. А специфика нашей работы в том, что никто не знает, что надо хотеть наш продукт.
Тим снова приуныл.
– С чудесами проще, – промямлил он. – Может, пустить слух, будто продукт заряжен Чумаком… помнишь, на базаре заколдованными дынями торговали?
Шлема наконец взорвался:
– Вы настолько тупы, что даже на прибыль готовы начхать, стоит заговорить о чем-то лично вам непонятном! Черт возьми, да у этого типа альбомы с фотографиями не хуже ваших! Тоже мне – «было брюхо – нету брюха». У него – десятки, сотни исцелений! В глазах рябит! Костыли бросают пачками, а кроме костылей – очки, парики, вставные челюсти, слуховые аппараты! Я уж молчу о снижении веса. Уж про это я и говорить не стану!
Городихин смотрел на Шлему с недоверием.
Читать бесплатно другие книги:
