Квартал. Прохождение Быков Дмитрий

3 октября

Сегодня мы наконец разберемся с группой «Б».

Правду сказать, я не очень люблю эту группу. Это те, у кого «Квартал» получается лучше меня, хотя они не похожи на меня. Они всегда всё делают правильно. Они немного святоши. Они не умеют жить с людьми — иначе бы им тут вообще нечего было делать, — но не считают это своим недостатком. Грубо говоря, это я без чувства вины, то, чем должен был бы стать я, не оглядывайся я постоянно на других людей, и не сравнивай себя с ними, и не пытайся стать, как они.

Все равно ничего не вышло, но многое испортилось, заветрилось, как колбаса.

И я завидую этим людям, но поскольку даже самый чистый образец для меня ничего не значит без чувства вины, без рокового сознания своей неуместности, — я недолюбливаю их, в чем неправ, вероятно.

И все-таки это я придумал «Квартал», поэтому сегодня у них очень простой выбор. Либо они становятся как все, то есть переходят из группы «Б» в группу «Все», либо до свидания. Они и так уже достаточно усовершенствовались. Те из них, кто сегодня соскочит, получат половину той суммы, которую получат несоскочившие, дошедшие со мной до конца.

Тест очень простой. И решаю не я, а объективные законы.

Возьмите свой Финансовый Индекс.

Умножьте на ГРУ, то есть Грибной Рейтинг Удачи.

Умножьте на Индекс Активности.

Разделите на Индекс Исчерпанности.

Умножьте на Процент Прожитого.

Все это у вас должно быть записано на отдельном листочке, это ваш паспорт «Квартала». Группы «А» тоже касается. Вообще надо всегда иметь эти цифры под рукой. Будете знакомиться с другими проходящими — сможете посмотреть, сличить. Если хотя бы две цифры совпадают, можете жениться, несмотря на тождество полов или различие возрастов.

Умножьте на Час Уязвимости.

Разделите на 2.

Подсчитайте сумму цифр.

Если эта сумма делится на 3, поздравляю, вы идете дальше, благополучно влившись в общий, небольшой, но сплоченный отряд.

Если не делится — до свидания, через месяц ждите денег.

Остальным проделать все то же самое, то есть множить, делить, подсчитывать и т. д.

Это ваш Окончательный результат.

Запишите его в Паспорт «Квартала».

Больше считать ничего не будем.

Это та цифра — точней, сумма цифр, — которая будет стоять у вас в дипломе о прохождении «Квартала».

Впишите ее туда самостоятельно, диплом помещен на соседней странице.

Дальше начинается собственно путь, последняя ступень.

4 октября

Сегодня мы идем в ту точку «Квартала», где прежде не были. Или по крайней мере предпочитали не бывать.

В моем случае это местность между бывшим детским садом, в котором потом — видимо, по недостатку детей, — ютился народный суд, а сейчас — какой-то банк; с одной стороны эта огороженная территория с довольно-таки запущенной растительностью примыкала к китайскому посольству, с другой — к гаражам ближайшего жилого дома, и там же была голубятня — я еще застал голубятни. Сейчас, кажется, их в Москве вообще нет. Что сейчас в этом здании — понятия не имею: какое-то учреждение, никому абсолютно не нужное. Детских садов у нас в квартале было три, и ни одного теперь нет: в одном — банк, в другом — подразделение городского хозяйства, а там, где был детский дом, за большим белым забором, — теперь то ли пустырь с остатками сгоревшего дома, то ли строительство какого-то опять же банка. Странно, что во времена точечной застройки туда не воткнули ничего элитного, но, видимо, банк перехватил участок, только это какой-то очень особенный банк, контролирующий все остальные, связанный с самыми страшными сущностями. Возможно, они там и заседают, в руинах сгоревшего детдома. И почему-то мне кажется — на уровне чисто интуитивном, — что эти люди еще как-то связаны со спортом. Однажды при мне на эту территорию зашел мужик при полном костюме с галстуком — и в кроссовках; кроссовки у них — вероятно, опознавательный знак, униформа слуг ада. Мне кажется, все их отношения с покровительствующим им верховным дьяволом — нечто вроде отношений юниоров с тренером: этот Петрович им отец, он суров, немногословен, он первым приобщает их к ужасному. Стайки таких юниоров и их немногословных тренеров я видел в детстве у нас на Ленинских горах, они там учились кататься с трамплина, сначала с малого, уже не действующего (сколько раз я на него лазил!), потом с большого. И во всех этих структурах мне видится что-то спортивное, и еще с ними дружат эстрадные артисты. Весь их бизнес, главные их занятия представляются мне как спортивно-оздоровительная баня при участии мафии и приглашенных эстрадных звезд, они там парятся и трут. Вы замечали, как едят спортсмены? Они едят необыкновенно сосредоточенно, целиком отдаваясь процессу усвоения пищи: эта калория пойдет на косую мышцу, которую он как раз сейчас будет раскачивать, а эта — на ягодичную, она тоже нужна. Тренер жует зло, перемалывая еду челюстями: его время прошло, он это чувствует. Попса ест грязно, жирно. Мафия не ест, она бережет здоровье, так — яблочки, сухофрукты, вода без газа.

И вот там, где был детсад, потом нарсуд, а теперь какой-то мосдеп, — есть неогороженный угол, куда можно проникнуть и постоять.

Дом, который рядом, всегда очень нравился мне. Это кирпичный хрущевский дом года, наверное, шестьдесят третьего. В одном окне — я часто проходил мимо из магазина, как Слим, — мальчик клеил сборные модели, всякий раз разные, все более сложные. А из другого окна все время доносилась музыка — там девочка ее разучивала. И это был для меня образ рая.

Но в этот сад я никогда не заходил, да и какой там сад? Выломанная бетонная ограда, а внутри — клок жалкой природы, безымянные деревья, несколько ясеней, свалена какая-то ржавчина и битый кирпич. И ни у кого не дойдут руки сделать там детский городок или мало ли что. Но мне всегда казалось, что эта местность уже имеет смысл, что она портал, пограничье и через нее я могу попасть туда, откуда никогда не вернусь — на бесконечно далекую звезду или в государственное учреждение, откуда нет выхода. И сейчас я пойду туда в первый раз.

С собой надо захватить Вещь размером с пачку сигарет и оставить ее там навсегда.

Интересно, что этот кусок сада совершенно не изменился: те же ясени, вывороченный бетонный кусок забора, кирпич и ржавчина; а вот дом напротив очень изменился — там не играют гамм, а в комнате когдатошнего мальчика с моделями царит запустение. Скорее всего, он тоже уехал. На подоконнике — свернутые, пожелтевшие трубки ватмана и стопки книг. Наверное, с помощью всего этого он надеялся спасти мир.

Но странный покой исходит из этого места. А я еще и вечером туда пошел, синим московским вечером, осенним до невозможности. И меня как будто засасывает туда, что-то мне обещает, что там покой, и счастье, и Версаль, то есть зеленые сады, подсвеченные фонарями, на черном ночном фоне. И соловей, как на рубашке старых карт, пахнущих бабушкиным комодом — старыми духами и бельем, и там еще хранилась лиловая пудреница. Но ничего подобного — ни моего любимого черно-зеленого сочетания, как в моей любимой древней компьютерной игре H₂O, попавшейся мне в каком-то сборнике и ни разу с тех пор не встречавшейся, ни сада, ни соловья — там нет, конечно. Там заглатывающий мосдеп или канцелярские призраки бывшего суда, и дождевой шелест никого не должен обманывать.

Вот куда меня пытались затащить, и это уже в полушаге от окончательного прохождения. Правильно я делал, что туда не ходил. Не ходил я туда — и не надо.

И от дома, который я любил, осталось непонятно что.

Нет, нечего мне здесь делать. Совсем я уже не здесь.

Кладем на землю Вещь размером с пачку сигарет и забираем взамен еще один артефакт, а именно осколок битого кирпича.

Это должна быть любая вещь, которая символизирует это место, обозначает его наилучшим образом. Вот и берите. Домой не вносите ни в коем случае. Выбросьте около дома и обменяйте на лист с ближайшего дерева. Лист засушите на память о том, как вас не засосало.

5 октября

Но вообще, может, все еще и обойдется, несмотря на усиливающееся давление со всех сторон, ухудшающееся самочувствие и естественное сопротивление среды. Сегодня нам надо избавиться от Вещи, которая не принадлежит вам по праву, — взятая из библиотеки, да так и не возвращенная книга, например, — и сразу же купить Предпоследний артефакт, который мы, в свою очередь, обменяем потом на последний, концентрирующий в себе итог нашего пути. То есть символический обмен.

Выходим на ту улицу Квартала, где с вами обязательно произойдет что-то важное, скорее хорошее. Некоторое время дежурим там. Время может быть любое, но лучше вечером.

Проникаемся, проникаемся чувством, что именно здесь и случится что-то самое главное. Подходим к пяти прохожим по очереди: «Вот тут лежало. Это не вы потеряли?»

Скорее всего вам будут отвечать: нет, не мы.

«А вам не нужно?»

Дайте посмотреть. Нет, не нужно.

Если после пятого прохожего избавиться от артефакта не удается, предлагаем продать.

— Вот, у меня тут вещь. Вы не купите? Очень нужно.

Пять попыток. Ничего, ничего, терпите. Вам ведь ничто не угрожает на самом деле, никто вас даже в дурдом не сдаст. А избавиться от этой вещи нужно, очень нужно, причем только путем ее передачи. Так вы избавитесь от всего в жизни, что вам не принадлежит, от всего, что ее отягощает. Не берут? Не покупают? Странно. На последних ступенях «Квартала» сила вашего убеждения должна дорасти до того, что купят. По крайней мере спросят о цене.

Ну, и вещь должна быть не совсем бросовая. Что-нибудь из хозяйских безделушек в съемной квартире, граммофонная пластинка, купленная в антикварном магазине (все купленное в антикварном магазине принадлежит вам не по праву, запомните это), монетка, которую вы нашли (а кто-то потерял).

Спокойнее, без суеты. Это ваше место, ваша точка, с вами непременно что-то важное тут случится, вы всегда это чувствовали.

О! Четвертым прохожим скорее всего окажется девушка. И ей будет интересно, и она купит.

Не берут? Ну, тогда уж я не знаю. Тогда последнее средство.

Ловим гуляющего ребенка, предварительно услышав, как называют его товарищи по играм.

— Леша! (допустим) Передай, пожалуйста, папе, когда домой пойдешь. Он знает.

(— У меня нет папы.)

— Ну, тогда дедушке.

(— И дедушки нет.)

Что ты будешь делать! Их много таких сейчас, одни женщины воспитывают, потому что им деваться некуда. Зачем плодить детей, когда себя-то не знаешь, куда девать?

— Ну, тогда любому из старших. Они в курсе.

(— А вы кто, дядя?)

— Я мамин друг. Она знает.

Быстро исчезайте.

Затем на все деньги, которые есть в кармане — не в кошельке! Имею в виду только высыпавшуюся мелочь! — покупаем в ближайшем киоске предмет, на который этих денег хватит.

Это и есть Предпоследний артефакт.

Дома берем первую попавшуюся книжку, открываем в любом месте и читаем последнюю строчку на правой странице.

В моем случае это «Всем — всё» (из биографической хроники Маяковского).

Я на совершенно верном пути, товарищи. Вот именно, всем — всё. Себе — только то, что приобретено в результате символического обмена, в бодрийяровском смысле, а не хотите в бодрийяровском — в каком угодно смысле. Бодрийяровский смысл — скорей всего, оксюморон. Он был славный малый, конечно, похожий на старого плотника Джузеппе Сизый Нос, но всякий раз, как я его читаю, у меня такое чувство, что хитрый хохол из села Бодрый Яр пытается мне втюхать старую кобылу, следка поддутую изнутри, как я только что пытался втюхать кому попало символическую, но бесполезную вещь.

Символический обмен и есть обмен такими вещами, это скрытый сюжет нашей книги, а что там имел в виду Бодрийяр — его личное дело. Он «Квартала» не проходил, нам с ним неинтересно.

6 октября

В 18 часов вечера, ни часом позже, берем Предпоследний артефакт. Выходим на ту улицу Квартала, где дети катаются с ледяной горки. Поднимаемся на горку. На ее вершине оставляем Предпоследний артефакт (скорей всего, это пачка сигарет либо бутылка фруктовой воды, в крайнем случае коробка спичек).

Съезжаем с ледяной (деревянной, насыпной) горки на заднице. Сбегать не разрешается. Съезжаем.

Внизу читаем любое стихотворение, которое помним наизусть. Читаем вполголоса, но вслух. Первое, которое приходит в голову, пусть даже это песня Стаса Михайлова.

Ищем Последний артефакт. Это будет вещь, которая останется с нами до конца прохождения. И она где-то здесь, рядом с горкой. Я знаю. Это может быть потерянная варежка, забытая лопатка, монета. Ищем вещь, непременно рукотворную. Ветка, лист, травинка — не подходят. Пусть хоть обрывок провода, но антропный.

Берем, уносим домой, подробно характеризуем эту вещь.

Если это забытая игрушка (варежка, иной предмет одежды) — наше истинное признание заключается в том, чтобы активно помогать ближнему, и именно этому надо посвятить большую часть времени после «Квартала». Это же принесет и деньги.

Если это провод, проволока, металлический прут неясного назначения — вам следует работать в области связи или религии.

Если это старый журнал или забытая книга, вам не следует работать в сфере искусства, потому что хорошую вещь не забудут. Любая сфера, только не искусство. Да в нем вообще лучше не работать, если только вы не чувствуете себя гением.

Если это обломок кирпича, кафеля, другого рукотворного камня — ваша будущая деятельность связана с разрушением, деструкцией, разбором завалов.

Если это осколок стекла, вам стоит заняться медициной. Не спрашивайте почему, это мое дело, а не ваше.

Если это монета, вам следует путешествовать. Чего работать — деньги и так липнут.

А если это рукотворный предмет неясного назначения, вроде крепежной детали или ключа от непонятно какой двери, — поздравляю вас, вы из тех, кто может делать что угодно: он уже совпадает с миром, попал в его ноту, угадал его мелодию.

Перепечатайте на компьютере следующий текст.

Каждый вечер — за исключением тех, когда бывал пьян или возвращался с работы слишком поздно, — Клоков приходил выгуливать собак.

Он давно жил в другом доме, с другой семьей, — специально устроившись неподалеку, чтобы чаще видеться с прежней; но бывшей жене, кажется, в тягость были эти визиты, у нее кто-то был, о чем она не говорила прямо, но Клоков замечал всё новые и новые вещи в доме — они явно принадлежали новому посетителю, постепенно превращавшемуся в обитателя. Сын здоровался и опять уходил к себе в комнату, где ему давно уже было интересней, чем с Клоковым; пару раз Клоков заставал у него в гостях девушку. В новой клоковской жизни тоже не всё ладилось — как он понимал, именно потому, что продолжались эти визиты в прежнюю семью; но странное чувство долга, вроде собачьего, заставляло его выгуливать собак, которых он ненавидел. Большую часть года в той стране было холодно, и, если бы к общему чувству вины перед семьей примешивалось еще чувство, что жена или сын вдобавок ко всему холодным вечером гуляют с собаками, Клоков не смог бы наслаждаться и тем хрупким душевным миром, который установился у него в душе после начала новой жизни.

Он ненавидел собак, правду сказать, и не мог понять, как жил когда-то в этом доме, в этой квартире, где все было теперь не по нему; собак он ненавидел еще и потому, что у них был отвратительный характер — обе они были дворняги с незначительной аристократической примесью, в одном случае лабрадор, в другом — золотистый ретривер, и это было куда более плебейским вариантом, чем простое и честное дворняжничество. Одна собака была агрессивна, сильна и хамовата, но перед Клоковым заискивала и всячески подлизывалась; другая имела вид совершенно шакалий, но при этом такую жалобную морду с аристократически удлиненными глазами, с выражением, как у девушки из обедневшего рода — одновременно жадным и жалким, — что Клоков на нее злился особенно сильно. Беспримесная ненависть была бы чище, а тут она постоянно сопровождалась жалостью, и вместе они давали такое безысходное, тоскливое раздражение, что Клоков еле удерживался, чтобы не пнуть собаку, и непременно пнул бы себя, встреться он себе по дороге.

Собак никто никогда не воспитывал, и потому они кидались на всех встречных, в особенности гастарбайтеров, — хорошо, если лаяли, а иногда попросту бросались на них так, что Клоков с трудом удерживался на ногах; в их генах было нечто помоечное, они никогда не наедались, хотя их прилично кормили, — и потому они вечно норовили порыться в помойке, выкопать из мусора упаковку от нарезки, а под окнами дома им почему-то непременно попадались грязные кости (кто их выбрасывал?), и собаки принимались отвратительно хрустеть. Отучить их от этого было невозможно. По двору все время ездили машины — ближе к полуночи хозяева жизни возвращались из злачных мест, — и собаки лезли под колеса, а водители орали на Клокова. Выгуливать собак приходилось по очереди, потому что мирно гулять вместе они не могли. Этот ежевечерний ритуал, двадцатиминутка ненависти в любую погоду, совершенно изводил Клокова, и он искал любой предлог, чтобы не выгуливать собак. Раньше, когда он жил в прежней семье и даже любил ее, понятия не имея о том, что ему нужно в действительности, — прогулка с собаками, в особенности вечерняя, была почти праздником, отдохновением, но теперь в ней было отвратительно всё, как отвратительна старая кость, как мерзок бульонный запах на этаже, как гнусны взгляды соседки, изучавшей Клокова со странным злорадством. В ее глазах он был погибший человек, и ей страшно нравилось, что он так зол. Говорить дома было не о чем. Клоков смотрел на мебель, книги, письменный стол — и поверить не мог, что все это принадлежало ему; он торопливо убегал — и знал, что на следующий день явится опять, не в силах оборвать последнюю нитку, связывавшую его с чужой жизнью и прежней своей оболочкой.

И никак он не мог ответить на главный вопрос человеческого существования: что в большей степени сделало бы его человеком — соблюдение этого гнусного ритуала или освободительный, победоносный отказ от него?

УПРАЖНЕНИЕ ПО ТЕКСТУ:

Ответьте на главный вопрос человеческого существования.

7 октября

Сегодня день рождения моего любимого поэта, и мы просто поем его песню, просто поем, любую, но мне хотелось бы вот эту.

Выходим на балкон, поем громко, чтобы хоть кто-нибудь слышал. Мелодия сложна, даже, я бы сказал, прихотлива, легко раздобывается в Интернете, воспроизводится не так легко, но все же. В этой песне именно то соотношение здравомыслия и безумия, которое является ключом ко всему на свете. В мироздании примерно такое же соотношение.

Не хотите эту — можете спеть другую. От любой в жилы наши и мускулы вливается сила — та сила, что всегда наступает от совпадения нашего ритма с ритмом мира.

Людей, говорящих тут о наивности, романтике и отрыве от реальности, просят заткнуться, чтобы не позориться. Вот то, что можем мы противопоставить всему, что ненавидим в жизни: не добро, но яркость. Ночь, огни пароходов, гром волны в ущелье. Это не имеет отношения к добру, но совершенно убийственно для зла.

Если нам нравится звучание нашего голоса с балкона в сыром осеннем воздухе, можем спеть еще раз — плевать на соседей, нам ничего хорошего не сделали эти соседи.

8 октября

Сегодня мы обходим по периметру весь Квартал и замечаем странную вещь.

В нем все поменялось, все точки переехали.

Место, где приходили лучшие мысли, стало местом любви. Точка неприятностей стала точкой, где случится важное. Горка стала местом добрых чувств, а опасность теперь вообще чувствуется все время.

Заметили?

Это потому, что мы изжили, преодолели «Квартал», он стал теперь местом других чувств и ассоциаций, и все в нем как бы говорит там: ты слишком тут задержался, делать здесь тебе больше нечего, ты получил стартовый толчок, и теперь тебя ждут совершенно другие пространства. И отжимаешься ты тоже гораздо лучше.

Это не значит, что тебе здесь больше не рады. Но теперь тебе надо искать другой «Квартал».

Прощаемся с прежними местами и чувствуем, что ничего не чувствуем. Как это правильно, как хорошо мы собой распорядились. Зато небо — о, с небом все прекрасно. В нем мы угадываем теперь удивительно ясные сигналы, и заметьте, как сегодня светло и ясно, какие большие белые облака плывут над нами.

Но что-то нас томит, что-то нехорошо. Тревожно.

Невозможно понять, в чем дело. Вероятно, так всегда бывает при переходе на новый этап.

Но что-то нам подсказывает: нет, мы не перешли на новый этап. Старый мы утратили, а к новому еще не пришли.

Слишком все легко, вот что. Слишком просто нам это казалось. А надо решительней, надо уничтожить все, что нас еще здесь держит. А пока мы зависли в межеумочном пространстве и не знаем, что такого с нами произошло. Да, мы выпали из множества ложных зависимостей и отягощающих связей, и в нашем родном квартале, где мы живем, нам уже не место. Но сами-то мы прежние, и что-то очень важное с нами еще не случилось — надо бы понять что.

Но я еще не могу. Я просто чувствую, что на этом берегу делать уже нечего, а на другом меня еще не примут. И я не знаю, что надо сделать.

У меня был такой сон: я сижу в сквере на скамейке, здесь, в «Квартале». Мне вообще часто снится «Квартал». Я умер, и вот решается моя судьба. У меня есть последний час, на который меня отпустили, чтобы я здесь что-то исправил. Снег идет, но медленный, он поблескивает в луче фонаря. Куда мне пойти? Я бегу в дом, где жила возлюбленная. Я виноват перед ней, это надо как-то исправить. Подъезжает троллейбус, я вспрыгиваю туда, меня все видят, и все на меня смотрят без особенной надежды, как бы говоря: попробуй, конечно, но ничего не получится. И действительно, я бегу к ее подъезду, а дверь заперта. (При этом я помню, что сейчас этот дом снесен, его нет, но ведь и я в некотором смысле снесен.)

Хорошо, я бегу к друзьям, но они заняты собой, у них свой, посторонний разговор, в котором я ничего изменить не могу. Дома еще какой-то посторонний мужчина, друг с женой спорят о нем, а он молчит. Жена подчеркивает, что это друг дома, и настаивает, чтобы он жил с ними. Муж пытается ей объяснить, что это нельзя, но рациональных аргументов нет. Их действительно нет, если вдуматься, во сне я это хорошо понимаю. Я ухожу. Куда теперь?

Теперь мне надо к женщине, которую я не любил, но она любила и всегда выручала меня. Я должен, вероятно, как-то исправить это, искупить вину перед ней, но я прибегаю, а там другой человек, она теперь лечит и спасает его. Если хочу, я могу остаться тут, на кушетке. Вдруг мне с ужасной ясностью приходит в голову мысль: мир всегда смотрел мимо меня. И на меня поэтому всегда так сильно действовали женщины не то чтобы роковые, но странные, с блуждающими, плавающими глазами. Глядящие как бы мимо меня на что-то главное.

Меня не устраивает это главное, вот в чем дело.

И я остаюсь в сквере, и снег начинает идти все гуще. Не буду я исправлять свою участь, меня устраивает моя участь. Я все равно не понравлюсь тому, что тут главное, — даже добрым женщинам, которые жалели меня.

И вдруг, по тихой улыбке сквера и снега, я понимаю, что сделал именно то самое, что и не надо ничего исправлять, а надо…

С этим чувством возвращаемся домой, пьем крепкий чай, лучше с травами.

9 октября

Сегодня мы разбираемся со своим внутренним миром, точнее, с теми его аспектами, которые мы еще не успели настроить на счастье и гармонию. Как при дефрагментации диска обязательно остаются красные квадратики, то есть куски неубираемых программ и прочие неисправимые ошибки, — так и при настройке нашего организма на деньги и блаженство обязательно остаются неудаленные воспоминания, опасные комплексы и мучительные опасения. С ними мы сегодня разберемся, а проще говоря, мы их ломаем.

Но ведь концентрация прожитой жизни — она здесь, в нашем доме. Воплощения всех комплексов и обид — тоже здесь. Все досталось нам ценой унижения, обмана, отказа от собственного «Я». Ломаем все это. Не всё подряд, а по сложной схеме, приводящей нас к окончательному раскрепощению и высшему совершенству.

Только без злости. Все это следует проделывать с холодной головой и полным осознанием происходящего. Это труднее, но так надо. Крушить в ярости легко, бесстрастно уничтожать — совсем другое дело. Мы не должны вымещать на вещах свою злобу, наша задача — сделать так, чтобы ничего этого просто больше не было.

Осмотрите комнату. Первое, на чем задержится ваш взгляд — что это? О чем вы подумали? Я, например, вижу диванную подушку. Я тогда страшно поругался с одной подругой, неважно, из-за чего, важно, что она была неправа. А когда она бывала неправа, то могла наговорить ужасных вещей — чтобы градус гнева как-то скрыл эту неправоту. Я хлопнул дверью, и ушел, и занимался весь день своими делами, а на обратном пути купил себе эту подушку, довольно милую, но не подходящую ни к чему в доме. Зачем я это сделал? Наверное, потому что мне было стыдно, что я это все терплю. Мне не хватало решимости, но я убеждал себя, что мне хватает рассудительности — это был, конечно, самообман, и в глубине души я все прекрасно понимал. И вот я совершил решительный поступок: купил себе эту ненужную вещь, непонятно зачем, я же никогда не любил лежать на диване, зато она любила, и я почему-то подумал, что, если у меня будет подушка… Короче, я принес ее домой, а подруга после этого довольно скоро исчезла из моей жизни, и слава Богу, наверное, но я-то для этого не сделал решительно ничего, нельзя же, в самом деле, считать подушку. Итак, подушка — это моя трусость, моя привычка заменять решение проблемы чем угодно. Я беру ножницы и терзаю ее — набивка уже вся скомкалась и выглядит отвратительно: так выглядит трусость, если долго лежит внутри.

Следующий на очереди — книжный шкаф. Я его заказал через Интернет, и он приехал разобранным — десяток картонных коробок, коробочек, пакетиков со странными деталями внутри. И я не смог его собрать. Там были какие-то дощечки, болтики, гайки, какие-то гвоздики, странные железные штуки и плохо пропечатанная инструкция с такими рекомендациями, что «Квартал» отдыхает: приложите горизонталь Д между вертикалями А и К и удерживайте на весу, затем установите направляющие Ж под обозначенным углом и закрепите креплениями В. Стоит ли говорить, что невозможно было понять, где А, где В и где обозначенный угол? Я провозился с ним всю ночь и на следующий день, злой и невыспавшийся, обидел хорошего человека. Мне было стыдно, но я позвонил знакомому и попросил помощи. Вы, наверное, подумали, что шкаф — это стыд? Нет, до стыда мы дойдем позже. Знакомый приехал с ящиком инструментов и таким спесивым выражением лица, что я чуть не захлопнул перед ним дверь, только вот шкаф-то все равно был нужен. Но и у него ничего не получилось: он смог найти угол и даже приложить направляющие Ж, но горизонталь Д никак не совпадала с вертикалью А, а вертикаль К вообще ни к чему не подходила. Он уехал, а я испытал такое низенькое злорадство, такое удовлетворение! Приятное чувство, но разъедающее изнутри — неужели я такое ничтожество, неужели мне всегда необходимо посадить кого-то в лужу, чтобы почувствовать себя человеком? Я вызвал сборщика из магазина. Пока он ловко собирал шкаф, я все смотрел на него и понимал, насколько он хуже меня, что он не знает того, что знаю я, что его никогда не полюбят женщины, которые любят меня, а тех, кто любит его, я бы к себе не подпустил на выстрел, и все, на что он способен — собрать сраный шкаф, который уже сделали до него настоящие умельцы. Итак, шкаф — мое высокомерие, которое не раз отравляло жизнь мне и окружающим. Я выкидываю из него все книги. Прямо на пол, чтобы они рвались в падении, роняли страницы — книги тоже моя боль: те, которые написаны хорошо, вызывают во мне зависть, а которые плохо — гнев. Сейчас я буду пинать их ногами, топтать, отбрасывать, чтобы не мешали. Я никогда не понимал этого «Книга твой друг, береги книгу»: книга — это просто бумага, и что там беречь? Когда проход расчищен, я беру молоток и монтировку и крушу шкаф. Надеюсь, что вы делаете то же самое.

На обоях возле выключателя у меня записано несколько телефонов. Если у вас тоже так — рвите обои. Это лишние связи — нужные телефоны должны быть записаны в нормальном месте, а ненужных быть не должно. Это страх одиночества, желание любой ценой окружить себя людьми, какими угодно, только чтобы были.

Давайте дальше сами. За этим столом вы сидели, когда лепетали в трубку мольбы и извинения? В эту трубку лепетали? Швыряем телефон в стену, уничтожаем стол. Можно лупить по нему стулом — ведь и стул тоже свидетель ваших бесконечных унижений. Пока не останутся щепки. Этими шторами вы стыдливо загораживаетесь от мира? В клочья шторы.

Вы думаете, что я шучу? А я ведь уже сижу среди обломков и неплохо себя чувствую, а впереди еще столько всего. Вот эта кровать — я уж рассказывать не буду, если хотите, можете пофантазировать, а лучше припомните-ка, что у вас самих связано с кроватью, — и вперед.

А вот вешалка в коридоре — это как раз мой стыд: я же обещал, что мы до него дойдем. Она увешана одеждой так, что не видно стены: как будто одеждой я хочу прикрыть собственную незначительность, как будто в новом красивом пальто я стану лучше, и меня, может быть, примут за своего, за хорошо одетого удачливого спокойного человека, как будто енотовая шапка дополнит мою голову, такую умную, — прости меня, енот, бедный мой, пушистый зверь! — и тогда наконец внутреннее содержание моей головы привлечет кого-то. Как будто я стану красивее; то есть без одежды я, значит, недостаточно красив, и мне все время надо чем-то маскировать свое уродство, чем-то действительно красивым, добротным, из тонкой английской шерсти — и тогда будет не стыдно. Я и вешалку эту купил, когда старая перестала вмещать свидетельства моего стыда. Но теперь — прощай! Я срываю одежду, ломаю вешалку, одежду — под ножницы. Режьте и вы, не жалейте — если жалеть, то зачем вообще всё?

Я думаю, вы уже поняли принцип, и в комнате скоро ничего не останется. Идите на кухню — там одна посуда чего стоит! Рюмки, тарелки, ложечки-хуежечки, вилочки-хуилочки — всё, чтобы жрать красиво. Самим не противно? Как будто еда от этого станет вкуснее. Впрочем, я вам не навязываю своих ассоциаций, я уверен, что у вас в душе адок почище моего, так что вы справитесь. К концу задания ваша квартира будет готова к съемкам постапокалиптического малобюджетного кино — кстати, почему бы и нет? Но главное — внутри вас не останется ничего лишнего, надо будет только прибраться, как в квартире, так и в душе: вытащить обломки и обрывки на помойку, подмести пол (вы же не сломали швабру? Или она тоже была свидетелем ваших унижений? Тогда купите веник) и протереть его влажной тряпкой. Ничего лишнего нет. Ни-че-го. Вот теперь старый мир разрушен до основанья, и наступает благословенное «а затем».

Если вы живете не один, делайте все это, когда дома никого нет. Если дома всегда кто-то есть, делайте это тихо — иначе вам просто не позволят, и будет обидно выбыть из-за непонимающих родственников. Если вы на съемной квартире, не страшно — когда у вас будут деньги, вы купите хозяину все новое, а лучше подарите ему «Квартал», и он тогда слова вам не скажет.

Сегодня можно не отжиматься.

10 октября

Дорогие друзья, товарищи, братья и сестры! Что-то пошло не так, совсем-совсем не так. Собственно, я это чувствовал, и вы чувствовали. Не так и не туда. Мы не виноваты, но просто мир оказался в какой-то момент сильнее. Мы всё делали правильно, но перестали быть совместимы с обстановкой. Я же предупреждал. Нам надо бежать.

Не совсем, не окончательно — мы, может, потом вернемся. Но, оказывается, в каждом прохождении «Квартала» рано или поздно наступает момент, когда надо бежать. Если такого момента не наступает, мы проходим неправильно, половинчато.

Короче, надо бежать.

Сегодня бежать еще нельзя, а то они почувствуют, что мы всё поняли. У них все главное запланировано на послезавтра. А послезавтра нас здесь уже нет.

Билет на поезд купим в последний момент. Намечаем маршрут. Ехать надо к морю. Почему? А помните слово, которое мы составляли из двух англоязычных имен? Это была подсказка. Я знал, что к морю. Только в море можно сейчас спастись, только оно примет в себя весь заряд счастья и общей ненависти, который мы в себе несем. Даже если в городе есть море, нам надо уехать к другому морю. Я поеду к Черному, а вы как знаете. Но мы уезжаем к морю. Вырабатываем маршрут. Ровно в полночь едем на вокзал, в круглосуточную кассу. В полночь они нас не видят.

Покупаем билет.

11 октября

Отпрашиваемся с работы. А они не отпускают. Они говорят, вы и так в последнее время…

Что я в последнее время?

Отводят глаза.

Часто пропускаете, и вообще на вас жалуются.

Кто жалуется?

Ученики. Коллеги. Мастер цеха. Нужное подчеркнуть. Они говорят, что вы не тем заняты, не прислушиваетесь к доброжелательной критике, недостаточно сосредоточены. Вообще вас не узнать.

Показываете диплом о прохождении «Квартала».

А что это у вас за результат?

Нормальный результат. Хороший, высокий результат.

Нет, мы не можем вас отпустить. Или увольняйтесь.

Я могу уволиться, но вам будет хуже. У меня скоро будет такой прилив сил и вообще такая удача, что более ценного работника у вас здесь не будет.

Все это очень хорошо, но вам надо решать: или вы уезжаете, и тогда мы расстаемся, или вы продолжаете работать, и тогда ваша удача, или что у вас там, приходит к вам сюда.

Но я должен уехать, поймите. Всего на несколько дней.

Я все вам сказала, мы не можем позволить себе долгих дискуссий, здесь люди работают, а не дискутируют.

Хорошо, пускай они работают без меня.

Это худший вариант. Но есть другой.

Есть вариант, при котором отпускают. И это как-то даже обидно.

Совсем мы им не нужны.

Собираемся. То есть как собираемся? Вещей с собой не берем. Семье ничего не объясняем. Командировка. Врем что хотим.

Кое-что надо объяснить только в одном случае: если мы не женаты, но есть девушка (или не замужем, но есть юноша), который(ая) нам важен(на), которого(ую) жаль бросить просто так.

Звоним.

Скажи, если бы я вдруг исчез(ла) совсем, ты бы заметил(а)?

Он(а) думает, что мы шутим.

Ну хорошо, а если на три дня?

(Что случилось?)

Понимаешь, мне надо срочно исчезнуть. Лечь на дно. Не задавай вопросов.

(Мы можем поехать вместе?)

Мы никуда не можем поехать вместе, и вообще я никуда не еду. Просто пойми и три дня не рыпайся. Это как с лягушачьей кожей. Не жги лягушачью кожу, и всё будет как надо.

(Устал(а) я от всех этих загадок.)

Ну и отлично.

(Да погоди!)

Не надо годить. Устал(а), я все понимаю. Я тоже устал(а).

(Нет, но ты можешь хотя бы объяснить…)

Потом-потом. Всё. Пока.

Отрубаемся.

Если честно, так даже лучше. Теперь вам понятно, чего нам не хватало?

Рвать, рвать.

12 октября

Ну вот, едем.

Едем-едем-едем, никто нас не догонит. Никто в принципе не должен нас догнать. Ведь мы, см. выше, никому ничего не говорили.

Плацкарта — прекрасно. Конечно, носки. Даже, можно сказать, НОСКИ. Но зато полная безопасность, никто за нами сюда не последует, дураков нет. На всякий случай мы пристально осматриваемся. Проходим вагон из конца в конец. Полиция. Это не за нами? Нет, не смотрят. А вон тот, с бородой? Он смотрит. Но он не за нами. Сейчас начнет жрать. Точно не за нами. Берем стакан чаю. Должны дать. Возвращаемся на свою полку и слушаем разговор.

РАЗГОВОР ПЕРВЫЙ

— Поезд пять минут всего стоял. Он был еще теплый. То есть он, значит, умер ровно в эти пять минут. Но я ничего не подавала никуда, никаких исков. Проводник скорую вызвал, скорая приехала, а они уже уехали. Его оставили прямо там. Прямо на станции оставили. Багаж оставили, всё. Я к машинисту потом подошла. Я говорю: если вы знали, то как вы смели?! А он говорит: если я знал, то что? Я должен был дальше его везти? Я говорю: но вы же видели. Ночь, пустая станция. Он говорит: что, я должен был ждать? Я говорю: не знаю, что вы были должны. Но так же нельзя, что один на перроне лежит и скорую ждет. Вы, может, если бы не выложили, то он бы жил. Но я не стала подавать, ничего. Уже чего подавать? И мать моя потом тоже говорит: если бы ты подала, его бы пинком под зад и к чертовой матери. (Смеется.) Но не вернешь же, верно? Что подавать? И вся моя жизнь была такая. Потом этот приехал, говорит: я освободился. Я говорю: и что, если ты освободился? Я должна теперь с тобой халабуду танцевать? Карамболина-карамболета? Ты всё знал, ты знал, куда ехал. Тут после тебя такое осталось, что трое разгребали. Будем здоровы. Он говорит: но ведь трактор же был отдельно! Я говорю: что трактор? Что мне твой трактор? Ты не за трактор попал, а ты за то попал, что человеческое отношение надо иметь! Но я не подавала, ни тогда не подавала, ни потом. Он уехал тогда в Туру, там женщина была у него в Туре. Нижняя Тура, жопа мира. Но если ты мне скажешь — вот я тебя не знаю, но я вижу, что ты человек, я всегда вижу, когда человек, и если ты мне скажешь — пойди за мной на край света! — то я скажу тебе: нет. Я ни туда не пойду и ни сюда. Я и машинисту так сказала: я никуда не пойду. Гора Магомету делает что? Она говорит ему: я никуда не пойду. И вся жизнь моя такая была. Нижняя жопа мира.

Восстановите смысл сказанного.

ОТВЕТЬТЕ НА СЛЕДУЮЩИЕ ВОПРОСЫ:

1. Если машинист выложил еще теплого, то почему она не подала?

2. Если трактор был отдельно, чем он сделал такое, что трое разгребали?

3. Почему халабуду надо танцевать, если халабуда (жарг.) — полуразрушенное строение, трущоба, детский домик-шалаш (диал.)?

4. Почему во всех плацкартных вагонах рассказывают более или менее одно и то же — причем кто-то обязательно освобождается?

5. Сколько было выпито между первой и последней фразами?

РАЗГОВОР ВТОРОЙ

— Я такая: опа! Но они встречались. Встречались, но еще не общались. Я с ним общалась тогда. Потом он такой: опа! Они уже общаются. Я тогда стала встречаться тоже. Мы встречались, потом он такой: опа! Он мне говорит: если ты не хочешь общаться, мы не будем встречаться. Я тогда: ты почему со мной вообще встречаешься? Он такой молчит. Я говорю: ты если хочешь общаться, то надо сначала встречаться. Он говорит: я уже встречаюсь. Встречаться все хотят, а общаться никто. Я говорю: но ты же кушаешь! Ты прежде чем кушать, руки моешь же? Вот так и тут. Если ты хочешь общаться, то сначала встречаешься, а потом смотришь. Я смотрю, ты смотришь. И, может быть, тогда общаемся, а может, тогда нет отношений, не может быть отношений. Он говорит: но я хочу отношения! Я такая: тогда встречаемся. И я тогда узнаю, что он со мной встречается, а еще с одной, еще со школы, общается. Опа! Я говорю: тогда не может быть отношений! Если ты с одной встречаешься, с другой общаешься, тогда почему я должна верить, что у тебя вообще нет уже чего-нибудь, сам понимаешь? Дом два вообще, улица Столетова. Тогда он говорит: я хочу общаться без отношений, я не могу общаться, когда отношения. Я говорю: опа! Тогда ты просто больной. Ты просто вообще больной! Вообще! Он так спокойно, вообще: да, я больной. И я тогда: да я с твоей мамой общалась! И всё. И никаких больше отношений.