Бумерит Уилбер Кен
– Она была высокая, почти метр восемьдесят, с тёмными волосами, большими круглыми карими глазами, идеальными пропорциями, прекрасной осанкой, и такими губами, при взгляде на которые я чувствовал покалывание внизу позвоночника. Она подошла к нашему столику и, посмотрев на меня своими огромными светящимися глазами, спросила: «Вы ведь Стюарт Дэвис, да?»
– Я посмотрел на Энтони – он кивнул мне, как будто говоря: «Да, кретин, ты Стюарт Дэвис, а теперь скажи ей это, и только попробуй всё испортить».
– И я неуверенно ответил ей «да».
– И что, Стюарт, ты уже достиг просветления?
– Кому нужны эти супермодели? – сказала Хлоя. Её голое тело мерцало в свете луны. – Думаешь, Синди Кроуфорд так умеет? Ну? Умеет?
– Надо подумать.
– Послушай, сладкий мальчик, хватит тебе думать. До чего тебя довели твои раздумья? До того, что ты всё время дребезжишь? Ты считаешь, что либо машины поработят людей, либо люди загрузятся в машины. И это всё, до чего ты додумался? Ладно, сладкий мальчик, посмотри лучше на это. Думаешь, Тайра Бэнкс так может?
– Нууу…
– Может или нет?
– Надо подумать.
На сцену, нежно улыбаясь и излучая дружелюбие, поднялась Маргарет Карлтон.
– Давайте ненадолго сменим тему и поговорим о том, что бумерит захватил власть не только на земле, но и на небесах.
Карлтон – миниатюрная женщина, белая как снег: белокурые волосы, белая кожа, белая одежда. По сравнению с остальными выступающими она довольно молода: наверное, ей около 35 лет. Хрупкую красоту её лица освещала ускользающая улыбка. И только тяжёлые чёрные очки на тонком носу говорили о том, что в этом фарфоровом сосуде находится мозг члена Менса[72]. Казалось, в ней нет ни капли гнева или агрессии. Единственной негативной эмоцией, которая иногда читалась на её лице, было лёгкое нетерпение.
– Бумеры, особенно находящиеся под воздействием бумерита, проводят чёткую грань между религией и духовностью – последнюю они считают своим достоянием, первую – достоянием своих родителей. Они утверждают, что религия – это суровый внешний иерархический институт, в то время как духовность – это опыт внутренней осознанности и глубокие истины, которые никто не пытается облечь в общепринятую форму. Это суждение во многом справедливо, и я отнюдь не отрицаю, что бумеры внесли важный вклад в обновление духовности.
– К сожалению, увидев это различие, бумеры слишком строго осудили религиозные ценности. Согласно результатам одного исследования, бумеры готовы принять Что Угодно, Кроме Церкви. Это говорит об ощутимой доле презрения по отношению к любым проявлениям «религии», противопоставленной «духовности». Но поскольку религия – это систематизированная духовность, то даже духовность бумеров, выходящая за рамки сиюминутных ощущений, становится, а вернее, уже стала, религией, и в этом нет ничего плохого. Но бумерит с его лозунгом «Никто не вправе указывать, что мне делать», похоже, вознамерился изобрести свою религию, не признающую никаких традиций и авторитетов, кроме собственных импульсов. Омоложение и обновление духовности – это, безусловно, благородная цель, но для её достижения не обязательно выбрасывать на свалку все старые религиозные традиции. Не стоит забывать и о том факте, что проповедуемая бумеритом религия чувств (важен только я и мои ощущения), как правило, скорее дорациональна, чем надрациональна…
Катиш, не обращая внимания на Карлтон, наклонился к Ким и довольно громко спросил: «Нам ещё дадут шанс поговорить о жертвах?» Было видно, что он очень расстроен.
– Этому посвящён весь день. Сейчас просто вступление, – ответила Ким, и это увеличило возбуждение Катиша.
На стене зажегся слайд № 4. «Ченнелинг». Ченнелинг? Наверно, это очень увлекательно, но какое отношение это имеет к бумериту?
– На следующих сессиях мы будем подробно говорить об одной из наиболее распространённых религий бумеров, нью-эйдже. Нью-эйдж широко эксплуатирует феномен ченнелинга, когда высший, обычно инопланетный, разум, обращается к людям через избранного человека («канал»), зачастую передавая информацию о том, как человечество может избежать уничтожения и удивительным образом трансформировать весь мир. Упоминание о том, что вы были выбраны высшим вселенским разумом в качестве особого канала, будет неплохо смотреться в любом резюме.
Смех в зале. Похоже, кое-кто из присутствующих был знаком с ченнелингом не понаслышке.
– Однако иногда этот высший разум, раздосадованный тем, что его никто не слушает, сам является к людям.
На стене зажёгся слайд № 5: «Похищения НЛО». Я посмотрел на Ким – она зажимала рот рукой, чтобы не рассмеяться в голос. Похоже, она знала, что будет дальше.
– Целых 4 % американцев, то есть 12 миллионов человек, утверждают, что их похищали инопланетяне. Сейчас нам хорошо известен сценарий всех таких похищений. Человека доставляют на борт космической станции, где его тело подвергают серии тестов, непременно включающих анальное зондирование и взятие пробы спермы или яйцеклеток. Потом – и это обычно является кульминацией похищения – человеку показывают его сыновей и дочерей, произведённых в результате скрещивания его спермы/яйцеклетки с генетическим материалом пришельцев. Иными словами, похищенные – это отцы и матери новой расы, которая в скором времени будет населять землю. И тут становится очевиден потрясающий нарциссизм «похищенных». Подумать только: я отец или мать расы новых людей…
– Многие учёные убеждены в возможности существования разумной жизни на других планетах, а некоторые из них до сих пор занимаются её поисками на этой планете. Но мало кто из учёных верит, что пришельцы прилетают к нам каждый день, если только наша планета не космически зоопарк, в который инопланетяне привозят своих детей, чтобы поглазеть на примитивных животных. «А теперь, маленький Зордак, давай посмотрим, что будет, если мы возьмём эту палку и засунем её в…»
– Нарциссизм – вот ключ к загадке похищений, – Кэрлтон улыбалась вместе с залом. – Как остроумно заметил комик Деннис Миллер (Dennis Miller), «люди – это единственный вид, которому хватает нарциссизма думать, будто высокоразвитая инопланетная форма жизни, обладающая таким интеллектом и настолько возвышенная и безразличная ко всему, что на её кораблях даже нет окон, позволяющих любоваться красотой звёзд, готова преодолеть миллиарды миллиардов световых лет, чтобы, первым делом после приземления залезть с фонариком в жопу какого-нибудь деревенщины».
Кэрлтон ушла со сцены под хохот аудитории. Появилась Лиза Пауэлл – единственная, кому начинали аплодировать ещё до начала выступления. Интересно, как мы будем чувствовать себя после её хирургического вмешательства.
Слайд № 6. «Фуко и генеалогия». Аплодисменты быстро сменились стонами.
– Внезапно, я как будто пробудился. Дирк и Энтони с молчаливым интересом смотрели на меня, ожидая, как же я отвечу на этот неожиданный вопрос: «Ты уже достиг просветления?» Я быстро оценил обстановку: я в баре, выпиваю и пускаю слюни на горячих малышек, играющих в боулинг. Одна из них неожиданно подходит ко мне и, даже не представившись, в лоб задаёт очень личный и глубокий вопрос. Какого чёрта тут происходит? Я помолчал, и, взглянув на себя, утопающего в похоти, алкоголе и сигаретах, глазами этой умной и живой женщины, решил, что сегодня как-то не чувствую себя особенно просветлённым.
– Я сказал: «Вообще-то нет, но это очень интересный вопрос. Может быть, обсудим его в другой обстановке?» Мне казалось, что вокруг меня танцуют бабочки, я чувствовал электричество в своих венах.
– Ладно, меня зовут Дарла. Я была на одном из твоих концертов в Чикаго. Вообще-то, у нас с тобой в Чикаго есть общий друг, но у него не было шанса нас познакомить, поэтому я решила просто подойти и поздороваться. Только не думай, что я группи или что-нибудь в этом роде.
– Меня переполняло желание обнять и поцеловать её, но я старался держать себя в руках. Потом я довольно неуклюже попытался узнать её номер – никогда не думал, что скажу что-то подобное, особенно модели, особенно в боулинге: «Вообще-то, я часто бываю в Чикаго, так что, может, как-нибудь встретимся и поговорим о просветлении?»
Прервав рассказ, Стюарт вдруг покатился от смеха. Очевидно, его забавляла нелепость ситуации: супермодель, боулинг, просветление – это вообще как, нормально?
– Дарла взглянула на меня, и я погрузился в состояние, противоположное анестезии, как будто принял галлюциноген, дающий полную осознанность. Тогда она ответила: «Ну, следующие два дня я буду в городе – участвую в одном шоу для Дайтонс – так что, если хочешь встретиться, вот мой номер».
– Она написала свой номер на салфетке, попрощалась с нами, и ушла своей идеальной походкой обратно на дорожку для боулинга. Дирк, Энтони и я изумлённо переглянулись. Я не хотел, чтобы друзья заметили моё волнение, но моя интуиция просто рвала и метала, крича мне о том, что я встретил удивительное человеческое существо, которое, к тому же, оказалось очень красивым. Я и пяти шагов не прошёл от двери заведения, как выхватил из кармана свой мобильник, набрал её номер и оставил сообщение, что весь следующий день буду свободен, поэтому могу встретиться с ней в любое удобное для неё время.
Мы все напряжённо молчали, жадно ловя каждое слово Стюарта. Даже Хлоя не открывала рта.
– На следующий день мы встретились в центре Миннеаполиса, и буквально в тот же момент, когда я увидел, как она выходит из отеля, я почувствовал у себя внутри свет. Мы погуляли вдоль Миссисипи, прошли по каменному арочному мосту и оказались на булыжной улочке, с которой был виден водопад. Первый час нашей прогулки она рассказывала о себе. Она рассказывала, а я слушал, ни на секунду не отвлекаясь, наблюдал, как она говорит и смеётся. Я был в неё влюблён.
– Та ночь пролетела, словно один миг. Восемь часов мы гуляли, разговаривали, смеялись и просто молча смотрели друг на друга. Ни она, ни я не хотели прощаться, но мы не могли пойти к ней в номер, потому что она жила с подругой, и не могли пойти ко мне домой, потому что у меня в этом городе вообще не было дома (казалось, Дарлу совсем не волнует, что я бродячий музыкант, который всё ещё живёт с родителями и ездит на мамином универсале).
– Мы сидели в машине, напряжение между нами всё нарастало, и тогда я несмело повернулся к ней и спросил: «Это было свидание?»
– Она немного подумала, а потом ответила: «Не знаю».
– «Хочешь поцеловаться?» – робко спросил я.
– Она покраснела и ответила: «Да».
– Я несколько секунд подождал, и, чтобы убедиться, что она всё правильно поняла, спросил: «Со мной?»
– Мы расхохотались. А потом случилось одно из главных событий в моей жизни: наш поцелуй.
– Во всех примерах, которые приводили мои коллеги, – начала Лиза Пауэлл, – будь то сотая обезьяна, похищения инопланетянами или мода на жертву, видна одна общая черта: чрезвычайное преувеличение важности собственного эго. Но все эти примеры бесхитростны и просты для понимания, однако подлинная причина удивительного успеха бумерита заключается в его способности влиять на намерения людей на самом тонком уровне.
– Мы можем придать своему исследованию серьёзности, если обратим внимание на фигуру Мишеля Фуко, оказавшего огромное влияние на всё движение постмодернизма и являющегося одним из его наиболее грамотных и уважаемых теоретиков. Тема моей собственной диссертации… приготовьтесь… звучала так: «Генеалогия корневого ризоматического сопротивления патриархальным означающим власти в ассиметричных телесно-ориентированных сексуальных отношениях диссоциированного взгляда иерархического Просвещения».
Многие в зале засмеялись, зааплодировали и со знающим видом начали переглядываться. Наверное, половина присутствующих писала такие же увлекательные работы.
– Фуко, – успокаивающим голосом продолжила Пауэлл, – наверное, один из наиболее тонких философов той постмодернистской традиции, которая впервые занялась целенаправленной критикой рациональности и всеобщего формализма. Эта традиция восходит к Ницше, и к ней, помимо Фуко, принадлежат Батай (Bataille), Башляр (Bachelard) и Кангилем (Canguilhem). Разработанные Фуко археология знания, анализирующая дискурс заданной эпохи на основании её документов и эпистем, и генеалогия, исследующая смену периодов, характеризующихся теми или иными преимущественно недискурсивными социальными практиками, внесли огромный вклад в развенчание концепций универсального формализма.
Ответом на её слова была гробовая тишина.
– Я вас понимаю – кажется, что всё это очень заумно. В общем-то, так оно и есть. Но общая идея проста. Фуко пытается сказать, что если вы исследуете предшествующие исторические эпохи и посмотрите, во что тогда верили люди, станет очевидно, что «истина» – это во многих отношениях произвольный, изменчивый, зависящий от культуры и формируемый историей феномен. Что, например, случилось с семью смертными грехами? Кто-нибудь в наше время вообще верит, что из-за обжорства или жадности может обречь себя на вечные муки в аду? Господи, да сейчас совершение всех семи смертных грехов почти стало обязательным требованием для поступления в большинство юридических колледжей.
Взрыв смеха в зале.
– В общем, если в прошлом за абсолютную истину принимали так много несуразностей, с чего нам считать, что сегодняшние истины в этом смысле отличаются от истин прошлого? Так называемая истина меняется практически с той же быстротой, что и мода на одежду.
– Итак, всё просто: археология Фуко была попыткой найти в истории культурно обусловленные и относительные системы «истины» и «дискурса», которые Фуко называет эпистемами, вкладывая в это слово примерно такой же смысл, какой мы вкладываем в слова «мем» или «мировоззрение». В генеалогический период Фуко наблюдал за историческим развёртыванием этих мировоззрений не только с точки зрения вербальных структур или дискурсивных практик, но и с точки зрения «недискурсивных практик», поддерживающих то или иное знание. Именно тогда он обнаружил, что многие истины не только мимолётны, но и социально конструируются в интересах власти и её доминирования. Например, семь смертных грехов, очевидно, являются формой власти церкви, необходимой для управления верящими в мифы людьми. А если кому-то было сложно самостоятельно поверить в мифы, такой человек всегда мог обратиться за помощью к Инквизиции.
– Что это у тебя там? – спрашиваю я голую Хлою, развалившуюся на диване с книгой в руках.
– «Философия в будуаре» Донасьена Альфонса Франсуа де Сада, а что?
– Раньше ты читала «Надзирать и наказывать», теперь читаешь маркиза де Сада. Что тут вообще творится?
– Даже Бодлер говорил: «необходимо снова и снова обращаться к де Саду».
– Бодлер такое говорил?
– Да, точнёхонько. А Суинбёрн даже сказал: «Придёт день, когда в стенах каждого города будет установлена статуя де Сада, и у подножия каждой статуи ему станут приносить жертвы».
– Ого. Интересно, почему?
– Потому что, как сказал великий Апполинер, Маркиз де Сад – это «самый свободный дух, когда-либо живший на земле».
– Самый свободный дух, когда-либо живший на земле? Ух ты!
– Ох, как многого ты ещё не знаешь, – говорит она, переворачивая своё тело в лучах солнца.
Пауэлл с её чёрной кожей и чёрными блестящими волосами подошла к краю сцены, оглядела зал и нежно улыбнулась.
– Фуко пришёл к выводу, – продолжила она, – что вера в прогресс, универсальную истину и развитие знания является как минимум плохо обоснованной. Существует только «множественность дискурсов» и плюрализм эпистем, ни одна из которых не лучше и не хуже остальных. Иными словами, Фуко стал автором одного из первых по-настоящему проработанных зелёных толкований истории истины, знания и власти. В своём, вероятно, самом известном высказывании, принадлежащем к раннему периоду, Фуко говорит о том, что нам выпала возможность наблюдать «смерть человека» и рождение новой эры. Фуко имеет в виду смерть всеобщего научного редукционизма и возникновение более уважительного, недоминантного отношения ко всем людям, то есть смерть оранжевого мема и рождение зелёного.
– Я уверена, что в словах Фуко есть большая доля истины. Я уже говорила, что писала диссертацию о концепции власти по Фуко, а многие мои коллеги из ИЦ используют его выводы в своих работах. Например, если судить по сноскам в книге «Пол, экология, духовность», автор этой книги прочёл буквально всё, что Фуко успел написать. Но проблема с плюрализмом Фуко состоит в том, что доведённый до крайности, этот подход начинает отрицать сам себя – Фуко впервые обратил внимание на этот недостаток, когда начал писать книгу «Археология знания».
– В этой работе Фуко попытался описать основные структуры (или правила) знания, которые поддерживают существование различных социально конструируемых и исторически обусловленных эпистем (или мировоззрений). В сущности, он старался объяснить, почему любое знание зависит от культуры и контекста. Но он быстро понял: его точка зрения сама претендует на то, чтобы быть универсальной истиной для всех культур. Другими словами, он приписал своим взглядам универсальную истинность, одновременно заявляя, что любое знание относительно. Осознав всю противоречивость своего подхода, Фуко отказался от примитивных плюралистических и релятивистских взглядов, назвав их «слишком высокомерными», что, в сущности, было правдой, поскольку они были заражены бумеритом и гигантскими претензиями. Что это значит? А то, что Фуко самодовольно утверждал, будто обладает универсальным знанием, которое недоступно остальным людям: наверное, я действительно великий, раз знаю то, чего не знаете вы. Так что, к большому удивлению своих зелёных поклонников, Фуко отрёкся от большей части своих ранних работ и, публично объявив себя продолжателем дела Канта, занялся поиском подлинных постконвенциональных универсалий, с точки зрения которых человек – это цель, а не средство, и которые могут объединять, не дискриминируя. Иными словами, он занялся поиском мироцентрических конструкций второго порядка.
– Ким, ты всё это понимаешь? – прошептал я.
– Конечно.
Это было похоже на правду. Я уже собирался пожаловаться ей, что мне многое не понятно, но вовремя опомнился, представив, как она будет поливать меня всеми этими «сладкими попками», «плаксами», «слабачками» и «глупышками» и решил дальше слушать Лизу Пауэлл.
– Становилось всё яснее, что цель Фуко – выйти за рамки всего, что формальная рациональность, универсальный формализм и «науки о человеке» считали неизменным. Благодаря своему живому, неугасающему интересу к «пограничным переживаниям» – от сумасшествия до мистического опыта, Фуко пришёл к выводу, что «истина» любой эпохи – это в лучшем случае небольшой кусок всего пирога, а в худшем – жестокая форма социального угнетения. Но, призывая нас выйти за рамки условностей, Фуко не потрудился объяснить, каким путём нам идти: доконвенциональным или постконвенциональным? Путём трансгрессии или регрессии?
– «Надзирать и наказывать»? Хлоя, не могу поверить, что ты это читаешь. Хочешь со мной поиграть, да? – спросил я в самом начале наших отношений, заставив её покраснеть.
– Да нет, это Фуко. Ты ведь знаешь Фуко?
– Его включили в обязательную программу по архитектуре?
– Да нет, я просто хочу расширить свой кругозор. Он пишет довольно интересные вещи.
Я открыл книгу на первой странице и прочитал строки, которые, наверно, никогда не сможет забыть ни один прочитавший их человек, включая меня.
Второго марта 1757 г. Дамьена приговорили к «публичному покаянию перед центральными вратами Парижского Собора»; его «надлежало привезти туда в телеге, в одной рубашке, с горящей свечой весом в два фунта в руках», затем «в той же телеге доставить на Гревскую площадь и после раздирания раскалёнными щипцами сосцов, рук, бёдер и икр возвести на сооружённую там плаху, причём в правой руке он должен держать нож, коим намеревался совершить цареубийство; руку сию следует обжечь горящей серой, а в места, разодранные щипцами, плеснуть варево из жидкого свинца, кипящего масла, смолы, расплавленного воска и расплавленной же серы, затем разодрать и расчленить его тело четырьмя лошадьми, туловище и оторванные конечности предать огню, сжечь дотла, а пепел развеять по ветру».[73]
Я закрыл книгу и отвернулся, едва сдерживая рвотные позывы.
– Если хочешь, можешь сделать со мной то же самое, – сказала Хлоя.
– Господи, да что с тобой такое?
– Да ладно тебе, не злись.
Это было до того, как я начал понимать смысл пыток, которыми она истязала свою плоть, смысл шрамов на её теле и порезов на её душе, представлявших собой миниатюрную копию страданий бедного Дамьена, заставлявших его кричать: «Господи Иисусе, помилуй, помоги мне, Господи!»[74] Мне понадобились месяцы, чтобы услышать крики Хлои, и понять, у какого Бога она просила прощения.
Позже я дочитал «Надзирать и наказывать» (разве кто-то может бросить такую книгу?) и, кажется, понял её смысл. Эта книга с подзаголовком «Рождение тюрьмы» была ровно о том, о чём говорила Пауэлл: о современных формах власти и принуждения и средствах, которые использует общество, чтобы добиться покорности своих членов во имя правды, добродетели, короля, страны, психиатрии или любой другой «истины», которая сейчас в моде. Все мы Дамьены, говорит нам Фуко.
Но за любыми рассуждениями Фуко всегда сквозило что-то ещё. Его завораживали эти болезненно интенсивные эротические переживания, эти блаженные муки, позволявшие пережить мистическое состояние освобождения, деструкции, распада и экзальтации, дионисийский экстаз, выходивший за рамки всего и вся. В последние годы своей жизни Фуко часто посещал бары для садомазахистов в Сан-Франциско, где заразился СПИДом. Он умер в 1984 году в возрасте 58 лет. «В трансгрессии нет ничего отрицательного», – говорил он. Эротическая жестокость и ниспровергающие условности импульсивные порывы даже могут позволить человеку «впервые увидеть себя» и ощутить «трансформирующую силу» «простой и понятной трансценденции. Трансгрессия утверждает ограниченность человека и безграничность того пространства, в которое он погружается», предоставляя нам, современным людям «исключительный способ прикоснуться к сакральному в его неопосредованном состоянии».
А Пауэлл говорит: да, это всё по-своему справедливо. Но что вы найдёте, когда разрушите, деконструируете и перейдёте все конвенциональные границы? Постконвенциональное освобождение или доконвенциональное рабство? Надрациональную разрядку или дорациональное желание? Мироцентрическую свободу или эгоцентрическую привязанность к себе и своим мимолётным ощущениям? И правда ли, что Нация Вудстока в результате своих экспериментов нашла и то, и другое, но не увидела разницы? Фуко, прославленный герой трансгрессии, стремившийся разрушить все конвенциональные границы и прикоснуться к безграничному, который люто и бешено боролся с любыми структурами власти, мешавшими свободе, стал великим воином постконвенциональной трансгрессии и доконвенциональной регрессии.
– Знаешь, тут я согласен с Пауэлл, – прошептал я на ухо Каролине. Я был горд, что у компьютерного гика, вроде меня, нашлось, что сказать на эту тему.
– Вот… дерьмо. Не знаю. Надо подумать, – ответила Каролина. Пауэлл нанесла серьёзный удар по её вере в Фуко – его позиция, всегда казавшаяся такой несокрушимой, была деконструирована его же методами. Каролина погрузилась в молчание и стала незаметной.
– «В центре вселенной де Сада всегда находилась острая потребность в суверенитете и трансгрессии», – пишет Морис Бланшо (Maurice Blanchot). «Распутник – это воплощение суверенитета и уникальности, он совершенно свободен и поэтому может делать всё, что ему заблагорассудится. Его абсолютная свобода – это полное отрицание Другого. Распутник полностью и абсолютно свободен – свободен от других людей, свободен от ограничений. Он выходит за все рамки и обретает окончательное освобождение».
Голое тело Хлои меняет позу, она кладёт книгу и многообещающе улыбается мне своей пленительной улыбкой.
– Вот это да, Хлоя, очень интересно.
Силуэт Пауэлл медленно и грациозно переместился на середину сцены.
– Фуко, безусловно, был прав, когда утверждал, что некоторые формы «истины» на самом деле являются формами власти и угнетения – вспомните о семи смертных грехах и всех тех ужасах, которые творили с людьми во имя «истины».
– Но справедливо и другое: на основании его ранних взглядов, по большей части благодаря американским бумерам, сформировалось странное представление о том, что все истины условны, произвольны, социально сконструированы и являются формами власти. В этом радикальном прочтении работ Фуко мы можем наблюдать бумерит в его самой уродливой форме. Таким образом, важная, но лишь отчасти верная «истина», возведённая в абсолют, начала свой разрушительный поход к власти. И никого особо не волновало, что сам Фуко не был согласен с таким радикализмом, а если когда-то и был, то давно отказался от прежних взглядов. По вполне очевидным причинам, бумерит всё решил и без него.
– Чтобы спокойно править миром, нарциссическому эго необходимо уничтожить всё, что мешает его всемогуществу: научные истины, моральные принципы и всё остальное, что может представлять угрозу позиции «Не указывайте мне, что делать!» Поэтому все истины без разбора были объявлены социальными конструктами. Но если я могу доказать, что любые требования, которые ко мне предъявляются, это всего лишь произвольные социальные конструкты, тогда никто ни в праве ничего от меня требовать, и точка. Я свободен оставаться маленьким уникальным, никому ничем не обязанным суверенным астероидом, потому что «Никто не вправе указывать, что мне делать!»
– «Я занял своё место», – Хлоя продолжила читать вслух «Философию в будуаре»[75]. – «Едва я успел сесть, как в комнату к своей дочери вошёл Роден. Теперь это был неудержимый Роден, не ведающий никаких ограничений. Он мог удовлетворить любой свой каприз, открыто и самозабвенно предаваясь неистовству разврата. Он безжалостно сёк двух полностью обнажённых крестьянок, и пока его плеть обвивалась вокруг одной из них, другая отвечала ему таким же жестоким ударом. Во время отдыха его осыпали самыми разнузданными и отвратительными ласками. Бедняжка Розали сидела на кресле, словно на алтаре, лицом к спинке, слегка согнувшись, полностью в его власти. И вот настал её черед. Роден привязывает её к столбу, и пока его секут члены его семьи и прислуга, он, вне себя от наслаждения, покрывает ударами плети тело своей дочери от рёбер до коленей. Его возбуждение доходит до высшей точки: он выкрикивает богохульные ругательства и продолжает махать плетью. Его клыки впиваются во всё без разбора, но, укусив, он тут же припадает к укушенному месту губами. Роден снова и снова входит в узкую пещеру наслаждения. Одна из девушек бьёт его из всех оставшихся сил. Роден на седьмом небе: он проникает внутрь, плюётся, рвёт пальцами кожу. Он выражает свою страсть в тысяче поцелуев, которыми покрывает всё, что находит перед собой. Взрыв бомбы, и распутник, почти без чувств, причащается сладчайшему из удовольствий в логове инцеста и порока».
– Да, Батаю далеко до маркиза, – только и мог сказать я.
– Друзья, хочу ещё раз заметить, что я не отрицаю таких важных истин, открытых Фуко, как изменчивые эпистемы и генеалогическое развитие, – говорит Пауэлл. Её речь становится всё эмоциональней. – Я говорю о радикальном и чрезмерном использовании его идей, когда утверждается, что любая истина произвольна и является инструментом власти. Но именно так идеи Фуко используют бумеры. В любом из написанных бумерами исследований трудов Фуко якобы разоблачается социальное конструирование абсолютно всех истин в абсолютно всех областях человеческого знания: в биологии, математике, кулинарии, сексе, зоологии, музыке, геологии, астрономии, фонологии, лингвистике, истории, геометрии… Предполагается, что ни одна истина не имеет под собой никаких реальных оснований, и что все истины навязаны структурами власти: сексизмом, расизмом, евроцентризмом, логоцентризмом, фаллоцентризмом, и далее по списку самых ужасных угнетателей. Речь идёт не просто о том, что некоторые истины имеют социально сконструированные компоненты, которые могут использоваться для дискриминации, а о том, что все истины полностью сконструированы. Это и есть главная истина плюралистического релятивизма, доведённая до самой безумной крайности вмешательством бумерита.
Аудитория издала звук, похожий одновременно на хрип и на стон, люди завертелись и заёрзали на своих стульях. Над залом загрохотал голос Пауэлл.
– Если всё знание социально сконструировано, значит, никто не вправе указывать, что мне делать, – заорала она. – Бумерит, побуждаемый доконвенциональными импульсами и отказавшийся от конвенциональных уровней, присвоил себе несколько постконвенциональных лозунгов, чтобы доказать, что его эго способно конструировать, а значит, и деконструировать реальность. Таким образом, эго бумерита получило ту неограниченную власть, в обладании которой обвиняло всех остальных, став официальным языком социального конструктивизма, позволившего бумериту безраздельно править гуманитарными науками в течение трёх десятилетий. Основная идея учёных поколения бумеров заключается в том, что всё знание социально сконструировано, а значит, никто не вправе указывать моему эго, что делать! – ревела Пауэлл.
Речь Пауэлл превратилась из хирургической операции в процесс свежевания, и всё же от неё захватывало дух. Я оглядел аудиторию и вдруг почувствовал, что мне хочется защитить бумеров. Если Пауэлл говорила правду, они должны были чувствовать себя просто опустошёнными.
– Мам, привет, это я.
– Привет, милый. Как тебе живётся в твоём компьютерном царстве?
– Да всё нормально. А как ты, мам? У тебя всё хорошо?
– Да, дорогой. Я теперь преподаю йогу в «Y». Неплохо, правда?
– Здорово, мам, просто здорово. От папы что-нибудь слышно?
– Ну, может, это не самые свежие новости, но две недели назад я получила от него письмо. Он пишет, что его проект по борьбе со СПИДом теперь действует и в Замбии, хотя, похоже, там у него много проблем. Знаешь, он совершенно вымотался. Он слишком много работает.
– Да, мам, я знаю. Я за него рад.
– Да, милый, мы все за него рады.
Каролина наклонилась ко мне. Удивительно, но на этот раз она совсем не злилась.
– Ладно, я согласна кое с чем из того, что говорит Пауэлл. Её манера меня убедила, хотя иногда она перегибает палку.
Скотт наклонился к нам.
– Её манера? Ты хотела сказать, манера лесбиянки?
– Сделаю вид, что я этого не слышала. Я говорю о том, что она признаёт истинность взглядов Фуко и…
– Частичную истинность.
– Да, частичную. И она доказывает, что если всерьёз верить всему, что говорил Фуко, можно слишком далеко зайти. Она приводит отрицательные и положительные следствия его взглядов и очень понятно всё объясняет. В отличие от Ван Клифа.
– Ну, он говорил о том же, – сказала Ким, – просто у Лизы удивительный дар: её хочется слушать, даже когда она на тебя кричит.
– Ван Клиф чересчур странный, замороченный и напряжённый. В нём слишком много всего.
На стене загорелся слайд № 7. На нём не было ничего, кроме фразы «Деррида и деконструкция».
– «Хизер, любовь моя, подойди ко мне и пусть твой сладкий зад станет оправданием огню содома, который сжигает меня. Ах, у него самые прекрасные ягодицы… самые белые! Пока я буду входить в него, пусть Евгения встанет на колени и сосёт его член, и пусть она подставит свой зад Шевалье, который погрузится в него. Мадам Сент-Энж следует сесть на спину Августину и предоставить свои ягодицы мне – я буду их целовать. Немного нагнувшись, мадам сможет стегать Шевалье плетью. Вот так! Какая же тугая задница у этого негодника! Мадам, позвольте мне, предаваясь траханью, щипать и кусать вашу прекрасную плоть».
– Хлоя, у маркиза что, так и написано – «траханье»?
– Ну да, Кен, так и написано.
– Ну, окей.
Лиза Пауэлл осмотрела зал, улыбнулась и, воспользовавшись затишьем, установившимся после бури, продолжила вступление, немедленно вызвав новую бурю.
– Ещё одна традиция, пытавшаяся воскресить Другого рациональности, берёт начало в работах Ницше; Ницше наследует Хайдеггер, а Хайдеггеру – Жак Деррида с его деконструкцией, которая, сделав важный вклад в дело плюрализма и контекстуализма, стала жертвой бумерита, стремящегося деконструировать мир и установить над ним власть своего эго.
– По странному стечению обстоятельств, в академической среде постмодернизм распространялся не философами, а, мягко говоря, неискушёнными в философских тонкостях литературными критиками. На это была одна простая причина: литературных критиков в первую очередь интересует, как интерпретировать текст. В чем смысл «Гамлета», «Войны и мира», «Трамвая „Желание“»? Найти интерпретацию этих текстов не так просто, как может показаться на первый взгляд. В сущности, мы создаём и понимаем смысл практически необъяснимым образом, поэтому интерпретация – очень запутанное дело.
Именно об этом мы говорили с Джорджем! О том, насколько сложно и, наверное, даже невозможно, запрограммировать в компьютер возможность интерпретации.
– Друзья мои, мы наконец-то добрались до постмодернизма, так что слушайте внимательно, – улыбнулась Пауэлл. – Рассмотрим два простых словосочетания: «репчатый лук» и «деревянный лук». Очевидно, что слово «лук» в этих двух фразах имеет разные значения. Получается, значение слова «лук» не определяется самим этим словом? Да, значение зависит от контекста предложения, в котором употреблено слово. В свою очередь, значение предложения зависит от контекста языковой системы, которая зависит от неязыковых практик, и так далее до бесконечности. Получается, что любой смысл и любое знание до некоторой степени зависят от различных контекстов, и, поменяв контекст, вы меняете смысл. Мы уже знаем, что эта точка зрения, впервые открытая зелёным мемом, называется контекстуализмом, и что она, по крайней мере частично, объясняет природу человеческого знания. Просто замечательно! – широко улыбнулась Пауэлл.
Я повернулся к Ким, чтобы сказать, что лекция сегодня не из простых, но вовремя прикусил язык.
– Что ты хотел, Уилбер?
– Да ничего. Отличная лекция, правда?
– Друзья мои, теория деконструкции Дерриды стала чрезвычайно популярна, так как в ней впервые были сформулированы эти важные идеи. Как пишет Джонатан Каллер в книге «О деконструкции», деконструкция основывается на двух принципах: все смыслы зависят от контекста, и число контекстов бесконечно. Иными словами, оказалось, что те истины, которые считались универсальными, совершенно справедливыми и которым необходимо было подчиняться, на самом деле зависят от изменчивых контекстов. А поскольку число контекстов в прямом смысле бесконечно (у каждого контекста есть свой контекст), то смысл становится неустойчивым, превращаясь в постоянную игру с контекстами, знаменитую «цепь означающих» или «множественность смыслов».
– Во многом согласуясь с контекстуализмом в том смысле, в котором его понимали Хайдеггер, Гадамер и Витгенштейн, это осознание могло бы быть очень важным, если бы американские бумеры так яростно не вцепились в него и не сделали его чем-то большим, чем оно на самом деле являлось. То, что все истины и смыслы зависят от контекста, вовсе не означает, что они произвольны, относительны и стоят на зыбучих песках капризной культуры. Алмаз режет стекло вне зависимости от того, какие слова мы используем для обозначения «алмаза», «стекла» и «процесса резки».
– Но бумерит преувеличил зависимость истины от контекста настолько, что все истины стали казаться относительными и произвольными, а все смыслы стали отвергаться, разрушаться и деконструироваться. Бумерит провозгласил, что «смысл – это фашист», потому что смысл меня ограничивает, а ведь никто не смеет меня ограничивать! На любой ваш смысл я могу найти такой контекст, который его отвергнет, деконструирует и лишит силы, потому что, раз число контекстов бесконечно, я могу играть со смыслом в самые легкомысленные игры, и «никто не вправе указывать, что мне делать!»
– «Друг мой, Вы можете кусать и щипать меня, как вам вздумается, но, предупреждаю вас: я отомщу. Клянусь, что каждый раз, когда вы будете делать мне больно, я буду пердеть вам в рот».
– Хлоя, у маркиза что, так и написано: «пердеть вам в рот?»
– Ну да, Кен, написано.
– Ну, окей.
– Я всё ещё читаю выдержки из «Философии в будуаре» – знаменитого и горячо любимого постмодернистами текста о трансгрессии и деконструкции конвенциональной морали.
– Да, да, я знаю.
– «Господь всемогущий! Вот это угощение! Что ж, посмотрим, сдержите ли вы слово. Ему в нос ударяет зловонный газ. Ох, вашу мать, какая вкуснотища! Ах, мой ангел, это божественно. Оставьте немного на прозапас, и вы сами убедитесь, что я буду с вами крайне жесток… я использую вас самым бесчеловечным образом… Вашу мать! Я больше не в состоянии терпеть… Я готов разрядиться! Он кусает и бьёт её, она без остановки пердит. Смотри же, что я сделаю с тобой, моя прекрасная сука!.. ещё раз сюда и туда! Изо рта и задницы Евгении течёт всё, что туда наспускали за четыре раза: у меня полный рот спермы и ещё пол пинты в заднице, и я…»
– Хлоя, ты только не думай, что меня не увлекает твоё чтение, но, эээ… давай ненадолго отвлечёмся от этого чудесного произведения.
– Но ведь это свобода, Кен, это деконструкция условностей, это обретение независимости, это…
– Слишком много труда ради одного оргазма, тебе так не кажется?
– Любимая деконструкторская забава бумерита – это взять текст – философский, художественный, религиозный или любой другой, и показать, что на самом деле он означает обратное тому, что в нём утверждается, что текст сам себя опровергает. Например, мы могли бы сказать – это очень упрощённый пример, так что не обессудьте – мы могли бы сказать, что текст «Понятие об истине опирается на понятие о лжи» претендует на истинность, хотя опирается на ложь. Иначе говоря, используя эту технику, можно деконструировать любые общепринятые истины, конвенциональные ценности и моральные структуры. Вы можете деконструировать буквально всё, что захотите.
Пауэлл улыбнулась, помолчала, подошла к краю сцены.
– Но, как заметили некоторые наблюдательные критики, писатели-постмодернисты не пытались деконструировать значения слов «зарплата», «повышение», «постоянный контракт» или «прибавка к зарплате».
Всплески смеха в аудитории.
– Бумеры сразу принялись выжимать из деконструкции всё, что можно – к середине 1970-х Жак Деррида стал самым цитируемым в научном сообществе теоретиком литературы. Во-первых, на деконструкции можно было сделать карьеру: достаточно было взять текст (книгу, пьесу, фильм, сюжет или любой другой продукт культуры), созданный другими людьми, и деконструировать его. Раньше, чтобы ваша работа была опубликована и вам предложили постоянное место в университете, нужно было написать, создать, сконструировать что-то новое – теперь для этого можно просто ломать старое.
– К тому же деконструкция даёт бодрящее ощущение превосходства. Эта игра особенно нравится тем людям, которые, не обладая выдающимися творческими способностями и блестящим интеллектом, всё же хотят почувствовать, что они выше остальных. Деконструкция предоставила способ возвышения над великими произведениями искусства и философии: достаточно выдернуть из-под них ковёр. Простота этих действий сделала их излюбленным инструментом бумерита и самым распространённым новым методом критики текстов.
– Во-вторых, с помощью деконструкции я могу избавиться от власти «текста», могу отказаться от любых требований, которые он ко мне предъявляет. В американской традиции деконструкции под словом «текст» понимается совершенно любая сущность, то есть, деконструируя тексты, я могу полностью избавиться от любых ограничений и требований к моему эго. Ведь главное для меня, это то, чтобы никто не смел указывать, что мне делать!
Жидкие аплодисменты, сопровождающиеся, как обычно, стаккато неодобрительных выкриков. Деконструкция по своей сути оказалась способом проецирования и повышения статуса эго. Если это правда, или хотя бы, как, кажется, утверждает Пауэлл, отчасти правда, бумерам нелегко было проглотить такую горькую пилюлю.
– Бессмертные истины деконструкции, провозглашённые плюралистическим релятивизмом и контекстуализмом, то есть, зелёным мемом, по моему мнению, могут и должны быть включены в универсальную интегральную модель. Как я уже говорила, многие в ИЦ давно и успешно используют эти теории. Однако их радикальное использование, провоцируемое бумеритом, есть ещё одно чудовище. Различия между деконструкцией и радикальной деконструкцией быстро стёрлись. Даже Фуко, сам Фуко называл Дерриду террористом, и это говорит о том, что ситуация приняла действительно скверный оборот. Для бумерита деконструкция стала формой теракта, позволяющего уничтожить любые ограничения для их импульсивности. На месте уничтоженных структур бумерит ничего не воздвигал, предоставляя пространство команде из ада – нарциссизму и нигилизму, и позволяя эго бесчинствовать на дымящихся руинах.
Я оглядел зал. Многие задумчиво, с мрачным предчувствием смотрели в потолок, а Пауэлл, движимая одной ей ведомой комбинацией мудрости и её собственных назойливых демонов, крадучись, перемещалась по сцене и осыпала стрелами мир моих родителей. Это вообще могло помочь? Хотя бы кому-то?
– Деконструкция не прижилась нигде, кроме Америки. Она так и не вошла в моду в Британии, не говоря уж Германии, Японии и Нигерии. Она распространилась только в одной стране, уже ослабленной эпидемией бумерита. Сам Жак Деррида провозгласил: «Америка – это деконструкция», и я предлагаю вам как следует поразмыслить над его словами.
6. Dot-com_Death_Syndrome@ReallyOuch.com (Точка-com-смерти_синдром@СовсемБеда. com)
В какую бы трансгрессию, регрессию, перверсию или диверсию ни впутались бумеры (вообще-то меня это весьма беспокоило, ведь на ум мне постоянно приходили воспоминания о матери и отце и я понимал, хоть и бежал этого понимания, что бумеры без особой деликатности вдалбливали часть собственных идей в головы своим детям – иксерам и игрикам, – и эта пересадка нейронов грозила повлиять на грядущую кремниевую революцию)… всё же в моём мире у меня были дела поважнее. В журнале «BlackBook» были опубликованы три правдивые истории, в которых грозно описывались три потенциальных варианта моего будущего.
История № 1. В гостиничном номере найден мёртвым компьютерный гений. На его коленях обнаружена пустая бутылка мятного шнапса. В результате чрезмерного употребления алкоголя у него открылось кровотечение из поджелудочной железы, и кровь залила брюшную полость. Хотя он являлся основателем компании с многомиллионными прибылями, его знали лишь несколько подчинённых. У него не было друзей, и самыми близкими ему людьми были стриптизёрши, которым он щедро платил.
История № 2. Разработчик программного обеспечения из Кремниевой долины, не в силах вынести того факта, что его компании грозит банкротство, вернувшись с работы в понедельник вечером, до смерти забил молотком жену и ребёнка, а затем перерезал себе горло. Позже на той же неделе в компанию позвонил ничего не слышавший об этой трагедии японский инвестор, который предложил сумму, необходимую для решения всех проблем компании.
История № 3. Двадцатишестилетний редактор крупного портала скончался в результате переутомления и злоупотребления стимуляторами и алкоголем. По словам его отца, «он доводил себя до изнеможения и использовал стимуляторы, чтобы продолжать работать. Он себя загнал».
Журналисты стали называть умершего юношу «героем молодого, неудержимо амбициозного интернет-поколения». «Как это фаллично», – прокомментировала Хлоя. И она была права, ведь, по большому счёту, всемирная сеть действительно была создана аналитико-математическими умами молодых гиков с зашкаливающим тестостероном, не сумевших снять девушку, а потому ночи напролёт фанатично смотревших в мониторы своих компьютеров, растворившись в бестелесном киберпространстве, в которое в скором времени, возможно, отправится и всё человечество. «Чёрт, когда я читаю такое, то начинаю понимать феминисток», – прошептала Хлоя, и её слова показались мне довольно разумными. В свете моего углублявшегося понимания спектра сознания и спирали развития идея цифрового города, которым управляют узколобые компьютерные фанатики, начала казаться мне пугающей и даже опасной. Я всё ещё хотел попасть в Кремниевую Систему, но теперь меня одолевали новые мысли о том, что должно и чего не должно быть в цифровой вечности.
«За возможность работать 50, 60, 80 часов в неделю приходится платить», – продолжали рассуждать журналисты. Они придумали название «доткомов синдром смерти»[76]. «Люди оказываются в закрытом кипящем котле своей профессии, работая в индустрии, представляющей собой такой же кипящий котёл, в городе, который только нагревается. В таких условиях не избежать несчастных случаев. Никакие столы для пинг-понга и бильярда, офисные шеф-повара и стереосистемы не смогут противостоять тому, что некоторые компании загоняют своих сотрудников как лошадей. Субботы – это новые понедельники. От сотрудников требуют почти религиозной преданности своей компании. Здания возводятся за неделю, кварталы ремонтируются за три месяца. Ради работы в доткомах в Калифорнию переехало больше людей, чем ради поисков золота, славы в кино и жизни в коммунах хиппи».
История № 1 рассказывает о постепенном и методичном самоубийстве Фила Каца (Phil Katz), гениального создателя формата ZIP, позволившего сжимать данные для увеличения эффективности хранения и передачи. В выпускном альбоме одного своего знакомого Кац написал: «Был рад нашему сотрудничеству на уроках математики и физики. Пусть калькулятор принесёт тебе большое счастье».
– Калькулятор! – воскликнула Хлоя. – Готова поспорить, он тоже дребезжал, когда занимался любовью.
– Они все не понимают одной вещи, – произносит Скотт под аккомпанемент зловещего драмэнбэйса Дражена Босняка (Drazen Bosnjak) из tomandandy. – Это гонка, самая настоящая гонка. Эти ребята работают по восемьдесят часов в неделю во имя революции – настоящей революции, которая охватит весь мир, а не этой глупой трансгрессии Фуко, когда у тебя сносит крышу от небольшого сеанса фистинга. Дни углеродных форм жизни сочтены – им на смену идут кремниевые формы жизни, которые получат умы и сердца представителей Неудержимо Амбициозного Интернет-Поколения. Смотри, Кен, они уже здесь.
Распахиваются огромные двери, и мы видим сотни, а возможно и тысячи распростёртых перед нами женских тел.
– Давай покажем свою неудержимость, – говорит Скотт.
– Разве тебе до сих пор всё это не надоело?
– Но, Кен, мы же ещё даже не начали!
Доктор Моше Кравиц приехал из Центра исследований долгожительства в Беркли. Профсоюз студентов Гарварда организовал серию лекций «Невыносимые лики будущего». Лекция Кравица пролетела, словно один миг, но после неё я почувствовал ещё большее оцепенение, словно мне сделали укол новокаина прямо в мозг.
– Ладно, ребятки, вот что я хочу сказать. Примерно через тридцать лет у нас появятся технические возможности для того, чтобы увеличить продолжительность жизни человека до 200 000 лет. Я смертельно серьёзен!
Эти слова стали вторым сильнейшим потрясением в моей жизни. Хотя нет, третьим, и я говорю только о взрослых потрясениях, исключая детские, когда, например, узнаёшь, что Санта-Клауса не существует, видишь, как родители занимаются сексом, или выясняешь, что родился в Оклахоме. Первый раз мой мозг по-взрослому заклинило, когда я понял, что человеческое сознание может быть и скоро будет загружено на кремниевые чипы, в компьютеры, в киберпространство. Второй раз это случилось на прошлой неделе, когда я понял, что существуют уровни сознания – целый спектр волн, и это означало, что нет такой отдельной сущности, как «интеллект», которую мы могли бы загрузить в суперкомпьютеры. Тогда возник вопрос: интеллект какого уровня мы собираемся загрузить в КиберГород? Кто будет программировать наше будущее?
А теперь это. Человек, углеродная форма жизни, может прожить 200 000 лет. Эта мысль казалась фантастической и пугающей по нескольким причинам. Первая заключалась в том, что углеродные формы жизни, которым я уже успел написать некролог, внезапно отказались умирать – они сделали заявку на бессмертие или, по меньшей мере, поразительное увеличение продолжительности жизни. Теперь углеродные и кремниевые формы жизни, скорее всего, будут соревноваться за первенство в эволюционной гонке, а может даже подерутся или устроят войну. Кто же станет бессмертным правителем мира будущего – углерод или кремний?
Несколько дней я бродил по лабиринтам мыслей. Оттолкнувшись от ошеломляющей новости о бессмертии, мой ум начал писать глупый научно-фантастический роман. Чем заняться человеку, у которого в запасе 200 000 лет жизни? Ну, для начала, сразу после рождения нужно положить в банк под проценты один цент и на какое-то время оставить его в покое. К тому времени, как вам исполнится 400 (а в этом возрасте жизнь только начинается), вы станете миллиардером. Если вы будете вести беспорядочную половую жизнь, то примерно к 120 000 годам переспите со всеми на планете. Это, конечно же, вызовет у вас депрессию, вы пойдёте к психоаналитику и первые 5 000 лет консультаций потратите на разбор отношений с матерью.
Каково это вообще – прожить 200 000 лет? А вот как: представьте себе, что вы родились в эпоху Палеолита и дожили до сегодняшнего дня! Вы начинаете как охотник-собиратель. Затем при вас изобретают сельское хозяйство. Вы путешествуете, встречаетесь с Иисусом, Буддой, Рамсесом, Исааком Ньютоном, Гитлером. Вы собственными глазами видите древние Семь чудес света, наблюдаете за строительством пирамид, пешком проходите по Великой китайской стене, просто потому, что у вас нет никаких планов на следующие десять лет. При вас начинается индустриальная революция. В спор за власть на планете вступают машины. Наконец, наступает день, когда киборги готовы захватить мир. Вы прячете глаза от взрыва в Хиросиме, не можете сдержать слез у Вундед-Ни[77], трепещете от ужаса перед воротами Освенцима, наблюдаете, как лечат полиомиелит и малярию, бродите по интернету. На то, чтобы прочитать вашу биографию, уйдёт 5 000 лет. Доктор Кравиц сказал, что, возможно, всё это начнётся уже через три десятилетия – как раз в то время, когда компьютеры будут готовы осуществить скачок к человеческому уровню интеллекта. Углеродное и кремниевое сознание начнут гонку за бессмертие…
– Хлоя, а ты знала, что скоро человек будет жить 200 000 лет, если только с ним не произойдёт несчастный случай или что-нибудь подобное. Ты хоть понимаешь, что это значит?
Мне показалось, что Хлоя задумалась.
– Значит, мне придётся очень-очень много раз обновлять гардероб.
– Ну, моя сладенькая, а если серьёзно…
– Вообще-то, не представляю себе, как такое возможно.
– Это как с машиной. Если всегда парковать её в положенном месте и раз в семь лет менять все детали, как долго машина сможет функционировать?
– Вечно, потому что ты каждый раз ставишь новые детали. Хочешь сказать, то же самое произойдёт с человеческими телами?
– Да, так сказал этот Кравиц. Причём, речь не идёт о замене человеческих органов механическими частями, хотя такое тоже будет возможно – смысл в том, что все клетки организма будут постоянно самообновляться. Теоретически, не существует такой причины, по которой человеческое тело не должно или не может жить вечно. Но, как говорит Кравиц, в человеческом организме есть встроенный механизм смерти, вероятно необходимый для эволюции. Он рассказывал о теломерах, пределе Хейфлика, гормоне смерти… Если выключить эти механизмы, тело будет непрерывно обновляться, совсем как машина, части которой ты постоянно меняешь.
– Надо не забыть вложить средства в долгосрочные облигации.
Хлоя не придаст этому особого значения, потому что она ничему не придаёт особого значения. Но мне дурно от этих мыслей, они мучат меня, я не могу с ними справиться. Я не могу дышать.
Чем заняться человеку, которому дана такая длинная жизнь? Я серьёзно. Я уже три дня находился в оцепенении, когда на меня снизошло озарение, ставшее четвертым самым большим потрясением в моей жизни. Когда человек испробует все внешние виды деятельности и развлечений, увидит все места на планете, всё сделает, везде побывает, со всеми переспит, примет все наркотики (главное, чтобы не было передоза!) – когда он завершит все внешние поиски, ему не останется ничего другого, как начать путешествие по внутреннему пространству. Иными словами, единственное, что ещё сможет его как-то увлечь, это вертикальное развитие его собственного сознания, которое позволит по-новому познавать старый мир. Что вы будете делать после того, как, находясь на красном уровне, прогрызли и пробили себе путь во все уголки планеты? Вы перейдёте на синий уровень и по-новому ощутите этот мир. Когда вам наскучит синий, а за тысячу-другую лет это обязательно произойдёт, вы доберётесь до оранжевого мема, и перед вами откроется непривычный, свежий, манящий мир – вы начнёте жить с новой силой, ощутите новый вкус, новые желания, у вас появятся новые ценности и перспективы. А потом вы окажетесь на зелёном, жёлтом, бирюзовом и…
И на этом мой научно-фантастический роман пока остановился. Больше всего в нём меня тревожило то, что он не был научно-фантастическим. Это был передний край сегодняшней большой науки. Научный факт, а не научная фантастика. И одно я знал точно: вверх по спирали сознания будут подниматься не только наделённые искусственным интеллектом боты или кремниевые формы жизни (с этим вопросом я уже давно разобрался), но и углеродные формы жизни, потому что им больше нечем будет заняться. Кремний и углерод побегут наперегонки по величественно развёртывающимся волнам сознания, но я точно не знал, где именно находится финишная черта. Кажется, Хэзелтон говорила, что над бирюзовым есть и другие уровни?
Доткомов синдром смерти был только верхушкой необъятного айсберга. Разумеется, нам, детям интернета, грозила опасность перегореть, потому что мы сами сжигали прошлое и открывали миру новые возможности: гигаквантовый эволюционный скачок, подобного которому прежде невозможно было даже представить. Какой-то тонкий мазохизм заставил меня даже гордиться своим поколением, погибающим от доткомова синдрома смерти. Такая смерть представилась мне медалью за вклад в приближающийся скачок в гиперпространство.
Так моя жизнь обрела новый вектор: удивительный поворот судьбы снова свёл вместе углерод и кремний, и непонятным для меня образом это было связано с той самой неуловимой спиралью сознания.
В моём научно-фантастическом повествовании то и дело звучит голос Хэзелтон.
– Вывод прост: что является отправной точкой для интегрального сознания второго порядка? Зелёный мем.
– Что мешает нам прямо сейчас осуществить скачок к интегральному сознанию? Фиксация на зелёном меме.
– Какова основная причина фиксации на зелёном меме?
– Бумерит.
Хлоя смотрит на меня.
– А что, если она права?
– Не знаю, Хлоя, правда, не знаю. Слишком много информации сразу, очень много. Хлоя, ты знаешь, что два из трёх самых больших потрясений в моей жизни произошли на прошлой неделе?
– Ты забыл, какой рукой мастурбируешь, или не туда поставил упаковку с пивом?
– Да нет, слава богу, всё не так плохо. Это совсем не связано… это о том, что мы… это невероятное открытие… знаешь, эта спираль… в общем, потом расскажу. Но я хочу знать: а что, если Хэзелтон права?
– Я первая спросила об этом, сладкий мальчик.
– А, точно. И каков же ответ, Хлоя? Что, если она права?
– Ниспровергай, разрушай, деконструируй. Пробуя свои силы, зелёный мем сверг многие традиционные ценности, от которых давно стоило отказаться, и инициировал серию беспрецедентных по своей значимости реформ, касающихся защиты окружающей среды, гражданских прав, прав женщин, равных прав при устройстве на работу, защиты потребителей и здравоохранения. Всё это навсегда останется заслугой зелёного плюрализма и чувствительной самости, протянувшей руку помощи страдающему и мучающемуся Другому.
Читать бесплатно другие книги:
