Бумерит Уилбер Кен

5. Subvert_Transgress_Deconstruct@FuckYou.com (Разрушай_Низвергай_Деконструируй@ВашуМать. com)

– Знаешь, та система нейронных сетей в биопроцессорах, соединённых с Грэями, которую создал Джейсон, подаёт признаки настоящего творческого мышления. Я вчера следил за консолью. Очень впечатляет.

– Она говорила тебе, что хочет покончить с собой?

Джордж нахмурился.

– Ах да, тест Уилбера на разумность. Нет, Кен, она не говорила, что хочет покончить с собой.

– Задумайся об этом, Джордж: только человек способен всерьёз размышлять о самоубийстве, потому что самоубийство – это по-настоящему разумный и обоснованный ответ существованию. Глупые люди никогда не кончают с собой – они для этого слишком глупы. Так что если эта твоя машина до сих пор не задумалась о самоубийстве, поверь мне, она не обладает интеллектом.

– Да нет, вообще-то, это всё та же старая проблема. Мы пишем много разнообразного кода, в результате выполнения которого, как нам кажется, может появиться что-то новое. Вдобавок, мы программируем максимально гибкие возможности обучения и надеемся, что рано или поздно из чёртовой машины, в которую мы всё это запихнули, выскочит творческое мышление. Но почему-то этого до сих пор не произошло.

– Точно, – согласился Скотт, – это как с айбиэмовским Дип Сот, который обыграл Каспарова в шахматы. Но шахматы – это просто бесконечное количество комбинаций ходов, которые можно линейно запрограммировать. Конечно, эта победа очень впечатляет, но никому и в голову не приходит говорить о ней как о проявлении творческого мышления.

– Наша главная проблема в том, – сказал Джордж, – что прежде чем научиться думать, машины должны научиться учиться. Для этого мы создаём невероятно сложные системы с использованием параллельных вычислений, нечёткой логики, нейронных сетей и поразительно хитроумных биомолекулярных вычислений, – в некоторых системах всё перечисленное используется одновременно. И всё же каждый раз мы сталкиваемся с одной и той же проблемой: чтобы машина чему-то научилась на опыте прошлого, она должна это прошлое помнить. Но то, что мы называем прошлым, на самом деле состоит из миллиарда миллиардов различных событий, поэтому не ясно, запоминание каких именно событий мы должны запрограммировать.

– Я этого не понимаю, – сказал Скотт.

– А я понимаю, – сказала Хлоя. Она схватила себя руками за горло, изобразила, что задыхается, и, пытаясь схватить ртом воздух, медленно сползла со стула под стол.

– Слушай, раз уж ты всё равно там…

– И не мечтай, – она вылезла из-под стола и посмотрела на Джорджа. – Ладно, я пошутила. На самом деле я ловила каждое твоё слово. – Она дважды мигнула и уставилась на него.

– Ну ладно, хорошо, – Джордж посмотрел на неё и, немного поколебавшись, решил продолжить свою мысль, – приведу пример. Допустим, я положу на землю книгу «Основы машиностроения». Потом придёт моя собака, и мы с ней одновременно посмотрим на эту книгу. Как вы думаете, какие у каждого из нас останутся воспоминания об увиденном?

– Вы с собакой запомните разные вещи, – предположил я.

– Вот именно. Мы запомним разные вещи, потому что мы видели разные вещи. Я видел очень информативный учебник, а моя собака учебника не видела – она видела какой-то прямоугольник, который могла бы съесть, если бы он пах повкуснее.

– И что ты хочешь этим сказать? – спросил я.

– Существует множество интерпретаций реальности, но как нам решить, какие из них должен помнить компьютер? Мне кажется, что «Основы машиностроения» – полезный учебник, поэтому я, возможно, запрограммирую машину на то, чтобы она его запомнила. Потом придёт какая-нибудь феминистка и скажет: «Минуточку, это книга учит объективистской науке, – я не хочу, чтобы компьютер её запоминал!» А потом придёт учитель дзен и увидит в книге что-то совсем другое. И кто из нас будет прав? Мы не можем запрограммировать машину так, чтобы она запоминала все интерпретации, поскольку их бесконечное множество, к тому же некоторые из них противоречат друг другу. Поэтому мы не знаем, что именно запрограммировать в компьютер. Это и есть наша проблема, понимаешь?

– О да, я поняла, в чём проблема, – отозвалась Хлоя. Я дотронулся до её руки, молча умоляя быть повежливей.

– Постмодернисты тоже говорят о важности интерпретации, – вставил Скотт. – Реальность – это не то, что мы воспринимаем, а то, как мы это интерпретируем, – добавил он, выделяя каждое слово – очевидно, очень гордый собой за то, что запомнил хотя бы один вывод с занятий по культурной матрице. Ободрённый тем, что никто, в особенности Хлоя, не пытается спорить со сказанным, Скотт продолжил. – Помимо окружающей нас единой «объективной реальности», существует множество интерпретаций этой реальности, которые также необходимо учитывать. Любое настоящее мышление должно уметь работать с интерпретациями. А поскольку никто из нас в ИИ не знает, как запрограммировать интерпретации на компьютере, мы не можем научить компьютеры думать.

– Вот именно, – подхватил я. – И это ещё раз доказывает тот факт, что не существует единой фиксированной реальности – существуют уровни реальности, уровни сознания. И наш собственный разум обладает такой низкой пропускной способностью, что ему доступно только очень ограниченное количество этих уровней. Поэтому у нас в ИИ ничего и не выходит. В смысле, вообще, нахрен, ничего.

Джордж посмотрел на меня с лёгким недоумением, как будто, увлёкшись новой теорией, я отступил от истинной религии ИИ.

– Я имел в виду, – произнёс он уже более холодным тоном, – что мы столкнулись с техническими проблемами, а не то, что мы потерпели неудачу. Надеюсь, ты видишь разницу?

– Джордж, я не отказываюсь от ИИ. Просто у меня появились идеи о том, как будет происходить эволюция в кремниевом мире. Знаешь, есть множество доказательств существования этих уровней сознания, которые…

– Оооой, как интересно, – сказала Хлоя, протянув руку к своему латте. Из рукава выглянуло запястье со шрамами, напомнившее мне о том, чего не могут сделать компьютеры, о том, сколько в мире боли, и о том, как язвительность помогала Хлое защититься от жестокости человеческого интеллекта и справиться с ужасом существования.

– Народ, время обеда кончилось. Классная рубашка, Джордж.

Прошлой ночью мы снова ходили на Стюарта Дэвиса. Скотт был со своей подружкой Ванессой, которая, клянусь богом, всегда казалась мне какой-то суперженщиной. Она была очень умна – лучшая ученица на своём втором курсе в университете Дьюка. У неё было тело модели «Playboy». К тому же, она входила в число самых милых людей, которых я когда-либо знал, а ведь я даже не был с ней близко знаком. Она была классическим юным миллениалом. Ещё до рождения Ванессы, для того чтобы улучшить её умственные способности, мама ставила ей Баха (а в момент зачатия она, наверно, напевала какую-нибудь мелодию Моцарта). В третьем триместре родители Ванессы начали работу над её словарным запасом: отец громко читал «Волшебника из страны Оз» перед раздувшимся животом матери. После рождения Ванессу сначала отдали в пре-подготовительную к садику школу, потом в подготовительную к садику школу, а в садик она пошла, когда ей не было и четырёх лет. Ванесса играла в футбольной команде, участвовала в политическом кружке и начала готовиться к поступлению в колледж в возрасте одиннадцати лет. Она прошла по конкурсу во все колледжи, в которые подала заявления. Скотт говорит, что такой же подход она применяет и к сексу, хотя никто толком не понимает, что означают эти слова. Ванесса была весёлой, ориентированной на результат, на сто процентов уверенной в себе, счастливой и всеми любимой девушкой.

Хлоя как-то сказала: «Никогда не заглядывайте в холодильник Ванессы – я почти уверена, что там расчленённые трупы. Говорю вам, она в любой момент может слететь с катушек».

«Клуб Пассим» находится в доме 47 на Палмер Стрит, в дальнем конце одной из булыжных улочек, идущих от Гарвард Сквер. В этом домашнем, пыльном и уютном месте помещается максимум сто человек. Несколько раз в неделю тут играет живой фолк-рок; кроме того, здесь проводятся ночи поэзии, на которые собираются совершенно, как мне кажется, неуместные в этом клубе бумеры-битники. (Я так и не смог продраться через Керуака, хотя честно пытался. Его стихи казались мне скрипом мела по классной доске. «Он не пишет – он печатает». – «Мам, так почему он тебе нравится?» – «Всё дело в свободе, милый».)

– В «Пассиме» играли абсолютно все авторы-исполнители, которых вы вообще можете знать, – рассказывает нам Стюарт. – Этот клуб уже 25 лет является эпицентром фолк-сцены Бостона и Кембриджа, тут никогда не смолкает голос зелёного мема.

– Но иногда у них тут происходит по-настоящему крутая шняга. Это как настоящий маленький концертный зал, люди во время выступлений сидят очень тихо. Можно выпить пиво, кофе или что-нибудь ещё, например, яблочный сидр. Здесь тусят все авторы песен, поэты и псевдофилософы. Хотя, может, и настоящие тоже бывают. Тут работает официанткой одна симпатичная балерина, которая может сделать из мужчины оригами с помощью одних своих ног.

– Черт, я должна это увидеть, – сказала Хлоя.

Это действительно был настоящий концертный зал. И, сидя в нём, мы слушали откровенную песню, доносившуюся из динамиков:

В песне Стюарта была тревога, красота, боль. Стюарт был таким… настоящим. Слушая эту песню, мы все смеялись, хотя над другими его песнями можно было заплакать. Некоторые песни Стюарта нежные, тонкие и духовные, другие – грубые, почти демонические. Он поёт о самых низких и самых высоких человеческих переживаниях, и, видимо, за это его любит публика. Кто ещё может в одной песне спеть о мастурбации, раке груди, ковровых бомбардировках Дрездена и внутренних поисках Бога?

– Вы представить себе не можете, что со мной произошло, – рассказывал нам Стюарт во время первого перерыва в выступлении, – в смысле, вы мне даже не поверите. Это произошло в зале для боулинга. В зале для боулинга, представляете?! Чёрт, вы просто не поверите!

– Ладно, Кен, давай сыграем. За первой дверью находится одна голая Хлоя. За второй дверью – две голые Хлои. За третьей – три голые Хлои. Какую дверь ты хочешь открыть, Кен?

– Это что, вопрос с подвохом?

– Да нет же, Кен, вовсе нет.

– Тогда я хочу открыть третью дверь.

– Многие важные открытия раннего постформального мышления и плюралистического релятивизма… о-хо-хо… святая макрель! Что-то слишком заумно для начала дня. Скажем так, многие важные открытия зелёного мема были сделаны учёными-бумерами, и я уверен, что значение этих открытий для понимания человечеством самого себя никогда не будет забыто. С другой стороны, эти открытия начали использоваться в атмосфере сильной подозрительности по отношению ко всем предыдущим мемам, крайнего недоверия к любым общепринятым истинам и непрестанных призывов «никогда не верить властям». Так что слегка обезумевшие, полные напора и решимости бумеры начали агрессивно, беспощадно и злобно деконструировать как вредные, так и полезные традиционные истины. Что это вообще значит – «полный напора»? Разве это может быть хорошо? «Доктор, помогите, он сегодня пришёл домой, полный напора. Посмотрите, да его грёбаная голова раздулась, как индейка на День благодарения». В общем, в первую очередь бумеры были заняты сами собой. И произошло вот что: доконвенциональные и постконвенциональные мотивы заключили дьявольское соглашение уничтожить всё конвенциональное, и с того самого момента бумеры в погоне за свободой непременно оставляли за собой кровавый след.

– В мае 1968 года на улицах Парижа раздавались крики «Маркс, Мао, Маркузе». На всех станах города красовался лозунг «Долой структурализм!», являвшийся французским эквивалентом нашего «Долой систему!» Этот «постструктуралистский» призыв был услышан на другом конце Атлантики и обеспечил интеллектуальную базу для борьбы с системой. К тому времени постструктуралистские протестные импульсы уже вовсю бушевали в Америке. Всего год назад в парке Голден Гейт в Сан-Франциско «лето любви» потонуло в потоке цветов, беспорядочного секса и свободно распространяемых психоактивных веществ, самым радикальным среди которых был LSD. Потом были Чикаго и Кентский университет, массовые выступления против войны во Вьетнаме, сидячие забастовки и бунты. В ходе всех этих событий сформировалось типичное «я» бумера: крайне индивидуалистическое, с плюралистической системой ценностей и повёрнутое на деконструкции всех конвенциональных истин, которые, как казалось бумерам, вели к маргинализации всего, за что они боролись. Бумеры свято верили, что именно конвенциональная рациональность, формальная рациональность, линейная рациональность ответственна за маргинализацию чувств, природы, женщин, высших состояний сознания, психоактивных веществ, свободной любви, группового секса, тела – в общем, можете продолжить этот список сами.

– Короче говоря, бумерами владела одна всепоглощающая страсть: воскрешение того, что рациональность вытесняла как «Другого».

– Дальнейшая деятельность бумеров, направленная на разрушение конвенционального мышления и деконструкцию рациональности, обнаружила странную склонность бумеров путать дорациональное с надрациональным, доконвенциональное с постконвенциональным и эгоцентрический нарциссизм с мироцентрической автономностью. Вся эта деятельность велась под лозунгами воскрешения Другого рациональности, а её последствия полностью проявились только через тридцать лет.

– Лозунг бумерита: разрушай, трансгрессируй, деконструируй. Вы ещё сто, миллион, даже миллиард раз услышите эти слова. Но к чему ведёт этот призыв: к подлинной трансгрессии или к регрессии? К творческому разрушению или скучному извращению? К деконструкции и высшим истинам или уничтожению и невозможности реализовать свой потенциал?

– Сегодня нам предстоит дать ответы на эти вопросы.

Когда Морин закончил свою вступительную речь, в зале поднялся очень странный шум, похожий на хип-хоп-микс из звуков ёрзающих на стульях тел, нервного шарканья, аплодисментов, одобрительных выкриков и покашливаний. Наверно, похожие звуки мог бы издавать человек, которому приходится сидеть на горячем сидении. Я постоянно забывал, что большую часть аудитории составляли бумеры, собравшиеся на коллективный сеанс психоанализа. Эти бумеры хотели излечиться от себя самих. И, разумеется, они чувствовали себя неловко. И хотя люди из ИЦ довольно деликатно обращались с ними во время Семинара 1, у меня было предчувствие, что Семинар 2 окажется куда менее… приятным.

Следующие слова доктора Морина прозвучали так, будто он, собрав в кулак всю свою решимость, начал готовить слушателей к грядущему бедствию. Наверное, такое же выражение лица, какое в тот момент было у Морина, могло быть у камикадзе за долю секунды до смертельного столкновения.

– Благородные истины плюрализма, страстно стремившегося воскресить всё, что для рациональности было Другим (Нет традициям! Никогда не верьте властям! Долой систему!), послужили практически идеальным прикрытием для менее благородных причуд Поколения Я. На сцену вышло множество теорий, к названиям которых подошла бы приставка «до-», и лишь несколько теорий с приставкой «пост-»: постмодернизм, постформализм, постконвенционализм и постструктурализм. Эти теории обрели невиданное влияние – отчасти потому, что впервые открыли некоторые очень глубокие истины, а отчасти потому, что невольно стали прибежищем для доструктуралистских, доформальных и доконвенциональных импульсов. Комбинация высоких и могучих постконвенциональных истин и низких, примитивных доконвенциональных чувств породила культурную силу невероятного масштаба. И свинья, которую проглотил питон, чуть не убила питона.

– Единственная причина, по которой деконструкция вошла в моду – это её название: деконструкция, деконструкция, деконструкция.

Хлоя на кухонном столе занимается любовью с двумя женщинами.

– Бумеры стремились деконструировать всё, кроме собственных замечательных «я», – говорит Хлоя, и тела двух других женщин раскачиваются в такт с её невидимыми вибрациями.

– Кажется, это не очень справедливо по отношению к ним.

– Деконструируй это, – и всех трёх женщин охватывает одновременный оргазм.

– С ума сойти, да? У нас получилось трансгрессировать твои представления о пристойности?

– Ну, я совсем не против того, что вы делаете.

– У нас получилось деконструировать патриархальное означающее, подавляющее женскую сексуальность?

– Очень на это надеюсь.

– Тебя это задевает, да?

– Вообще-то, я хотел спросить: могу ли я вам чем-нибудь помочь?

– Дурачок.

– В рамках Семинара 2 мы будем заниматься тем, что рассмотрим список основных интересов бумеров – от деконструкции и экологии до феминизма и духовности – и убедимся, что, помимо важных и глубоких истин, каждый из пунктов этого списка содержит значительную примесь бумерита, который искажает и даже обесценивает важные результаты деятельности бумеров.

– Мы в ИЦ хотим, чтобы вы поняли одну вещь: на всех следующих сессиях этого семинара мы будем критиковать не сами идеи бумеров, а то, во что превратились эти идеи под влиянием бумерита. Мы не критикуем феминизм – мы критикуем бумерито-феминизм. Мы не критикуем экологию – мы критикуем бумерито-экологию. Мы не критикуем духовность – мы критикуем бумерито-духовность. Вообще-то, учёные из ИЦ написали множество работ, в которых все эти важнейшие идеи рассматриваются с точки зрения второго порядка, без влияния бумерита, чтобы заложить основания интегральной экологии, интегральной психологии, интегрального бизнеса, интегральной духовности и прочих интегральных вещей. Мы настоятельно рекомендуем вам такие книги, как «Жизнь, которая нам дана» («The Life We Are Given»), «Сияние бытия» («The Radiance of Being»), «Интегральная психология» («Integral Psychology»), «Высшие стадии развития человека» («Higher Stages of Human Development»), «Перемены в уме» («Changes of Mind»), «Основания духовности» («Essential Spirituality»), «Выше нашего разумения» («In Over Our Heads») и «Теория всего» («A Theory of Everything»). Во всех этих книгах упомянутые выше идеи анализируются с точки зрения интегрального подхода. В рамках Семинара 2 мы иногда будем касаться интегральных решений рассматриваемых проблем, но подробно об этих решениях мы поговорим на Семинаре 3, который начнётся на следующей неделе. А сегодня мы обсудим главную проблему: бумерит.

Стоило Морину произнести слово «бумерит», как слушатели заёрзали на стульях.

– Послушай, Ким, ты ведь так и не раскрыла мне тот секрет.

– А ведь точно, не раскрыла.

Пока я с нетерпением ждал, что ещё скажет Ким, на сцену поднялась Джоан Хэзелтон, которая с умиротворённой улыбкой начала рассказывать тревожные новости.

– Всем доброе утро. Следующие несколько дней мы будем заниматься чем-то похожим на «конфронтационную терапию», использующуюся для лечения алкоголиков и наркоманов. Во время такой терапии родные и близкие предоставляют больному доказательства его болезни, что бывает довольно мучительно, но должно привести больного к осознанию пагубности собственных привычек. Наша цель – предоставить вам доказательства вашей болезни, потому что, дорогие друзья, сейчас вы и понятия не имеете, насколько вы зависимы от всех тех идей, о которых мы будем говорить, и насколько сильно эта зависимость влияет на вашу жизнь. Я, как и другие мои коллеги из ИЦ, надеюсь, что если мы последовательно разберём все примеры, вам станет сложнее отрицать свою зависимость. Тогда вы поймёте, в чём заключается проблема, и увидите, а, быть может, даже преодолеете её самые неприятные проявления.

– Поверьте, друзья, я больна той же болезнью, что и вы. И каждому из нас придется стать доктором самому себе. Будет неприятно, но, объединившись, мы по крайней мере не будем одиноки на этом пути. Мы, ведущие семинара – выздоравливающие наркоманы, надеемся, что, используя свой опыт, сможем вам чем-то помочь. Это настоящее совместное исследование, настоящий диалог, дружеское обсуждение, в ходе которого мы все чему-то учимся и в котором мы все участвуем на равных, проявляя заботу, сострадание и уважение друг к другу.

– Она сейчас говорит на зелёном языке, – прошептала Ким.

– Что, прости?

– Публика здесь в основном зелёная, поэтому Хэзелтон намеренно использует язык зелёного мема, чтобы говорить о зелёных ценностях. Если бы она говорила на жёлтом языке, зелёные бы взбесились и убежали. Это как анестезия перед операцией.

– Понятно. Но это похоже на манипулирование.

– Это в тебе говорит зелёный. Да, это могло бы быть манипулированием – да что угодно могло бы им быть. Но попробуй посмотреть на это, как на искусное средство, позволяющее принять людей такими, какие они есть, и говорить с ними на том языке, который они способны понять. Ты, наверно, уже сам почувствовал, что Хэзелтон никем не манипулирует.

– Пожалуй.

Но правильный ли Хэзелтон выбрала подход? Ведь ей никто не аплодировал, а над залом повисло зловещее молчание, похожее на молчание бледного от ужаса пациента, готовящегося к операции.

– Позвольте вам представить Дерека Ван Клифа, – сказала Хэзелтон. – Доктор Ван Клиф приехал из Йоханнесбурга, ЮАР. Участвуя в движении против апартеида, он на собственном опыте убедился в неэффективности как консервативного, так и либерального подхода к решению этой проблемы. Дерек будет нашим первым проводником в этом увлекательном путешествии!

Ван Клиф моментально перемахнул через сцену. От него невозможно было оторвать глаз: это был очень красивый, черноволосый и белокожий мужчина, с острыми чертами лица и носом, похожим на клюв ястреба. Его походка была очень грациозной, почти элегантной, и при этом оставалась мужественной. Он мог бы стать кинозвездой, если бы не та честность, которая была видна в нем за километр и которая пришлась бы совсем не к месту в Голливуде.

– Я была в него влюблена, – прошептала Ким. – Все девушки в него влюбляются. И парни тоже.

– Он гей?

– Да нет, не думаю. Но он ни с кем не встречается, и никто не знает почему.

– Женат на своей работе?

– Да ну тебя.

Ван Клиф начал своё выступление фразой:

– Каждый человек с бумеритом – это сотая обезьяна.

Он помолчал, дожидаясь, пока слова подействуют на аудиторию, которой явно было неприятно это высказывание. Конфронтация началась, скальпель хирурга только что коснулся плоти пациента.

– «Сотая обезьяна» – это довольно удивительная история, случившаяся с одной японской макакой (Macaca fuscata). Она началась в 1952 году на острове Косима, когда учёные в порядке эксперимента стали давать обезьянам сладкий картофель, бросая его в песок. Обезьянам нравился сладкий картофель, но не нравился вкус песка. Восемнадцатимесячная самка, которую учёные назвали Имо, нашла решение проблемы: она начала мыть картофель в протекавшем неподалёку ручье. Имо показала этот трюк своим товарищам по играм, а те показали его своим матерям. Учёные наблюдали, как в популяции обезьян острова постепенно распространялась привычка мыть картофель. И в один прекрасный день в 1958 году случилась удивительная вещь. К утру того дня 99 обезьян (вообще-то, точные цифры нам неизвестны, но для красоты истории обычно говорят, что их было 99) умели мыть картофель, а одна обезьяна не умела. И вот последняя, сотая обезьяна, начала мыть картофель, так что теперь учёные знали, что каждая обезьяна на острове выучила этот трюк. Но произошло кое-что ещё: все обезьяны на соседних островах, никак не связанных с Косимой, тоже начали мыть картофель!

– Как сказано в любимой книге бумеров, «Энергия, добавленная в общее поле сотой обезьяной, каким-то образом спровоцировала идеологический прорыв! Значит, когда определённая критическая масса существ что-то осознаёт, то это осознание начинает передаваться непосредственно от одного разума к другому. В какой-то момент становится достаточно, чтобы к новому осознанию подключился ещё один человек, тогда поле усиливается настолько, что осознание возникает практически у всех! Возможно, вы и есть Сотая Обезьяна!»

– Позже выяснилось, что никакого обезьяньего феномена на самом деле не существует – история оказалась уткой. И всё же эта история распространялась как лесной пожар, завоевав невероятную популярность у бумеров, ведь в ней говорилось, что вы сами и ваше собственное эго можете оказаться той действующей силой, которая изменит весь мир. Бумер даже пальцем не пошевелит, если не будет уверен, что любое движение его эго может привести ко всемирной трансформации.

Слушатели зашевелились и загудели. Несмотря на то, что сказанное было им не очень приятно, они, похоже, не знали, аплодировать Ван Клифу или освистать его.

– Больше всего в этой истории меня тревожит даже не крайняя степень нарциссизма, а отсутствие моральной чувствительности. Моих действий достаточно, чтобы изменились «практически все»! Сама мысль о том, что моё сознание автоматически изменит ваше сознание так, чтобы оно согласовывалось с моим, – это центральная идея нарциссического доминирования. Бумерит так обрадовался возможности стать сотой обезьяной, что ни на секунду не задумался, захочется ли другим обезьянам иметь сознание как у бумеров.

– Конечно, людям хочется чувствовать, что их деятельность приносит пользу, что они вносят хотя бы небольшой вклад в развитие человечества, а значит, помогают всем сознающим существам. Но под влиянием бумерита это желание обрело совершенно чудовищную форму: любое моё действие должно сделать мир копией меня. Миф о сотой обезьяне стал самой популярной историей в кругах людей, выступавших за новую парадигму, а его разоблачение приписывали кучке бездуховных скептиков. И действительно, разоблачение было делом рук кучки бездуховных скептиков, но история от этого не стала более правдивой. Миф продолжал распространяться со скоростью звука, потому что играл на струнах бумерита и удовлетворял раздутое ненасытное эго.

– Дальше будет так же жёстко? – спросил я у Ким.

– Будет ещё хуже.

– Но он же специально нас провоцирует. Зачем ему это? Это такая жестокая любовь, или что-то вроде того?

– Не совсем. Это проверка.

– Проверка? Да какого черта? В смысле, я должен пройти какую-то проверку? Ничего не понимаю, – я ненадолго задумался. – Знаешь, когда я слушал Морина, мне казалось, что он тоже этим занимается. Проверяет.

Ким несколько секунд смотрела на меня.

– Возможно, мне придётся лишить тебя звания дебила.

Пока я пытался понять, что именно они проверяли, на стене зажегся первый слайд: «Трагедия одарённого ребёнка». Ван Клиф продолжил своё выступление. Атмосфера в зале заметно накалилась.

– В своей книге «Трагедия одарённого ребёнка» («The Drama of the Gifted Child») Элис Миллер (Alice Miller) с точки зрения теории объектных отношений разбирает ситуацию, когда чувствительный ребёнок в силу своей чуткости к чужому мнению пытается угодить всем, особенно родителям, и это приводит его к эмоциональному истощению и внутреннему опустошению. Первоначально книга была опубликована под названием «Узники детства» («Prisoners of Childhood») и практически не привлекла к себе внимания. Какой-то гений маркетинга догадался переиздать книгу под названием «Драма одарённого ребёнка», и толпы бумеров бросились читать её, узнавая себя в одарённом ребёнке, который остановился в развитии из-за того, что слишком часто получал нагоняй от родителей и общества в целом. Бумерит видел в этой книге в первую очередь объяснение своих неудач: его триумфу кто-то мешал. Название в точности отражало представление бумерита о собственной жизни. По результатам интернет-голосования, вот уже двадцать лет после первой публикации «Трагедия одарённого ребёнка» остаётся одной из самых популярных книг по психологии.

Скальпель хирурга продолжал резать. Было заметно, что Ван Клиф хочет как можно быстрее дать несколько примеров, чтобы их суммарный эффект обезоружил публику.

Слайд № 2, «Жестокое обращение, как оправдание».

– В 1993 году одна женщина купила в МакДоналдсе стакан кофе, села в машину, сняла со стакана крышку, поставила его себе на колени и нажала на газ. Кофе пролился и обжог ей ногу. Она подала иск на МакДоналдс, потребовав 2 миллиона долларов, и выиграла суд. МакДоналдс был осуждён за продажу слишком горячего кофе.

– Мы уже знакомы с этой позицией нарциссизма: если что-то идёт не так, это не моя вина. При поддержке американской судебной системы, оказавшейся в руках бумеров, на протяжении последних нескольких десятилетий нарциссизм выигрывал одну правовую схватку за другой. Это уже давно стало притчей во языцех, полностью подтвердившейся во время дела братьев Мендес, когда два брата, застрелившие своих спящих родителей, были признаны невиновными на том основании, что отец с ними «жестоко обращался». Правда, было не совсем ясно, почему жестокое обращение отца заставило их выстрелить из обреза в голову матери, скинуть её с кровати, перезарядить обрез и выстрелить ещё раз.

– Это «оправдание жестоким обращением» является одним из примеров явления, которое сейчас называют «модой на жертву» («victim chic»). «Мода на жертву» рассматривает любое оскорбление гиперчувствительного «я» как ужаснейшую трагедию, сравнимую с рабством, избиением геев, изнасилованием или разбойным нападением. Человек может изображать из себя жертву жестокого обращения или равнодушия общества, но посыл всегда остаётся одним и тем же: я не несу ответственности за свои проблемы, а вот вы за свои несёте.

– Я не несу абсолютно никакой ответственности за то, что облил себя кофе и убил своих родителей, потому что я жертва. Но если я хочу обвинить вас в своих проблемах, значит, вы всё-таки должны нести ответственность за свои действия, иначе у меня не получится сыграть с вами в эту игру. Если братья Мендес невиновны в убийстве, потому что отец жестоко с ними обращался, то и их отец невиновен в жестоком обращении с ними, потому что, очевидно, раньше что-то подобное произошло с ним самим. Но такие аргументы жертве не подходят, ведь для удержания статуса жертвы, необходимо, чтобы кто-то всё-таки нёс за что-то ответственность, иначе стрелка никогда не перестанет вращаться. И бумерит стремится к тому, чтобы стрелка всегда указывала на кого-то другого.

Хлое бы это понравилось. Она не то чтобы была справедливым критиком моды на жертву – она ненавидела её, потому что не умела ей пользоваться, и всегда бурно возмущалась, когда это удавалось кому-то другому. Именно это имел в виду Скотт, когда сказал, что Хлоя права, хотя рассуждает в неверном направлении, а Каролина неправа, хотя рассуждает в верном. Каролина много размышляла о феномене жертвы – от этого никуда не денешься, если учишься на культурологии, и все мы считали, что она внесла в эту тему большой интеллектуальный вклад. Но в результате Каролина, не без помощи своих профессоров, пришла к выводу, что все мы – как женщины, так и мужчины – жертвы патриархата. Хлоя сказала, что это похоже на помощь, которую оказывают своим пациентам терапевты, работающие с вытесненными воспоминаниями: «Ну что, теперь вы вспомнили, как с вами жестоко обращались? Всё ещё нет? Давайте копнём поглубже».

– Но Каролина, – всегда говорил Скотт, – если и женщины, и мужчины являются жертвами, то кто же, блин, тогда всё это затеял?

Каролина пришла на семинар с двумя друзьями с факультета культурологии: Катишем Сумаром и Бет Уонтер. Скорее всего, они нужны были ей для моральной поддержки. Жестоко, а, быть может, искусно игнорируя все возражения, Ван Клиф продолжал выступление.

– Что же это значит – быть жертвой, не несущей ответственности за собственные действия?

Агент ФБР присвоил государственные средства в размере двух тысяч долларов и за один день спустил их в казино в Атлантик Сити. Его уволили, но после судебных разбирательств восстановили в должности, так как суд признал его склонность к азартным играм «умственным расстройством», при наличии которого, согласно федеральному закону, человеку полагается особое обращение.

В городе Фрамингам, штат Массачусетс, молодой человек угнал с парковки автомобиль и был убит, находясь за его рулём. Семья юноши подала в суд на владельца парковки, за то, что он не смог предотвратить угон.

Уволенный за постоянные опоздания школьный работник подал в суд на своих бывших работодателей, объявив себя жертвой того, что его адвокаты назвали «синдромом хронических опозданий».

– В Чикаго мужчина обратился в отдел по защите прав меньшинств при офисе прокурора, с жалобой на один из местных ресторанов, якобы нарушавший федеральные законы о равноправии, так как сиденья в этом заведении были недостаточно большими для его нестандартно крупных ягодиц. «Я представитель такого же известного меньшинства, как чёрные, мексиканцы, азиаты или женщины. Ваша компания несёт ответственность за жестокую и неуместную дискриминацию по отношению к ширококостным людям, и мы собираемся подать на вас иск в федеральный суд, для того чтобы вы привели своё помещение в соответствие с требованиями к помещениям, обеспечивающим равноправие. Объём моей талии – 152 см, поэтому тип установленных в вашем заведении сидений не позволяет мне пользоваться вашими услугами. Мы требуем, чтобы вы признали существование крупного ширококостного меньшинства, составляющего около 20 % населения США, и заменили по меньшей мере 20 % сидений в вашем ресторане на сидения, подходящие для крупных людей».

– Обозреватель «Чикаго Трибьюн» Майк Ройко пишет, что хотя этот человек пытается приравнять свой статус к статусу чёрных или женщин, он «не был рождён со стапятидесятидвухсантиметровой талией и огромной задницей. После определённого возраста он сам работал над собой и своей попой, а значит, он сам в ответе за неё. Даже самые либеральные либералы согласятся, что стапятидесятидвухсантиметровая талия и невероятных размеров задница не должны становиться ответственностью Соединённых Штатов Америки».

На этот раз слушатели с облегчением засмеялись. Каролина посмотрела на Катиша и улыбнулась. Бет подмигнула Каролине. Ким посмотрела на меня, как будто говоря: «Бог знает, что задумали эти трое».

– В книгах «Нация жертв» («A Nation of Victims»), «Культура жалоб» («The Culture of Complaint») и «Жестокое обращение как оправдание» («The Abuse Excuse») приводятся сотни подобных примеров. Похоже, что все люди, работающие в сфере судопроизводства, прочитали «Трагедию одарённого ребёнка» и сделали для себя два вывода: 1) если с вами случается что-то плохое, это ни в коем случае не ваша вина; 2) это говорит о том, что вы очень одарённый ребёнок, задавленный обществом.

– Сначала это кажется абсолютно разумным: я не могу добиться успеха, потому что мне кто-то мешает, я – жертва. Но ужасная ирония состоит в том, что если, пытаясь обрести самоуважение через роль жертвы, вы когда-нибудь сумеете выйти за рамки этой роли, то потеряете свой статус, свои особые права и привилегии. Поэтому, однажды объявив себя жертвой, вы обязаны упорно трудиться, чтобы оставаться ею.

Ван Клиф замолчал и окинул зал своим ястребиным взглядом.

– Всё это часть атмосферы бумерита. Хроническое отрицание ответственности, неспособное помочь жертве повысить собственную самооценку, ведёт к тому, что жертва навсегда остаётся жертвой.

Теперь хирург не просто резал скальпелем нашу плоть, – он начал вырезать наши органы и бросать их на пол. Я пока не начал примерять эти факты на себя, потому что они сразу так хорошо подошли моим милым маме с папой. Когда я был маленьким, мама повесила на дверцу холодильника фотографию сотой обезьяны. Она годами называла меня своей «маленькой болотной обезьянкой». Я точно не знал, какое отношение я имел к болоту, но с обезьянкой всё было понятно: предполагалось, что я изменю мир, и в нём, наконец, восторжествуют мамины ценности.

А мой дорогой папочка. Он тоже по-своему хотел стать сотой обезьяной и считал мир жертвой оборонно-промышленного комплекса, бурного развития патриархального капитализма, ньютоно-картезианской парадигмы (когда я был ребёнком, то думал, что это название ужасного кожного заболевания) и… ладно, сейчас мне лень перечислять всех плохих парней. К тому же, отец не верил, что в оранжевом, как и во всех остальных мемах, есть что-то плохое и что-то хорошее: он демонизировал оранжевый мем от начала до конца и сверху донизу. Его поведение полностью соответствовало представлениям Кук-Гройтер об индивидуалистической самости, которая бывает (и не редко!) подозрительной, скептической и даже циничной. Отец, проникшись бумеритом до мозга костей, собирался спасти мир, стать великим Мессией, выдающейся сотой обезьяной марксизма, всеобщим благодетелем. Но сейчас на этого милого, распятого и одиноко истекающего кровью человека уже невозможно смотреть без слёз. Безжалостные гвозди его системы ценностей смертельно ранили его тело. Жизнь по капле утекала из него, а мы с мамой проливали над ним слёзы. Эта нежная грусть навела меня на мысль, которая часто посещала меня той осенью: может быть, мой сиамский близнец – это призрак отца, а не Курта Кобейна? Кто знает…

Мой внутренний голос всегда подсказывал мне, что выход существует, но чтобы найти его, нужно двигаться вглубь. Именно об этом милый юный Стюарт скоро будет петь в одной из своих песен: «Оно реально: здесь и сейчас / Бессмертная суть обитает в нас / Когда мы проснёмся в ясном сне / Увидим свой путь, что внутри, а не вне». И они ещё удивляются, почему меня так интересует молодёжь.

Единственное, чему научила меня мама, когда я была маленькой, это тому, что бесполезно пытаться победить мужчин в их собственной игре. Женщины по-своему находят истину, говорила она. Поэтому я стала небом. Пусть мужчина будет слепящим солнцем, но ты можешь быть небом, в котором светит это солнце. Даже земля парит в бесконечном пространстве, в небесном чреве, в лоне всего сущего. В небе, в бескрайнем просторе космоса, в великом всеохватном пространстве, которым ты на самом деле являешься, части соединяются в целое.

Позже я узнала, что небо – это не мужчина и не женщина, не солнце и не земля, а огромное пространство, в котором всё это помещается. Но для того чтобы это узнать, мне пришлось умереть долгой и мучительной смертью. Хотите знать как?

Катиш повернулся к Каролине и сказал: «Даже если то, что говорит Ван Клиф, – правда, настоящие жертвы всё равно существуют! И мы не обязаны вестись на всю эту чушь».

Ван Клиф, как будто в ответ на его слова, поставил слайд № 3: «374 процента населения».

– За всем этим стали невидны настоящие трагедии, – начал он с казавшейся неподдельной озабоченностью в голосе. – Есть множество настоящих жертв рабства, нетерпимости по отношению к сексуальным меньшинствам, разбойных нападений, половой дискриминации и избиений, но из-за моды на жертву их законное негодование стало общим местом. И это настоящая трагедия.

Ван Клиф начал читать вырезки из разных газет.

– Задумайтесь, что творится с нашей культурой и судебной системой, если мужчина, во время «забега с холодильниками» тащивший на себе холодильник и повредивший спину, счёл нужным подать в суд на производителя холодильника за то, что тот не снабдил устройство предупреждением о возможном ущербе здоровью в результате подобных действий. Или вспомните случай, когда мужчина намеренно прыгнул под поезд метро и получил компенсацию в размере 650 тысяч долларов, потому что поезд не смог остановиться, не причинив ему вреда.

– Мужчина подал в суд на клинику снижения веса, потому что они вкладывали деньги в создание специальных программ только для женщин. На бейсбольную команду Сан-Франциско Джайнтс подали в суд за то, что они раздавали подарки ко Дню отца только мужчинам. Профессор психологии пожаловалась, что её унижает присутствие венка из омелы на рождественской вечеринке. Руководству Университета штата Пенсильвании пришлось снять со стены аудитории репродукцию картины Гойи «Маха обнажённая», так как одна из профессоров заявила, что присутствие этой картины является сексуальным домогательством.

– Сексуальное домогательство! Какая херня! – выкрикнул какой-то мужчина.

Ван Клиф кивнул, будто бы выражая согласие, и тут стало ясно, что по сравнению с остальными лекторами, он гораздо сильнее эмоционально переживает по поводу того, о чем рассказывает. Он повёл плечами, выпрямился и продолжил.

– Есть немного мест, где бедненькая гиперчувствительная самость может приклонить свою усталую головушку. «Суд Майями постановил выплатить пособие по временной нетрудоспособности в размере 40 тысяч долларов женщине, которая пожаловалась, что не может работать, когда её чернокожие коллеги находятся рядом, поскольку она очень их боится». Видите ли, некоторые люди так охрененно чувствительны, которые даже не могут воспринять расовую интеграцию! – выпалил Ван Клиф. На этот раз ему аплодировал весь зал.

– Дальше – больше, – мрачно объявил Ван Клиф и продолжил зачитывать заметки с вырезок.

– Два морских пехотинца заявили, что подверглись антиконституционной дискриминации, когда были уволены из морской пехоты за «хроническое ожирение». Почтовый служащий-левша обвинил Почтовую Службу США в том, что почтовые ящики «намеренно устанавливаются для удобства праворуких служащих» с целью дискриминировать людей с леворукостью. Двадцатичетырёхлетний мужчина из Колорадо подал в суд на своих родителей, обвинив их в «родительской халатности». На Гавайях семья отдыхающих выиграла суд у отеля, который из-за наплыва постояльцев разместил их в «помещении с менее приятными условиями» – им была выплачена не только разница стоимости номеров, но и компенсация за «эмоциональные страдания и разочарование». В Орландо мужчина подал в суд на парикмахера, сделавшего ему стрижку, которая, по словам пострадавшего, была настолько плоха, что вызвала у него паническую атаку. В своём иске неадекватно подстриженный истец заявил, что халатный парикмахер пытался лишить его «права наслаждаться жизнью».

Несколько людей приглушённо засмеялось, как бы осознавая, что в любой момент они сами могут стать объектами шутки… На лице Ван Клифа появилась улыбка.

– Иногда такие истории даже бывают забавными. «В книге „Исковой взрыв“ („The Litigation Explosion“) Уолтер Олсон (Walter Olson) описывает дело женщины-медиума по имени Джудит Хаймс, которая на своих спиритических сеансах вызывала духов знаменитых метафизиков, таких как поэт Джон Милтон, и они говорили через неё. Эта женщина утверждала, что её экстрасенсорные способности исчезли из-за красителя, который был введён ей в кровь перед процедурой компьютерной томографии. Заявив, что без этих способностей она не может зарабатывать себе на жизнь, женщина подала в суд. Присяжным понадобилось всего 45 минут, чтобы принять решение о выплате ей компенсации в размере 986 тысяч долларов».

– Вот это работа по мне, – выкрикнул кто-то из зала, и все засмеялись.

– Просто поразительно, – продолжил Ван Клиф, всё ещё улыбаясь, – сколько существует различных групп, готовых драться друг с другом за статус жертвы. Как пишет автор популярной книги «Нация жертв» Чарльз Сайкс (Charles Sykes), «один из самых удивительных феноменов нашего времени – это готовность, с которой всё больше и больше групп и отдельных людей из белого среднего класса, включая владельцев автомобильных компаний и изнеженных учёных, объявляет себя жертвами. Аарон Вилдавски (Aaron Wildavsky) вычислил суммарную численность всех групп, называющих себя меньшинствами, и выяснил, что к меньшинствам принадлежит 374 процента населения».

Ван Клиф подождал, пока его слова подействуют на слушателей, а потом продолжил, почти перейдя на крик.

– 374 процента населения! Люди, люди, придите, наконец, в себя! – Он подошёл к краю сцены. – Проблема в том, что если у нас есть жертвы, значит, у нас есть и палачи, те, кто угнетает и обижает жертв, – иначе откуда же возьмутся жертвы? Раньше неисчерпаемым источником угнетателей служила мифическая группа белых англо-саксонских протестантов мужского пола – любой мог начать играть в игру «Я жертва», обвинив их в своих несчастьях. Но этот источник давно пересох. Сейчас эта огромная группа угнетателей рассыпалась на множество мелких групп, и члены которых сами считают себя жертвами угнетения. Теперь все белые мужчины – это либо выздоравливающие наркоманы, либо алкоголики, либо жертвы сексуального насилия, либо безотцовщины, либо жертвы жестокого обращения; они страдают ожирением и подвергаются дискриминации на основании возраста, внешности и пола. В общем, в настоящее время почти все мужчины в Америке могут считаться жертвами тех или иных злодейств. Мы превратились в нацию угнетённых, при том, что угнетателей среди нас не осталось. Очень ловкий трюк.

– И, конечно же, этот трюк проделал бумерит. Как пишет Сайкс, «стремление объявить себя жертвой», – заметно усилившееся в последние тридцать лет, – «невозможно объяснить только политическими причинами. Похоже, что ценности и представления американцев об ответственности и свойствах личности сильно изменились». Так оно и есть. Сайкс объясняет: «Несмотря на то, что жертвизм претендует на статус идеализма, это не идеализм. В конечном счёте, жертвизму нет дела до других, он занят только собой. Нарядившись в одежды идеализма, он пытается обслужить свои корыстные интересы и оправдать себя. Без прикрытия идеализма жертвизм – это идеология эгоизма».

Реакция зала была неоднозначной: кто-то ворчал, кто-то хлопал, хотя было не похоже, чтобы хоть кому-то понравилось сказанное.

Ван Клиф снова молча оглядел зал.

– В общем-то, это довольно хорошее определение бумерита: эгоцентрические устремления, скрытые под маской идеализма, при поддержке зелёного мема использующие неизбежные в нашей жизни неприятности, чтобы показать, что во всех трудностях виноват кто-то другой. Всё просто: если синий мем обвиняет жертву, то зелёный её создаёт.

Мёртвая тишина в зале.

– Почему зелёный мем создаёт жертв? Почему он должен создавать жертв? Вспомните: зелёный мем разделяет взгляды флатландии – он считает, что все люди примерно одинаковы. Поэтому каждый раз, замечая различия между людьми, он приходит к выводу, что эти различия были навязаны какой-то злобной деспотичной силой. Иногда такая сила действительно существует, а иногда нет, но зелёный мем об этом не знает. Зелёный мем должен наполнить весь мир жертвами и палачами, чтобы понять, что за пределами флатландии существует что-то ещё. В общем, позвольте мне повторить: если синий мем обвиняет жертву, то зелёный её создаёт, а бумерит – это просто зелёный мем, охваченный жаждой мести.

– Нет сомнений, что страна, в которой 374 процента людей считает себя жертвами, действительно сильно изменилась в культурном плане за последние тридцать лет. И нет сомнений в том, что бумерит является одной из причин этих изменений.

Ван Клиф замолчал, слегка поклонился и ушёл со сцены под угрюмое, задумчивое молчание зала. Не аплодировали даже иксеры и игрики, потому что на казни через повешение аплодисменты неуместны.

– Сразу после окончания длинного тура я поехал в Бриант Лейк Боул в Миннеаполисе к своим друзьям Дирку и Энтони, чтобы сделать рекламу моего диска для одного крупного журнала.

Стюарт подвинул стул, сел, посмотрел на нас, улыбнулся и как-то слишком нетерпеливо продолжил.

– Я пришёл в клуб, одновременно представлявший собой бар, боулинг и театр (странное сочетание, но место очень модное). Мне показалась необычной одна вещь: посетители. Все дорожки для боулинга были оккупированы армией моделей. Роскошные женщины швыряли шары направо и налево, смеясь от удовольствия. Я, руководствуясь стратегическими соображениями, занял ближайшую к ним позицию, и к моменту прихода Энтони и Дирка успел залить слюной весь стол.

– Не упуская из виду играющих в боулинг моделей, мы придумали очень незамысловатую рекламу. Она должна была занимать целую страницу: наверху было написано «Стюарт Дэвис», ниже изображены ни к чему не подключённые наушники, а под ними расположена надпись «Не спрашивайте нигде». И никаких номеров телефонов, никаких веб-адресов – ничего, кроме слов «Не спрашивайте нигде».

Нас разобрал истерический смех. В этом был весь старина Стюарт.

– В общем, мы все как ненормальные хохотали над дзенским настроением этой рекламы, а в перерывах между приступами смеха с вожделением рассматривали этих декоративных богинь. Во время одного такого перерыва, одна из богинь повернулась, бросила взгляд на наш столик и зашагала к нам. Когда она приблизилась, стало ясно, что она идёт ко мне.