Собака Раппопорта. Больничный детектив Смирнов Алексей
— Сейчас спущусь, спасибо, — буркнул он.
…Прятов торопливо сбежал по лестнице, услужливо сунулся к диспетчерше за конторку: дескать, я прибыл в ваше распоряжение.
На него в полупрезрительном удивлении вскинулись очи черные:
— На что вы нам? Мы вас не вызывали! Должно быть, вам приснился нехороший сон!..
Прятов пожал плечами в комической растерянности. Он пару секунд потоптался, после чего пошел по коридору. У двери в гинекологическую смотровую на миг задержался: внутри что-то происходило. Выделяясь беловатым пятном в коридорном полумраке, Александр Павлович подкрался и заглянул.
В тишине, абсолютно беззвучно, творилось рутинное действо.
Виднелись чьи-то неподвижные ноги, расставленные намертво. Между ног на табуреточке сидел, выпятив губу, молчаливый, толстенький, низенький доктор в съехавшем колпаке и в очках. И зашивал.
Он молчал, и она молчала; между ними существовала договоренность — возможно, о зашивании всего и вся наглухо. Опять же: ни писка, ни визга, ни схваток. Казалось, что он пришивает пуговицу к рубашке. Или выполняет какое-то другое, скорняжно-портняжное поручение. Он даже не посмотрел в сторону Александра Павловича. Во всей его позе, в каждом взмахе иглы читалась абсолютная безнадежность и усталость от ежедневных чудес чадорождения — тертый масон, бессменный каменщик, хранитель таинств. Холодный сапожник, храбрый портняжка. Ликвидатор дратвы.
Прятов на цыпочках двинулся дальше.
А Миша тем временем вернулся в сестринскую.
— Ну-с, барышня, — сказал он деловито.
По коридору кто-то бродил, но Миша с Леной были слишком заняты, чтобы следить за шагами. Они едва отыграли первый тур, когда в дверь сестринской заколотили кулаком. Вторично взглянув на часы, Миша машинально запомнил время: половина третьего.
Ворча и поругиваясь, он отомкнул замок и впустил казака.
— Что тут у вас? — свирепо спросил тот, поигрывая кнутом. — Зачем позвали?
— Мы не звали, — раздраженно ответил Миша. — На кой ляд тебя звать?
— От вас позвонили и сказали прийти, буйных унять, — не успокаивался казак. — Я заглянул к ним — все тихо. Все лежат по койкам, дрыхнут.
Он даже не уточнил номера палаты — и без того было ясно, о ком шла речь.
— Наверно, доктор? — предположила Лена, прикрываясь шерстяным одеялом от заинтересованного взора казака.
— Пес его знает. Кто-то балует. Ваш доктор к нам приходил — дескать, позвали. Никого мы не звали. Убежал выяснять, кому он вдруг понадобился.
Миша накинул халат, и вместе с казаком они вышли в коридор. Дошли до преступной палаты, заглянули внутрь. Свет был потушен. В воздухе стоял нестерпимый запах овсянки. Все были на месте; Кумаронов закутался в одеяло так, что только ботинки торчали наружу.
— Свиньи, — пробормотал Миша. — Нет, ты же видишь — тишина и спокойствие?
— Я и говорю, — пожал плечами казак, взволнованный ложным вызовом и собственной трезвостью.
Миша подошел к ординаторской постучал. Ответа не последовало.
— Иди, учебная тревога, — отпустил казака Миша.
Он вернулся к Лене. Общение прервали, но Миша уже все успел и не очень расстроился. Он даже был благодарен Александру Павловичу, который минут через десять заглянул в сестринскую — Миша мог списать на его визит свою неудачную вторую попытку.
— Меня не искали? — осведомился Прятов.
— Охранник приходил, — доложил Миша. — Казак. Сказал, что его вызвали к нам, утихомирить буйных.
— Кто? — поразился тот. — Почему же сразу его? Всегда вызывают дежурного доктора, а я и есть дежурный доктор!
— Мы и не вызывали, — пожали плечами Миша и Лена. — Мы же знаем. Если что, мы бы сразу сказали вам. А где вы были? Мы вас везде искали.
— Бродил и высматривал, кому я вдруг понадобился. Меня, оказывается, никто не вызывал в приемное. С кем был разговор?
— Не разобрал я, — ответил Миша так, как будто Александр Павлович в чем-то провинился. — Какой-то чужой голос, приглушенный. Даже не скажешь, мужской или женский.
— Бардак, — констатировал Прятов. — Обычное хулиганство. Наверняка малолетки с педиатрии балуют. Клиенты на месте? Буйства не было? — спросил он уже с порога, собираясь уйти.
— Все на месте. Дрыхнут. Никто не хулиганил.
— Хорошо, — Александр Павлович вышел, и Миша с Леной через секунду услышали его возню в ординаторской: поправлял матрац, разувался, побулькивал электрическим чайником. Вздыхал, кряхтел, долго укладывался.
Потом забылся сном.
Ему приснилась самая настоящая производственная повесть — медицинская, уже готовая к печати. В ней было приблизительно двадцать пять эпизодов, но поутру Александр Павлович припомнил всего-навсего два. Во сне он не был доктором, его только попросили сделаться им на сутки. И он шлялся по городу с малопонятными поручениями.
Во-первых, по главной улице были разбросаны ступни и кисти, которые отрезал и аккуратно складывал квадратиками новоявленный потрошитель-великан, ибо отчлененные фрагменты тоже были не маленькие. С этим надо было что-то решать.
Во-вторых, к Александру Павловичу явилась на консультацию женщина лет пятидесяти, сиамский близнец, хотя все у нее было одно, в единственном экземпляре. Однако стоило ему заорать на эту женщину, как все удвоилось: и рыло, и его выражение. Она вручила Прятову слепочек, макет этого своего рыла, размером с яйцо, и Прятов зачем-то откусил от него, оно было булочкой.
15
Утро в больнице начинается с грохота ведер, лающих отрывистых переговоров и каких-то тяжелых ударов: швыряют некие тюки. Иной раз промчится, дребезжа, что-то невидимое и страшное на колесиках; залязгает лифт, донесется ядовитое карканье пополам с прокуренным кашлем. И непременно, обязательно запоют трубы, как будто им тоже пора приниматься за дело, вырабатывать себе коэффициент трудового участия, а также совместительство, заместительство, сверхурочные и еще консультирование на четверть ставочки.
В самом отделении все еще спят по мере способности и возможности, и звуки разносятся эхом по пустынным коридорам. Изредка прошелестит пациент, шаркающий тапочками по направлению к туалету. Заработает телевизор в сестринской; где-то сольют воду, за окном прогромыхает мусоровоз.
Александр Павлович, более ни разу не потревоженный, лежал, провалившись в тяжелый, щелоком разъедающий душу сон. Он с трудом помещался на кушетке, где обычно смотрели больных; края матраца свешивались, подушка покоилась на неудобном, высоко приподнятом изголовье. Ноги не помещались и торчали озябшими прутиками. Было узко и неудобно; ложась спать, Прятов знал, что к утру у него все будет болеть и ныть.
Глухо шлепались бельевые узлы. Некоторые больничные помещения специально выделены для отправления функций, до которых обывательское мышление никогда не додумается. Бессмысленно, конечно, перечислять их все: плазмаферез, допплерография, и так далее. Это непонятно. Психотерапевтический зал для общения с космическим сознанием — тоже диковина, хотя и не такая редкая. Но здесь иное, здесь — конурка с табличкой: "Узельная". И делают там вовсе не УЗИ, и даже не приборы для УЗИ. Там делают что-то такое, в чем Александр Павлович никак не мог разобраться. Там хранились Узлы. Бельевые и не только, и среди них — что особенно жутко — периодически кипела какая-то работа. Бывало, что Прятов спрашивал по какой-нибудь надобности: а где же у нас, допустим, Августа Гордеевна? На это ему не однажды значительно отвечали: она в Узельной!
Он шел в Узельную и видел — правда: вот же она, не соврали, распаренная вся от трудов, кубышечной формы и роста; сама, как узел. Глаза горят, запыхалась, а вокруг — узлы, узлы. Чем занималась? Сортировала? По какому принципу?
Считала?
Пинала?
Шшшупала?
Смотрела на свет?
Вязала на память?
Смотрела на свет, убеждал себя Прятов. Поэтому итогом бывала ее полная осведомленность в дневных и ночных делах, плюс домысливалось кое-что от себя.
И вязала на память, каждый день. Бельевые узлы. Идет себе — и вдруг улыбнется.
…Но этим злополучным утром неожиданно загремело чье-то ведро, и привычные звуки сменились сперва недоверчивым оханьем, а после — истошным визгом. Прятов мгновенно проснулся и какое-то время опасался вылезти из-под одеяла. Он хотел пойти посмотреть, в чем дело, но оказался будто прикованным к своему убогому ложу.
Хлопнула дверь в сестринской, послышались неторопливые и тяжелые мишины шаги. Не прошло и минуты, как в ординаторскую отчаянно заколотили.
— Александр Павлович! Александр Павлович! — завывала Лена. — Откройте, откройте!
Понимая, что стряслось-таки непоправимое, Прятов вскочил, набросил халат, застегиваться не стал.
Глаза у Лены выкатились из орбит, рука была прижата к истерзанной за ночь груди.
— В туалете… идите скорее, там в туалете…
Поджав губы, Прятов быстро пошел по коридору. Лена осталась стоять и привалилась к стене. Но ненадолго: она довольно быстро отклеилась от этой стены и побежала следом, подобно любопытной, агрессивной и трусоватой кошке, с которой не доиграли, ушли, и надо догнать игрушку.
Возле туалета стояли: бабушка Августа, сестра-хозяйка и Миша. На полу вытянулась позабытая швабра. Все трое потрясенно взирали на ноги, протянувшиеся из ближайшей к двери кабинки. Остальное скрывала фанерная перегородка.
Александр Павлович подошел на цыпочках. Кумаронов сидел на стульчаке. Он чудом удерживался, ибо сполз. Подбородок был прижат к груди, но рот оставался чуть приоткрытым; руки плетями висели по бокам. Все лицо Кумаронова было залито кровью, натекшей из чудовищной раны на темени. Рядом валялась винная бутылка темно-зеленого стекла. Прятов немедленно вспомнил важное правило: при ударе по голове бьется что-то одно — либо череп, либо бутылка. Так что в кино показывают сущие небылицы, когда лупят бутылкой по голове, та разбивается в дребезги, а персонаж отправляется на тот свет. Спортивный костюм Кумаронова был замаран кровью; к тому же тот успел обмочиться перед смертью, и на штанах темнело большое пятно.
— Достукались, — злобно произнес Миша. — Допились, голуби. Теперь начнется. Теперь никому не покажется мало…
— Ничего не трогать, — распорядился Александр Павлович, всегда внимательно смотревший детективные фильмы. Он не стал подходить к убитому: развернулся и хотел было вернуться в ординаторскую, к телефону, чтобы вызвать больничное начальство и милицию. Но тут же натолкнулся на Хомского. Тот явился с полотенцем через плечо и с тюбиком зубной пасты: стоял и с интересом заглядывал в туалет. Полотенце, рваненькое и гаденькое, напоминало половую тряпку. Зубной щетки почему-то не было, однако Александр Павлович не без тошноты догадался, что Хомский чистит зубы корявым пальцем.
— Идите отсюда, — властно распорядился Прятов. — В палате есть раковина, там и умойтесь.
— А как же по нужде? — вскинулся Хомский, прикидываясь наивным.
— Спуститесь этажом ниже, — терпеливо предложил Александр Павлович. — Не видите, что ли — тут уголовное дело! Идите в женский туалет, в конце концов — какая разница, никто не обидится, никто и не заметит, кому вы нужны…
Тут кто-то страшно и дико заголосил еще из конца коридора, еще только входя в отделение: это пришла на работу Марта Марковна. Новость о преступлении распространилась по "Чеховке" молниеносно, и Марта Марковна изготовилась завыть еще в лифте.
Хомский, сегодня еще сильнее похожий лицом на преждевременно пожелтевший, двояковогнутый огурец, отступил и выставил ладони: все-все-все. Тем более, что уже успел рассмотреть и проломленную голову Кумаронова, и орудие убийства, запачканное кровью. Он оценил бутылку быстрым и зорким взглядом, брошенным из-под полуприкрытых век, похожих на веки рептилии.
Марта Марковна приблизилась, промокнула глаза и пошла к себе в кабинет, приговаривая:
— Когда же вы все друг друга, насмерть… Вот хорошо, если бы все друг друга… Гора с плеч! Гора с плеч! Ляг на место, куда собралась?
Это она, уже полностью овладев собой, рявкнула алкогольной бабушке, в которой еще не совсем угас генетический интерес к коммунальным драмам; бабушка даже села в постели и свесила тощие ноги; аппарат Илизарова тянул к земле, и ослабевшую бабушку немного перекосило. В ответ на рык Марты Марковны она разочарованно заскулила, легла и стала ритмично, не без странной сытости, охать.
— Миша, загрузи ее, — не выдержал Александр Павлович.
Миша, оглядываясь на туалет, отправился в процедурный кабинет набирать шприц.
Прятов дождался, когда он вернется, и поставил его на часах возле места преступления с наказом никого не пускать. И вовремя: внутрь уже рвался войти какой-то незнакомый Прятову больной, из палаты Васильева; он хотел там покурить.
Александр Павлович пошел к телефону, слыша за спиной:
— Да я вот тут постою, бочком, я ничего не трону!..
16
К половине десятого утра при туалете уже стоял хмурый милиционер в бахилах и халате, наброшенном поверх формы. На лице милиционера навсегда запечатлелось безмятежное выражение, довольно плохо маскировавшее профессиональную свирепость гоголевского городового.
Прятов и Васильев заперлись в кабинете Дмитрия Дмитриевича и давали предварительные показания.
— На вас, Александр Павлович, лежит основной груз ответственности! — Николаев взволнованно ходил по кабинету и грозил пальцем. — Почему у вас больные гибнут насильственной смертью? Что же вы за дежурный? Где вы были? Спали, небось! Вы разве не знаете, что у нас ночные дежурства без права сна?
— Все было тихо, — оправдывался Прятов, от отчаяния держась уверенно и даже нагло. — Спросите средний персонал. Спросите охранника, его приглашали.
— Зачем? Зачем приглашали охранника? Значит, не все было тихо!
— Было тихо, — упрямо повторил Прятов. — Не знаю, кто его вызвал. Во всяком случае, не я.
— Вы разговаривали с ним?
— Нет, он уже ушел, когда я вернулся.
— Откуда вы вернулись?
— Из приемного отделения.
— Зачем вы туда пошли? — вопрос главврача, достаточно странный, в данном случае оказался уместным и попадал в точку.
— Не знаю, — потерянно ответил Александр Павлович. — Оказалось, что меня никто не приглашал. Какая-то идиотская шутка. Я заглянул в смотровые, в рентгеновский кабинет — никого.
— Черт знает, что творится в медицинском учреждении! — Николаев, обычно сдержанный и корректный, ударил кулаком по столу. — Севастьян Алексеевич! — Он накинулся на Васильева, сидевшего с каменным лицом. — На вас тоже лежит груз ответственности! Вы заведующий…
Дмитрий Дмитриевич опустился на стул и обхватил голову руками. Обращением к Васильеву он временно истощил свои силы. О грузе ответственности, лежавшей на нем самом, он старался не думать. Добро бы убили какого-нибудь пропащего алкаша, но этого… "От армии он закосил надежно", — цинично подумал Николаев и болезненно усмехнулся. Васильев и Прятов недоуменно на него посмотрели и сразу сделали каменные лица: если начальство усмехается, то так тому и быть. Есть уважительные причины.
— Попрошу не покидать отделения, пока не прибудет следователь прокуратуры, — глухо уронил Дмитрий Дмитриевич. — Вас, молодой человек, это особенно касается. Я знаю, что вы дежурили — так вот не думайте сбежать.
Александр Павлович и не думал, хотя отчаянно хотел.
Обратно в отделение поднимались вместе с Васильевым. Тот все пытался доказать себе, что ситуация была под контролем.
— Ведь тихо же было? — спрашивал он тускло и безнадежно.
— Мертвая тишина, — твердил ему Прятов.
— И никто не перепился?
— Если и перепились, то по-тихому, — отвечал тот. — Без демаршей.
— По-тихому, — тоскливо повторил Васильев. — Но перепились. Надо убрать к чертовой матери этот ларек с аптечной водкой! — взорвался он. — Ночлежка, мать ее так, богадельня хренова! Насосутся говна, как насосы, и блаженствуют, нирвана у них!
Наверху несчастный заведующий обнаружил, что следователь уже прибыл и топчется возле его кабинета. Окровавленное тело Кумаронова уже увезли в судебно-медицинский морг, хотя до больничного было рукой подать, на него открывался приятный вид из окна — им многие любовались, особенно в пору цветения сирени. Но для вскрытия убиенных этот морг не годился.
Кабинет пришлось уступить. Следователь засел в нем и приготовился к допросу свидетелей; Васильев с откровенным раздражением переехал в ординаторскую и устроился там напротив Прятова. Два других врача были в отпуске, одна в декретном, а вторая просто так. Васильев и Прятов волокли на себе все отделение — и операции делали, и реабилитацией занимались. В сложных случаях звали поассистировать кого-нибудь с хирургии, заблаговременно оформив заместительство, совместительство и сверхурочные с ночными.
Следователь оказался угрюмым, небритым мужиком с низким лбом, короткими жесткими волосами, в прокуренном свитере, с тюремного вида папкой — никто не взялся бы растолковать внешнее сходство между папкой и тюрьмой, но оно было, грозное и тревожное. Дело, наверно, было в том, что больше при следователе ничего не было, лишь эта тощая папка, и все вокруг понимали, какое это страшное и разрушительное оружие. Протокольная рожа следователя очень быстро и органично вписалась в больничный орнамент.
Васильев чувствовал, что допросом в больнице нарушаются какие-то процедуры, однако помалкивал, потому что, будучи стреляным воробьем, понимал — чем больше ошибок насажает слуга закона, тем лучше может выйти для больницы и для Васильева лично. Он принял решения не оказывать гостю помощи сверх той, что потребует слуга закона. Никакой инициативы.
— Что можете показать по сути дела? — осведомился следователь. От него исходил сильный запах пельменей и чеснока.
— Будьте любезны уточнить, — доброжелательно молвил Васильев. — По сути какого дела и что именно показать?
— По-моему, я не загадками изъясняюсь, — тот говорил буднично, быстро, с нотками пресыщенного отвращения. — Я имею в виду убийство, которое совершили в подведомственном вам отделении. Статья сто пятая, часть…
Севастьян Алексеевич, не давая ему договорить, развел руками:
— Что же я могу показать? Меня и в больнице не было!
— И почему же?
— Потому что закончился рабочий день, и я ушел домой. По-моему, это не запрещено.
— В котором часу вы ушли?
— В четыре часа, — солгал Васильев, ибо ушел раньше. В этом не было криминала, так делали все, но официальный рабочий день продолжался до четырех. Опровергнуть Васильева была некому, в "Чеховке" давно не следили за временем прихода и ухода сотрудников. В былые времена, особенно в эпоху укрепления дисциплины, в вестибюле стоял специальный дежурный, назначенный главврачом, с хронометром. И все фиксировал, но это ничего не меняло. Дело кончилось тем, что начал опаздывать и сам человек с хронометром, а то и вовсе не приходил, ссылаясь на неисправность часов.
— Ваш рабочий день заканчивается в шестнадцать ноль-ноль?
— Именно так.
— И ровно в шестнадцать ноль-ноль вы ушли?
Васильеву сделалось не по себе. Каверза? Кто-то наплел иное? Очень, очень может быть. В этом гадючнике постоянно приходится ждать неприятностей.
— Ровно, — кивнул он, сглатывая слюну и ожидая скандала.
Но следователь старательно записал его слова, и никакой грозы не случилось.
— Кому вы передали дела?
— Дежурному врачу. Прятову Александру Павловичу.
— Прятов давно у вас работает?
— Нет. Он еще молодой доктор.
— Но доверять ему отделение считается в порядке вещей?
Это было в порядке вещей. Спокойно и уверенно Васильев ответил, что да, считается. Следователь никак не прокомментировал его показание и задал следующий вопрос:
— В чьем ведении находится девятнадцатая палата?
— Это палата Прятова.
— Больными занимается он и только он?
Васильев пожал плечами:
— Так не бывает. Заведующий всегда осуществляет надзор и контроль.
— И вы осуществляли?
— Конечно.
— Что вы можете рассказать об атмосфере и настроениях в палате?
Здесь нужно было проявить крайнюю осторожность. Не скажешь же, что там подобралась отпетая пьянь? Спросят: почему не выписали? Почему терпели? "А почему всех терпят? Почему вас терпят?" — мог бы ответить Васильев, но знал, что ничего подобного не скажет. Какое счастье, что Прятов уничтожил дневники за прошлую ночь, где стояли отметки о нарушении режима! Васильев в сотый раз повторял про себя то, чему его много лет учили как в институте, так и после, в больнице: история болезни пишется не для больного, история болезни пишется для прокурора.
— Если вы говорите о криминальных наклонностях и способности совершить убийство, то проявлений такого рода я не замечал, — уклончиво ответил Севастьян Алексеевич.
Следователь оторвался от протокола и с жалостью посмотрел на Васильева.
— Что вы выводы-то делаете? — спросил он презрительно. — Я, кажется, ясно спросил: какая была атмосфера в палате?
— Соответствовала среде, — надменно молвил Васильев. Он тоже с гонором.
Вопреки его ожиданию, следователь не стал уточнять и записал дословно.
— Каковы были причины пребывания потерпевшего в стационаре?
"Распоряжение главврача", — едва не вырвалось у заведующего. Но он вовремя спохватился и назвал рабочий диагноз. Пришлось повторять медленно, трижды, по слогам.
— И что он означает в переводе на русский?
Васильеву снова стоило большого труда не ляпнуть: "Да ничего".
— Ну, как вам сказать… головные боли, повышенная утомляемость, плохой аппетит, снижение работоспособности.
— Тогда у нас и здоровых-то не останется, — хмыкнул следователь, явно примеряя красивый диагноз на себя и придирчиво проверяя, не жмет ли. — У меня тоже — и боли, и плохой аппетит…
— Милости просим, — пригласил его Васильев.
Тот покачал головой, как будто уважительно изумлялся наглости свидетеля.
— В отделении бывали случаи пьянства?
"Других не бывало", — подумал тот.
— Все случаи нарушения режима зафиксированы в историях болезни. За более подробной информацией вам следует обратиться в архив, потому что все нарушители выписаны.
— Так-таки и все? — усмехнулся следователь.
Севастьян Алексеевич представил себе дальнейший допрос свидетелей: Хомского, Лапина, Каштанова, братьев Гавриловых. Их рожи, их запах.
— В моем присутствии фактов нарушения режима не отмечено, — изрек он твердо. Тем самым перекладывая бремя ответственности на дежурную службу. "На мокрых рентгенограммах черепа убедительных данных…" И далее по схеме.
Ему задали еще несколько опасных и провокационных вопросов, но Васильев выдержал испытание с честью. Его отпустили работать дальше и велели пригласить дежурного доктора.
"Замотают теперь по судам да ментурам", — с тоской думал Васильев, покидая родной, уютный кабинет, внезапно сделавшийся чужим и враждебным.
17
Александр Павлович протиснулся в кабинет боком, имея на лице полувопросительное выражение.
— Садитесь, — следователь указал на стул и в мгновение ока, очень ловко, всего несколькими вопросами, установил личность вошедшего.
Прятов судорожно зевнул и поспешно извинился. Ночь выдалась не такой уж тревожной, объяснил он своему неприятному визави, ему удалось поспать, но сон в казенных домах неизменно бывает чутким и поверхностным. Телефон еще только собирается тренькнуть, а рука уже тянется к трубке в полусне. Жестко, неудобно, узко; кажется, будто тебя продувает сотней ветров, будто ты оказался один-одинешенек в поле, будто к двери подкрадываются и караулят забинтованные тени.
Прятова словно прорвало. Он говорил и говорил, неся совершенный вздор.
— Вы дежурили в ночь происшествия? — осведомился следователь, перебивая словесный поток.
Александр Павлович подтянулся и кивнул.
— Вы покидали отделение?
— Да. Около двух часов ночи меня вызвали в приемное отделение.
Следователь удовлетворенно замычал, зная уже, что Кумаронов был, согласно предварительному заключению эксперта, убит приблизительно в это же время.
— Расскажите подробнее, — велел следователь. — Зачем вас позвали? Кто конкретно?
Прятов застенчиво улыбнулся и развел руками:
— Я и сам не пойму. Это была какая-то ошибка. Или чья-то дурацкая выходка. Я спустился вниз, но мне сказали, что я им не нужен. Я прошелся по кабинетам, поискал — мертвая тишина…
Он рассказывал возбужденно, в неподдельном волнении.
— Кто, по-вашему, мог сделать ложный звонок?
Александр Павлович вскинул брови:
— Да кто угодно. Здесь такой бардак… Даже больные могли подшутить. Нет, что это я — наверняка больные… Они однажды добрались до громкой связи в гинекологии и всем велели явиться в ординаторскую без трусов…
Следователь не улыбнулся, только вздохнул.
— И сколько времени вас не было?
Александр Павлович пожал плечами.
— Полчаса. Сорок минут…
— Сорок минут ходили по кабинетам?
— Я постоял в вестибюле, подождал — мало ли что… Покурил в туалете…
— Кто-нибудь может подтвердить, что вы именно постояли и покурили?
Прятов задумался.
— Сестры приемного покоя… я же говорил с ними, когда спустился.
— Когда спустились, вот именно. Вам ответили, что вас никто не звал. А дальше? Эти сестры — что, пошли с вами по кабинетам? И в туалет с вами пошли курить?
— Нет, — Прятов опустил голову и уставился в пол. — Обычно они ходят, но на этот раз не пошли. Я был один.
Он подумал о гинекологе, которого видел в смотровой, но тот был настолько занят, что на него нечего было надеяться.
— А вы их звали с собой?
— Не звал, к сожалению.
— Понятно. Кем был принят звонок?
— Медбратом, его зовут Михаил.
— Вы сами не разговаривали с тем, кто вас якобы вызвал?
— Нет, только он. По местному телефону.
Следователь перевернул лист и задумался.
— Что вы можете сказать о поведении вверенной вам палаты в ночь вашего дежурства?
— Все было тихо.
— Вы заходили внутрь проведать больных?
— Нет, не заходил.
— Почему? Это ведь входит в ваши обязанности?
— Не совсем так, — лицо Александра Павловича пошло красными пятнами. — Среди них нет острых больных, требующих постоянного наблюдения. Им оказана помощь, они проходят стандартный курс планового лечения. Никого не лихорадит, ни у кого не расстроен кишечник. Не было никакой надобности заходить и проверять. Когда кто-то нуждается в наблюдении, мы так прямо и пишем в истории болезни, в листе назначений: наблюдение дежурного врача.
— А кто писал назначения для девятнадцатой палаты? Не вы ли сами?
— Я сам.
— Понятно. Значит, вы самостоятельно решали, кого вам наблюдать, а кого — нет?
— Получается, что так.
— Хорошо, — следователь подробно все записал. — А как же соблюдение режима? Точнее, его нарушение? Давайте говорить начистоту: дело выглядит так, что ночью в отделении состоялась пьяная ссора, и кто-то ударил вашего больного бутылкой по голове, в туалете. Как же могло получиться, что вы не в курсе?
Читать бесплатно другие книги:
