Американские боги Гейман Нил

В последующие дни Тень часто будет вспоминать эту игру. Иногда она будет видеться ему во сне. Его плоские, круглые шашки были цвета старого, грязного дерева, только по названию белого. А у Чернобога – тусклые, выцветшие черные. Первый ход был за Тенью. Во сне они за игрой не говорили, слышались только громкие щелчки, когда шашка ложилась на квадрат, или шуршание дерева о дерево, когда они скользили со своего квадрата на соседний.

Первую полудюжину ходов игроки выводили свои шашки в самый центр доски, оставляя задние ряды нетронутыми. Возникали паузы, долгие, как в шахматах, когда каждый из партнеров наблюдал и думал.

Тень играл в шашки в тюрьме: это помогало убивать время. Он и в шахматы тоже играл, но не в его характере было планировать далеко вперед. Он предпочитал выбирать ход, наиболее подходящий для данного момента. В шашки с такой стратегией можно выиграть – иногда.

Снова щелчок – это Чернобог взял свою черную шашку и перепрыгнул ею через белую Тени. Сняв с доски шашку противника, старик положил ее на стол возле доски.

– Первая кровь. Ты проиграл, – сказал Чернобог. – Партия сделана.

– Нет, – возразил Тень, – до конца еще далеко.

– Тогда как насчет небольшого пари? Крохотного заклада, чтобы подогреть игру?

– Нет, – сказал Среда, не поднимая глаз от колонки «Юмор в мундире». – Он на это не пойдет.

– Я не с тобой играю, старик. Я играю с ним. Ну так что, хочешь поставить на партию, мистер Тень?

– О чем вы двое спорили раньше? – спросил Тень.

Чернобог поднял кустистую бровь.

– Твой хозяин хочет, чтобы я поехал с ним. Чтобы помогал ему в этой его дурацкой затее. Да я лучше умру.

– Хочешь побиться об заклад? Идет. Если я выиграю, ты едешь с нами.

Старик поджал губы.

– Может быть, – раздумчиво произнес он. – Но только если ты согласишься на мой штраф за проигрыш.

– И что это будет?

В лице Чернобога ничего не изменилось.

– Если я выиграю, ты позволишь мне вышибить тебе мозги. Кувалдой. Сперва ты станешь на колени. Потом я нанесу тебе такой удар, что ты больше не поднимешься.

Тень вгляделся в лицо Чернобога, пытаясь понять его намерения. Старик не шутил, в этом Тень был уверен. Напротив, в его лице читалась жажда чего-то: боли, или смерти, или воздаяния.

Среда закрыл «Ридерз дайджест».

– Это же нелепо. Не надо было мне сюда приезжать. Тень, мы уходим.

Потревоженный его резкими движениями серый кот встал и перешел на стол с игральной доской. С мгновение он внимательно смотрел на шашки, потом легко спрыгнул на пол и, задрав хвост, гордо удалился.

– Нет, – возразил Тень. Он не боялся умереть. В конце концов, у него не осталось ничего, ради чего стоило бы жить. – Все в порядке. Я принимаю условие. Если ты выиграешь партию, у тебя будет шанс вышибить мне мозги одним ударом твоей кувалды.

Он передвинул следующую свою белую шашку на соседний квадрат на краю доски.

Больше не было произнесено ни слова, но Среда не взялся опять за журнал. Он следил за игрой стеклянным глазом и настоящим глазом, и по выражению его лица нельзя было прочесть ничего.

Чернобог съел еще одну шашку Тени. Тень взял две Чернобога. Из коридора доносился запах варящихся незнакомых блюд. И хотя он был не слишком аппетитным, Тень внезапно осознал, что очень голоден.

Игроки передвигали шашки, белые и черные, вот одна достигла стороны противника, повернула назад, потом другая. Съедена стайка шашек, вот выросли двухступенчатые короли: теперь они не были ограничены только передвижениями вперед по доске с ходом на один квадрат в сторону: короли могли двигаться вперед или назад, что делало их вдвойне опасными. Они достигли последнего, самого дальнего, ряда и могли делать, что хотели. У Чернобога было три короля, у Тени – два.

Чернобог повел своего короля вокруг доски, уничтожая оставшиеся шашки Тени, а вторыми двумя не давал белым шашкам двинуться с места.

А потом он сделал четвертого короля и, вернувшись назад к двум белым королям, без тени улыбки съел их обоих. На том все и кончилось.

– Ну что, – сказал Чернобог, – я вышибаю тебе мозги. И ты по собственному желанию станешь на колени. Это хорошо.

Ладонью в старческих пятнах он похлопал Тень по руке.

– У нас еще есть время до обеда, – сказал тот. – Хочешь, сыграем еще партию? На тех же условиях?

Чернобог затянулся новой сигаретой, прикурив от кухонной спички.

– Как это «на тех же условиях»? Ты думаешь, я могу убить тебя дважды?

– В настоящий момент у тебя есть один удар, и ничего больше. Ты сам мне говорил, что дело тут не только в силе, но и в умении. А так, если ты выиграешь, то сможешь ударить меня по голове дважды.

– Один удар, больше и не надо. Один удар. – Чернобог хмуро уставился на него. – Это искусство. – Роняя пепел с сигареты, он похлопал себя левой рукой по бицепсу правой.

– Это было давно. Если ты растерял свое мастерство, то, вероятно, только поставишь мне синяк. Сколько лет прошло с тех пор, как ты размахивал молотом на скотном дворе? Тридцать? Сорок?

Чернобог промолчал. Сомкнутые губы походили на серый рубец через все лицо. Он постучал пальцами по столу, выбивая одному ему ведомый ритм. Потом снова расставил двадцать четыре шашки на исходные позиции.

– Играй, – бросил он. – Твои снова белые, мои черные.

Тень выдвинул свою первую шашку. Чернобог толкнул вперед свою. Тут Тени пришло в голову, что Чернобог собирается заново играть всю ту же партию, ту, какую он только что выиграл, и что это и есть его уязвимое место.

На сей раз Тень играл безрассудно. Он хватался за малейшую возможность, делал ходы наобум, без малейших размышлений. И теперь Тень улыбался, и всякий раз, когда Чернобог передвигал свою шашку, его улыбка становилась все шире.

Вскоре Чернобог уже сердито хлопал свои шашки при каждом ходе, с такой силой ударяя ими о стол, что все остальные черные сочувственно подрагивали.

– Вот так, – заявил Чернобог, с треском съев простую шашку Тени и хлопнув на место свою черную. – Вот. Что ты на это скажешь?

Тень не сказал ничего, а только улыбнулся еще шире и перепрыгнул через только что поставленную стариком шашку и еще через одну, и еще, и через четвертую, очищая середину доски от черных. Взяв из горки своих возле доски, он короновал белую шашку.

После этого игра превратилась в очистку доски: еще с полдюжины ходов – и партия закончена.

– Играем на победителя лучшую из трех? – спросил Тень. Чернобог глядел на него минуту в упор глазами, похожими на стальные наконечники копий, потом вдруг расхохотался и обеими руками ударил Тень по плечам.

– Ты мне нравишься! – воскликнул он. – Малый не промах.

Тут в гостиную заглянула Зоря Утренняя и сказала, что ужин готов и пора убирать со стола шашки и накрывать на стол.

– Отдельной столовой у нас нет, – извинилась она. – Мы едим прямо тут.

На стол поставили блюда. Каждый получил расписной деревянный поднос, который ставился на колени, с потускневшими, в налетах патины, приборами.

– Я думал, нас будет пятеро, – удивился Тень.

– Зоря Полуночная еще спит, – ответила Зоря Вечерняя. – Ее ужин мы ставим в холодильник. Она поест, когда проснется.

В борще было слишком много уксуса, и по вкусу он напоминал маринованную свеклу. Вареная картофелина была рассыпчатая.

За борщом последовало жесткое, как подошва, тушеное мясо с гарниром из смеси зеленых овощей – правда, варились овощи так долго и основательно, что никакое воображение ни могло бы назвать их зелеными: они были на полпути к тому, чтобы стать коричневыми.

Были еще капустные листья, фаршированные мясным фаршем и рисом, вот только сами листья были столь жесткие, что совершенно невозможно было их разрезать, не разбросав фарш и рис по всему ковру. Тень погонял голубец по тарелке.

– Мы играли в шашки, – объявил Чернобог, отрубая себе еще один кусок тушеного мяса. – Этот молодой человек и я. Он выиграл одну партию, я выиграл одну партию. Поскольку он выиграл, я согласился поехать с ним и Средой и помочь им в их безумии. Поскольку я выиграл партию, то, когда все будет закончено, молодой человек даст себя убить ударом молота.

Обе Зори серьезно кивнули.

– Какая жалость, – сказала Зоря Вечерняя Тени. – Гадая тебе, я бы сказала, что ты проживешь долгую и счастливую жизнь и что у тебя будет много детей.

– Вот поэтому-то ты и хорошая гадалка, – отозвалась Зоря Утренняя. Вид у нее был сонный, как будто поздний ужин требовал от нее огромных усилий. – Ты рассказываешь самую лучшую ложь.

Под конец обеда Тень все еще чувствовал голод. Тюремная кормежка была довольно скверной, но все же лучше этой.

– Прекрасный обед, – похвалил Среда, опустошивший свою тарелку со всем видимым удовольствием. – Благодарю вас, милые дамы. А теперь, боюсь, настала пора попросить вас посоветовать нам приличный отель по соседству.

Зоря Вечерняя состроила оскорбленную мину.

– Зачем вам ехать в гостиницу? – спросила она. – Разве мы вам не друзья?

– Я не решился бы доставить вам столько хлопот… – начал Среда.

– Никаких хлопот, – ответила Зоря Утренняя, играя несообразно золотыми волосами, и зевнула.

– Вы, – указывая на Среду, сказала Зоря Вечерняя, – можете переночевать в комнате Белобога. Она пустует. А вам, молодой человек, я постелю на диване. Вам будет много удобнее, чем на любой пуховой перине. Клянусь.

– Это было бы очень мило с вашей стороны, – отозвался Среда. – Мы принимаем ваше предложение.

– И заплатите вы мне не больше, чем заплатили бы за гостиницу, – сказала Зоря Вечерняя, победно вздернув подбородок. – Сто долларов.

– Тридцать, – сказал Среда.

– Пятьдесят.

– Тридцать пять.

– Сорок пять.

– Сорок.

– Ладно. Сорок пять долларов.

Потянувшись через стол, Зоря Вечерняя пожала Среде руку. Потом начала убирать со стола тарелки и миски. Зоря Утренняя, зевнув так широко, что Тень испугался, не вывернет ли она себе челюсть, объявила, что отправляется спать, пока не заснула, упав головой в пирог, и пожелала всем доброй ночи.

Тень помог Зоре Вечерней отнести тарелки и блюда на кухню, где не без удивления увидел под мойкой престарелую посудомоечную машину и сложил в нее посуду. Заглянув ему через плечо, Зоря Вечерняя, досадливо ахнув, вынула деревянные миски для борща.

– Эти моют в мойке, – указала она.

– Простите.

– Ничего. А теперь давайте поищем в шкафу пирог.

Пирог – яблочный – был куплен в магазине, разогрет в духовке и оказался очень, очень вкусным. Они вчетвером съели его с мороженым, а потом Зоря Вечерняя выгнала всех из гостиной и постелила Тени великолепную с виду постель на диване.

– То, что ты сделал тогда за шашками, – сказал Среда, пока они стояли в коридоре.

– Да?

– Это было хорошо. Очень, очень глупо с твой стороны. Но хорошо. Спи спокойно.

Тень почистил зубы и умылся холодной водой в крохотной ванной, потом прошел через коридор в гостиную, выключил свет и заснул еще до того, как голова его коснулась подушки.

Во сне Тени один взрыв следовал за другим: он вел грузовик через минное поле, и по обе стороны от него взрывались противотанковые. Ветровое стекло разбилось, и он почувствовал, как по лицу у него струится теплая кровь.

Кто-то кричал на него. Одна пуля прошила ему легкое, другая раздробила позвоночник, третья вошла в плечо. Он чувствовал попадание каждой из них. Он рухнул на руль.

За взрывом последовала тьма.

«Наверное, я сплю, – подумал Тень, один в темноте. – Кажется, я только что умер». Он вспомнил, что ребенком слышал и поверил в то, что, если умираешь во сне, значит, скоро умрешь и в жизни. Мертвым он себя, однако, не чувствовал. Тень на пробу открыл глаза.

В маленькой гостиной, повернувшись к нему спиной, стояла у окна женщина. Сердце у него на мгновение зашлось, и он окликнул:

– Лора?

Освещенная лунным светом женщина повернулась.

– Извините, – сказала она. – Я не хотела вас будить. – Говорила она мягко, с восточно-европейским акцентом. – Я сейчас уйду.

– Нет, все в порядке, – отозвался Тень. – Вы меня не разбудили. Просто я видел странный сон.

– Да, – согласилась она. – Вы вскрикивали и стонали. Я хотела было разбудить вас, но потом подумала: нет, спящего стоит оставить снам.

В слабом свете луны ее волосы казались блеклыми и бесцветными. Одета она была в тонкую белую ночную рубашку, отороченную по воротнику под горло кружевом и заметающую подолом пол. Тень сел на диване, окончательно проснувшись.

– Вы Зоря Полу… – Он помялся. – Та сестра, что спала.

– Да, я Зоря Полуночная. А вас зовут Тень, ведь так? Мне так Зоря Вечерняя сказала, когда я проснулась.

– Да. А на что вы там смотрите?

Поглядев на него внимательно, она знаком предложила присоединиться к ней у окна. Пока он натягивал джинсы, она повернулась к нему спиной. Тень пошел к ней – долгий вышел путь для такой крохотной гостиной.

Он никак не мог разобрать, сколько ей лет. Кожа у нее была гладкая и без единой морщинки, глаза темные, ресницы густые, а длинные, до пояса, волосы – совсем белые. Лунный свет выхолащивал цвета, обращая их в призраки самих себя. Она была выше своих сестер.

Зоря указала в ночное небо.

– Я смотрела вот на это. – Она указала на большой ковш. – Видите?

– Большая Медведица, – откликнулся Тень.

– Можно и так ее называть, – сказала она. – Но там, откуда я родом, видят иное. Я собираюсь подняться наверх, посидеть на крыше. Хотите пойти со мной?

Подняв раму окна, она, как была босиком, выбралась на пожарную лестницу. В окно залетел порыв ледяного ветра. Что-то в окне встревожило Тень, но он не мог понять, что именно. Помявшись, он надел свитер, носки и ботинки и последовал за Зорей Полуночной на ржавую железную лестницу. Она ждала его. Его дыхание облачком заклубилось в морозном воздухе. Тень поглядел, как ее босые ноги легко поднимаются по ледяным стальным ступеням, и полез за ней на крышу.

Снова налетел холодный ветер, притиснув ночную рубашку к ее телу, и Тень не без стеснения заметил, что под рубашкой на Зоре Полуночной ничего не было.

– Вы не мерзнете? – спросил он, когда они поднялись на самый верх лестницы, и ветер унес его слова.

– Извините, что вы сказали?

– Я спросил, вас холод не беспокоит?

В ответ она подняла палец, словно говоря «Подождите», и легко ступила через бордюр на саму крышу дома. Тень перебрался через него далеко не столь грациозно и прошел за ней по плоской крыше к темному пятну водонапорной башни. Там их ждала деревянная скамья, Зоря присела на нее, и Тень опустился рядом. Водонапорная башня укрыла их от ветра, за что Тень был благодарен.

– Нет, – ответила Зоря Полуночная, – холод мне не мешает. Это мое время. Мне привольно ночью, как привольно рыбе на глубине.

– Наверное, вы любите ночь, – сказал Тень и тут же пожалел, что не нашел ничего более умного, более глубокомысленного.

– У моих сестер свое время. Зоря Утренняя живет рассветом. В старой стране она просыпалась, чтобы отворить ворота и выпустить нашего отца на его – ммм, я забыла, как это называется… Машина без колес?

– Колесница?

– На его колеснице. Наш отец уезжал. А Зоря Вечерняя открывала перед ним ворота на закате, когда он возвращался к нам.

– А вы?

Она помолчала, губы у нее были полные, но очень бледные.

– Я никогда не видела нашего отца. Я спала.

– Это было заболевание?

Она не ответила. Пожатие плечами – если она ими пожала – было едва различимым.

– Так вы хотели знать, на что я смотрю?

– На большой ковш.

Она подняла руку, указывая на созвездие, и ветер снова обтянул тканью ее тело. Ее соски проступили на мгновение темным сквозь белый хлопок. Тень поежился.

– Его называют Колесницей Одина. И Большой Медведицей. Там, откуда мы приехали, верили, что нечто, не божество, но подобное богу, нечто страшное приковано среди этих звезд. И если оно вырвется на волю, настанет конец всему. И есть три сестры, которые должны наблюдать за небом день и ночь напролет. И если существо среди звезд вырвется, миру придет конец – «фррр», и все.

– И люди в это верили.

– Да. Давным-давно.

– Так вы пытались разглядеть чудовище среди звезд?

– Да. Что-то в этом роде.

Он улыбнулся. Если бы не холод, подумалось ему, он бы решил, что все еще спит. Все происходящее казалось просто сном.

– Можно спросить, сколько вам лет? Вы как будто намного моложе своих сестер.

Она кивнула:

– Я самая младшая. Зоря Утренняя родилась поутру, Зоря Вечерняя – вечером, а я родилась в полночь. Я – ночная сестра: Зоря Полуночная. Вы женаты?

– Моя жена умерла. Погибла в автокатастрофе неделю назад. Вчера были ее похороны.

– Мне очень жаль.

– Вчера она приходила ко мне. – В темноте, рассеиваемой лишь светом луны, сказать такое было совсем нетрудно; это было уже не столь немыслимо, как при свете дня.

– Вы спросили ее, чего она хочет?

– Нет.

– Возможно, вам следует это сделать. Умные люди всегда спрашивают об этом мертвецов. Иногда те даже отвечают. Зоря Вечерняя рассказала, как вы играли в шашки с Чернобогом.

– Да. Он выиграл право вышибить мне мозги.

– В былые времена людей отводили на вершину горы. Или холма. На возвышенные места. Обломком камня им разбивали затылки. Во имя Чернобога.

Тень оглянулся по сторонам. Нет, на крыше они были одни.

– Его тут нет, глупышка, – рассмеялась Зоря Полуночная. – К тому же ведь ты тоже выиграл партию. Он не вправе нанести удар до того, как все закончится. Он сам так сказал. И ты узнаешь заранее. Как коровы, которых он убивал. Они всегда знали наперед. Иначе какой в этом смысл?

– Мне кажется, – сказал ей Тень, – я очутился в мире, живущем по законам собственной логики. По собственным правилам. Словно ты спишь и знаешь, что есть правила, которые нельзя нарушать. Даже если не знаешь, что они означают. Я пытаюсь под них подстроиться, понимаете?

– Знаю, – сказала она, задержав его руку в своей ледяной ладони. – Однажды тебе дали защиту. Тебе дали само солнце. Но его ты уже потерял. Ты отдал его. Все, что в моих силах, – это дать тебе защиту намного слабее. Дочь, а не отца. Но все же она поможет. Да?

Светлые волосы развевались вокруг ее лица на холодном ветру.

– Мне надо с вами подраться? Или сыграть в шашки? – спросил Тень.

– Вам даже не надо меня целовать, – улыбнулась она. – Просто возьмите у меня луну.

– Как?

– Возьмите луну.

– Я не понимаю.

– Смотрите, – сказала Зоря Полуночная.

Подняв левую руку, она занесла ее перед луной так, словно ухватила светило большим и указательным пальцами. Потом единым плавным движением она оторвала его. На мгновение Тени показалось, будто она сняла луну с неба, но потом он увидел, что та сияет на прежнем месте, а Зоря Полуночная раскрыла ладонь, чтобы показать серебряный доллар с головой Свободы.

– Отличная работа, – сказал Тень. – Я и не видел, как вы спрятали монету в ладонь. Понятия не имею, как вам это удалось.

– Я ничего в ладонь не прятала, – отозвалась Зоря. – Я взяла ее. А теперь я отдаю ее вам, чтобы она вас хранила. Вот. Никому не отдавайте эту монету.

Положив монету ему на правую ладонь, она сомкнула его пальцы. Монета холодила руку Тени. Подавшись вперед, Зоря Полуночная кончиками холодных пальцев закрыла ему глаза и легко поцеловала в каждое веко.

Тень проснулся на диване, полностью одетый. Забравшийся в окно узкий луч солнечного света раскинулся на журнальном столике, заставляя танцевать пылинки.

Откинув одеяло, Тень встал и подошел к окну. В дневном свете комната казалась много меньше.

Тут, выглянув из окна на стену дома и улицу внизу, он сообразил, что так встревожило его прошлой ночью. За окном не было пожарной лестницы: никакого балкона, никаких ржавых стальных ступеней.

И все же, крепко зажатый в руке, ладонь ему холодил сияющий и яркий, словно в тот день, когда был отчеканен, серебряный доллар 1922 года с головой статуи Свободы.

– А, проснулся, – сказал Среда, заглядывая в приоткрытую дверь. – Это хорошо. Хочешь кофе? Мы едем грабить банк.

Прибытие в Америку

1721 год.

Рассуждая об американской истории (писал мистер Ибис в своем переплетенном в кожу дневнике), следует учесть один важный факт, а именно: вся эта история вымышлена – просто незатейливая и развлекательная сказка для детей или для тех, кому легко наскучить. По большей части она не изучена, не осмыслена, это концепция факта, а не сам факт. Примером такого возвышенного вымысла (продолжал он, помедлив на мгновение, чтобы обмакнуть в чернильницу перо и собраться с мыслями) может служить миф о том, что Америка, дескать, основана переселенцами, которые искали свободы, не боясь преследований, исповедовать свою веру, которые приплыли в обе Америки, распространились, нарожали детей и заполнили пустую землю.

На самом деле американские колонии были в той же мере местом ссылки, в какой они были убежищем или обителью забвения. В те дни, когда вас могли вздернуть в Лондоне на трижды коронованную Тайбернскую виселицу[4] за кражу двенадцати пенни, колонии стали символом помилования, второго шанса. Но обстоятельства ссылки были таковы, что некоторым проще было прыгнуть с безлистного дерева и танцевать в воздухе, пока не кончится танец. Так это и называлось: ссылка на пять лет, на десять, пожизненно. Так звучал приговор.

Вас продавали капитану, и на его корабле, в трюме, набитом так, будто это рабовладельческое судно, вы отплывали в колонии или в Вест-Индию. С корабля капитан продавал вас дальше как крепостного тому, кто выжмет из вас трудом стоимость вашей шкуры, пока не кончится срок вашей купчей крепости. Но вы хотя бы не ждали повешения в английской тюрьме (ибо в те дни это было единственным местом, где вы обретались в ожидании того, что вас освободят, сошлют или повесят – тогда к сроку заключения не приговаривали), и вам давалась свобода пробивать себе дорогу в новом мире. Вы также вольны были подкупить морского капитана, дабы он вернул вас в Англию до истечения срока ссылки. Кое-кто так и делал. Но если власти ловили ссыльного – если старый враг или старый друг, желавшй свести давние счеты, его видел и на него доносил – тогда его вешали в мгновение ока.

Это заставляет вспомнить (продолжал мистер Ибис после короткой паузы, во время которой долил в настольную чернильницу чернил из жженой умбры, хранившихся в бутыли в шкафу, и снова обмакнул перо) о жизни Эсси Трегауэн, которая родилась в продуваемом всеми ветрами селеньице на корнуэльском плато, в юго-западном уголке Англии, где ее семья жила с незапамятных времен. Отец ее был рыбак, и если верить слухам, один из тех, кто злоумышлял против морских судов – вывешивал фонари повыше над опасными участками побережья во время бушевавшего шторма и тем заманивал корабли на камни, и все – ради товара на борту. Мать Эсси служила кухаркой в доме местного сквайра, и, едва ей исполнилось двенадцать лет, Эсси поступила в услужение туда же, только в буфетную. Она была худышкой с широко распахнутыми карими глазами и темнокоричневыми, почти черными волосами; усердной работницей она не была никогда, но вечно ускользала послушать истории и сказки, если был кто-то, готовый их рассказать: сказки о пикси и древесных фейри, о черных собаках с болот и о девах-тюленях с севера. И хотя сквайр смеялся над такой ерундой, служанки на кухне всегда по вечерам выставляли за кухонную дверь фарфоровое блюдце с самыми жирными сливками.

Прошло несколько лет, и Эсси перестала быть маленькой худышкой: она налилась и округлилась, и ее карие глаза смеялись, а каштановые волосы взметались и вились. Глаза Эсси загорались при виде Бартоломью, восемнадцатилетнего сына сквайра, только что вернувшегося из Рагби[5]. И однажды она пошла ночью к стоячему камню на краю леса и положила на него краюху хлеба, которую ел, да оставил недоеденной, Бартоломью, завернутую в только что срезанную прядь своих волос. И на следующий же день Бартоломью пришел поговорить с ней, когда она вычищала камин в его комнате, и теперь уже его глаза поглядели на нее одобрительно, глаза цвета опасной синевы в летнем небе перед надвигающимся штормом.

У него такие опасные глаза, сказала потом на кухне Эсси Трегауэн.

И вскоре Бартоломью уехал в Оксфорд, а когда обстоятельства Эсси стали всем очевидны, ее рассчитали. Но дитя родилось мертвым, и ради матери Эсси, которая была отличной поварихой, супруга сквайра улестила мужа, и тот взял бывшую горничную на прежнее место в буфетную.

Но любовь Эсси к Бартоломью обернулась ненавистью к его семье, и не прошло и года, как она взяла себе в кавалеры мужчину из соседней деревни, которого звали Джосайя Хорнер и о котором ходила дурная слава. Однажды ночью, когда все спали, Эсси встала и, отодвинув засов на двери черного хода, впустила своего любовника. Вдвоем они обчистили дом, пока члены семейства почивали.

Подозрение немедленно пало на домашних, так как было очевидно, что кто-то открыл дверь изнутри (а супруга сквайра определенно помнила, что собственноручно заложила на ней засов) и кто-то должен был знать, где сквайр держит серебряное блюдо и в каком ящике стола хранит монеты и долговые расписки. И все же Эсси, которая решительно все отрицала, ни в чем не могли обвинить, пока мастера Джосайю Хорнера не схватили однажды в лавке бакалейщика в Экстере, когда он пытался расплатиться векселем сквайра. Сквайр признал вексель своим, и Хорнер и Эсси попали в руки суда.

Хорнера приговорили на местных ассизах, как небрежно и жестоко звучало это на сленге тех времен, он завонялся, но судья сжалился над Эсси, по причине ли ее возраста или каштановых волос, – неизвестно, и приговорил ее к семи годам ссылки. Ее должны были перевезти на корабле под названием «Нептун», которым командовал некий капитан Кларк. И так Эсси отправилась в Каролину; в пути она замыслила и заключила союз с означенным капитаном и убедила взять ее с собой назад в Англию как свою жену и даже привезти в дом его матери в Лондоне, где ее никто не знал. Обратный путь, когда человеческий груз был обменян на груз хлопка и табака, был мирным и счастливым для капитана и его молодой жены, которые, будто попугайчики-неразлучники или брачующиеся бабочки, не в силах были не касаться друг друга и награждать друг друга мелкими подарками и любезностями.

По возвращении в Лондон капитан Кларк поселил Эсси в доме своей матери, которая во всем обходилась с ней как с молодой женой сына. Восемь недель спустя «Нептун» снова вышел в море, и хорошенькая молодая жена с каштановыми волосами помахала мужу на прощание с пристани. Вернувшись в дом свекрови, Эсси в отсутствие старушки присвоила отрез шелка, несколько золотых монет и серебряный горшок, в котором старушка хранила пуговицы, и исчезла с ними в лондонских трущобах.

За следующие два года Эсси стала искусной воровкой, чьи широкие юбки могли покрыть множество грехов, заключавшихся по большей части в украденных отрезах шелка и кружев. Она жила полной жизнью. Избавлением от бедствий Эсси считала себя обязанной всем существам, о которых ей рассказывали в детстве, пикси (чье влияние, в этом она нисколько не сомневалась, распространялось и на Лондон), и, пусть товарки и потешались над ней, каждый вечер выставляла на окно деревянную миску с молоком. Но уж она-то смеялась последней, когда девушки заболевали сифилисом или триппером, а она оставалась в наилучшем здравии.

Эсси не хватило года до двадцати, когда судьба нанесла ей подлый удар: сидя в трактире «Скрещенные вилки» сразу за Флитстрит в Белл-Ярде, она заметила, как в зал вошел и устроился поближе к камину молодой человек, по виду только-только из университета. «Ага! Жирненький голубок. Так и просится, чтобы его пощипали», – подумала про себя Эсси и, подсев к нему, принялась расписывать, какой он, дескать, знатный кавалер да щеголь, и поглаживать колено ему рукой, а другой – много осторожнее – нащупывать карманные часы. Но тут он поглядел ей в лицо, и сердце у нее подпрыгнуло и упало, когда взгляд ее встретили глаза опасной синевы летнего неба перед надвигающимся штормом и мастер Бартоломью произнес её имя.

Ее забрали в Ньюгейт и обвинили в самовольном возвращении из ссылки. Никого не поразило и то, что уже после приговора Эсси просила о помиловании, ссылаясь на свое интересное положение. Впрочем, городские матроны, призванные оценивать подобные утверждения (которые обычно бывали весьма подозрительными), не без удивления вынуждены были признать, что Эсси действительно в тягости, хотя осужденная и отказывалась назвать имя отца своего будущего ребенка.

Смертный приговор ей снова заменили ссылкой, на сей раз пожизненной.

Теперь ей предстояло плыть на «Морской деве». В трюме корабля ютились две сотни ссыльных, набитых, словно жирные свиньи по дороге на рынок. Свирепствовали дизентерия и лихорадка; негде было сесть, не говоря о том, чтобы лечь; в задней части трюма женщина умерла в родах, и поскольку люди были набиты слишком плотно, чтобы передать ее тело к трапу, ее и ее младенца вытолкнули через маленький орудийный порт в корме прямо в неспокойное серое море. Эсси была на восьмом месяце и только чудом могла сохранить ребенка, но она его сохранила.

Всю последующую жизнь ее будут мучить кошмары о неделях, проведенных на том корабле, и она будет просыпаться с криком, чувствуя его привкус и вонь в горле.

«Морская дева» бросила якорь в Норфолке, штат Виргиния, и закладную на Эсси купил мелкий плантатор, владелец табачной фермы по имени Джон Ричардсон, ведь несколькими неделями ранее его жена умерла от родильной горячки, дав жизнь дочери. Ричардсону требовалась кормилица и служанка на все руки, чтобы работать на его участке.

Младенец Эсси, которого она назвала Энтони, в честь, как она говорила, его отца, ее покойного мужа (зная, что некому ей возразить, а может, она когда-то и правда знала какого-нибудь Энтони), сосал ее грудь подле Филиды Ричардсон, и дочка хозяина всегда получала грудь первой и потому выросла здоровым ребенком, высокой и сильной, в то время как сын Эсси рос на остатках слабым и рахитичным.

И вместе с молоком дети впитывали сказки Эсси: о стукальщиках и синих шапках, которые живут в шахтах, о Букке, самом проказливом духе леса, куда более опасном, чем рыжеволосые курносые пикси, для которых всегда на причале оставляли первую рыбину из улова, а в поле в страду – свежевыпеченный каравай, чтобы урожай собрать добрый. Эсси рассказывала детям о людях яблони – старых яблонях, которые умеют разговаривать, если захотят, и которых нужно умилостивить первым сидром из сваренной бочки – сидр надо вылить под корни яблонь на солнцеворот, тогда на будущий год они принесут богатые плоды. Мелодично по-корнуэльски картавя и растягивая слова, она рассказывала им, каких деревьев следует опасаться, и пела детскую песенку:

Она рассказывала, а дети верили, потому что она сама верила.

Ферма процветала, и каждый вечер Эсси Трегауэн выставляла за порог задней двери фарфоровое блюдце с молоком. И восемь месяцев спустя Джон Ричардсон постучался тихонько в дверь чердачной каморки Эсси и попросил ее об услуге, какую оказывает мужчине женщина. А Эсси сказала ему, как потрясена и обижена она, несчастная вдова и ссыльная служанка, немногим лучше рабыни, тем, что ей предлагает торговать собой человек, к которому она питала такое уважение, – и ведь заложенная служанка не может выйти замуж, поэтому она даже понять не в силах, как он мог даже подумать так на ссыльную девушку, – и ее ореховые глаза наполнились слезами. И потому той ночью Джон Ричардсон оказался вдруг на полу на коленях посреди коридора и предложил Эсси Трегауэн конец ее услужения и свою руку в браке. И все же, пусть и приняла его предложение, она отказалась разделить с ним постель, пока все не будет по закону, после чего переехала из каморки на чердаке в господскую спальню в передней части дома. И если некоторые из друзей фермера Ричардсона и их жены стали отворачиваться от него, встречая в городе, то много больше было тех, кто держался мнения, что новая мистрисс Ричардсон чертовски красивая женщина и что Джонни Ричардсон отхватил лакомый кусочек.

Не прошло и года, как Эсси разродилась еще одним ребенком, еще одним мальчиком, но таким же светленьким, как его отец и сводная сестра, и назвала его в честь отца Джоном.

По воскресеньям трое детей ходили в местную церковь слушать заезжих проповедников и в местную школу учиться грамоте и арифметике вместе с детьми других мелких фермеров; а Эсси уж позаботилась о том, чтобы они узнали важную тайну, кто такие пикси: рыжеволосые курносые мужчины в зеленой одежде и с глазами, зелеными, как река, косоглазые шутники, которые, если захотят, поведут вас и закружат, заморочат и с пути собьют, если в кармане у вас не будет соли или краюхи хлеба. И когда дети уходили в школу, у каждого в одном кармане была щепотка соли и корочка хлеба – в другом: древние символы земли и жизни, талисманы, которые позаботится о том, чтобы дети благополучно вернулись домой. Как они всегда и возвращались.

Дети росли среди зеленых виргинских холмов, выросли высокие и сильные (хотя Энтони, ее первенец, всегда был более слабым и бледным и подверженным болезням и хандре); Ричардсоны были счастливы; и Эсси, как могла, любила своего мужа. Они были женаты десять лет, когда Джона Ричардсона одолела такая боль в зубе, что однажды он упал с лошади. Его отвезли в ближайший городок, где зуб вырвали; но было уже слишком поздно, и заражение крови унесло его – стонущего и почерневшего лицом – в могилу, и его похоронили под его любимой ивой.

На плечи вдовы Ричардсон легли заботы о ферме до тех пор, пока не подрастут дети Ричардсона. Она управлялась с закладными слугами и рабами, год за годом собирала урожай табака и на солнцеворот поливала сидром корни яблонь, а перед уборкой урожая оставляла в поле свежеиспеченный каравай и всегда ставила у задней двери блюдечко с молоком. Ферма процветала, и вдова Ричардсон приобрела репутацию женщины, с которой нелегко сторговаться, но чьи урожаи всегда хороши и которая никогда не выдает низкопробный лист за лучшие сорта.

И так счастливо прошли еще десять лет, но за ними наступил дурной для Эсси год: Энтони, ее сын, зарубил своего сводного брата Джонни в бурной ссоре из-за того, как распорядиться будущим фермы и рукой их сестры Филиды. Одни говорили, что он не собирался убивать своего брата, что это был случайный удар и клинок вошел слишком глубоко, а другие твердили иное. Энтони бежал, оставив Эсси хоронить младшего сына подле его отца. Теперь одни болтали, что Энтони бежал в Бостон, а иные поговаривали, дескать, он подался на юг, во Флориду, а его мать считала, что он сел на корабль в Англию, чтобы завербоваться в армию Георга и сражаться с мятежными шотландцами. Но без обоих сыновей ферма опустела, стала сумрачной и печальной, Филида чахла и бледнела, словно сердце у нее было разбито, и, что бы ни сказала и ни сделала мачеха, ничто не могло вернуть улыбку на ее уста.

Но разбитое сердце разбитым сердцем, а на ферме нужен мужчина, и потому Филида вышла замуж за Гарри Соумса, корабельного плотника по профессии, который устал от моря и мечтал о жизни на ферме такой, на какой вырос в Линкольншире. И хотя ферма Ричардсонов едва ли походила на его родные края, Гарри Соумс нашел меж ними достаточно сходства, чтобы чувствовать себя счастливым. Пятеро детей родились у Филиды и Гарри, трое из них выжили.

Вдова Ричардсон тосковала по сыновьям и по мужу, хотя теперь он был всего лишь воспоминанием о светловолосом мужчине, который был добр к ней. Дети Филиды приходили к Эсси послушать сказки, и она рассказывала им о Черном Псе с Болот, и о Голой Голове, и о Кровавых Костях, и о Яблоневом Человечке, но им было неинтересно; они хотели слушать только про Джека: как Джек взобрался на бобовый стебель, как Джек убил великана, а еще о Джеке, его Коте и Короле. Она любила этих детей, словно они были ее собственные плоть и кровь, хотя иногда называла именами давно умерших.

Стоял месяц май, и она вынесла табурет в садик при кухне, чтобы чистить и шелушить горох на солнышке, ибо даже в знойной Виргинии холод ломил ей кости, как иней посеребрил ей волосы, и весеннее солнышко было приятным.

И шелуша старушечьими пальцами горох, вдова Ричардсон вдруг подумала, как хорошо было бы еще разок погулять по болотным пустошам и соленым скалам родного Корнуолла, и вспомнила, как маленькой девочкой сидела на причале и ждала, когда из серого моря вернется отцовская лодка. Ее руки с распухшими суставами открывали гороховый стручок, высыпали налитые горошины в глиняную миску на коленях, а пустой стручок роняли в провисший меж колен передник. А потом ей неожиданно вспомнилось то, о чем она не вспоминала много лет, вспомнилась потерянная жизнь: как ловкими пальцами она срезала кошельки и крала шелка. А вот она вспомнила, как смотритель в Ньюгейте говорил ей, что дело ее рассматривать станут не раньше, чем через двенадцать недель, и что она может избежать виселицы, если сумеет сослаться на беременность, и какая она хорошенькая – и как она повернулась лицом к стене и храбро задрала юбки, ненавидя себя и ненавидя его, но зная, что он прав; и ощущение нарождающейся в ней жизни, которое означало, что она сможет еще немного дней урвать у смерти…

– Эсси Трегауэн? – спросил незнакомец.

Вдова Ричардсон подняла голову, прикрывая глаза от майского солнца.

– Я вас знаю? – ответила она вопросом на вопрос: она ведь и не слышала, как он подошел.

Незнакомец был одет во все зеленое: тускло-зеленые клетчатые панталоны, зеленую куртку и темно-зеленую пелерину. Волосы у него были морковно-рыжие, и усмехнулся он ей криво. Было что-то в этом незнакомце, от чего, раз на него взглянув, она почувствовала себя счастливой, и еще что-то нашептывало ей об опасности.

– Можно сказать, ты меня знаешь, – улыбнулся он.

Незнакомец подмигнул, и она подмигнула в ответ, рассматривая его круглое лицо в надежде угадать, кто бы это мог быть. Выглядел он молодым, как ее внуки, а окликнул ее прежним именем, и была в его словах картавость, знакомая ей с детства по скалам и пустошам вокруг родного дома.

– Ты корнуэлец? – спросила она.

– Вот именно, кузен Джек, – ответил рыжеволосый. – Или скорее был им, потому что теперь я – здесь, в Новом Свете, где никто не выставит честному парню молока или эля, не положит хлеба, когда придет урожай.