Собака Раппопорта. Больничный детектив Смирнов Алексей

18

Следующей была допрошена Марта Марковна, которая не сообщила ровным счетом ничего, но чем-то расположила к себе следователя.

Он откинулся на спинку стула и даже немного отъехал на нем из-за стола, наслаждаясь искренним волнением Марты Марковны. И начал беседу со своего излюбленного вопроса: что, дескать, она может рассказать по сути дела?

Та схватилась за свою областную мясомолочную грудь.

— А что я? Я-то что знаю? — спросила она испуганно. — Вон у них спрашивайте! — Марта Марковна свела глазки в кучку и указала пухлой рукой на дверь. — Такая пьянь, такая сволочь, все до единого, не люди, а скоты!..

Следователь согласно кивал, сдержанно улыбаясь.

— Ну а все-таки? — повторил он настойчиво. — Не ссорились, не дрались между собой?

Марта Марковна испуганно замахала руками.

— Я что им, сторож? Избави бог! Каждое утро выгребаем эти проклятые пузырьки, и когда же они все упьются…

Следователь остановил ее жестом.

— Хорошо, — он вновь улыбнулся, и видно было, что эта гримаса ему непривычна. — А что вы скажете о вашем молодом докторе?

— Молодой, — с готовностью кивнула старшая сестра. — Образованный. Вежливый и культурный, со всеми на "вы". Ни разу пьяным не видела, ни разу запаха не учуяла…

— А вот его отношения с больными…

— А какие отношения? Хорошие отношения! Благодарность ему была, и не одна, письменная! Не то что иные, — Марта Марковна понизила голос. — Я вам скажу, что многие у нас… недалеко ушли от этих, скотов, которые упились бы все поскорее, насмерть…

Поговорив с Мартой Марковной о жизни, следователь отпустил ее и пригласил Мишу. Тот вошел вразвалочку, имея в лице неуловимое сходство с осведомителем царской охранки. Небритость делала его физиономию похожей на пухлый блин — недопеченный и чем-то посыпанный.

— Вы находились в отделении всю ночь, — следователь взял быка за рога. — Это так?

— Наверное, да, — буркнул тот нерешительно.

— Так наверное или да?

— Всю ночь, — кивнул Миша. — Находился.

— Тогда я жду от вас подробного рассказа о ночных событиях.

— Никаких событий не было, — забубнил Миша. — Сделали вечерние инъекции, выпустили мочу, перестелили. Катетеры поменяли, трубки то есть… Температуру смерили. Перевернули, кого положено. Сели смотреть телевизор…

— Телевизор, — язвительно повторил следователь.

— Ну да.

— Хорошо. Посторонних в отделении не было?

— Я не заметил, — осторожно ответил медбрат.

— А проверяли?

— Проверяли, — энергично закивал тот. — Я же говорю — инъекции, моча…

— Это перед сном, — не отставал следователь. — А после?

Миша уставился в пол.

— Не стану же я заходить каждую минуту… В инструкции не сказано.

— А к тяжелым больным? — Из рассказа Прятова следователь, конечно, помнил, что никого особо тяжелого в отделении не было.

— Нету таких, — сказал Миша, подтверждая тем самым слова доктора.

Следователь разочарованно дописал страницу и перевернул очередной лист.

— Ну, допустим. Давайте о звонке, которым вызвали дежурного врача. Вы помните, во сколько это было?

— Около двух часов ночи. Очень хорошо помню.

— А почему вы вдруг запомнили?

— Ночью, когда звонят, всегда почему-то на часы смотришь.

— Допустим и это. Вы принимали звонок? Или кто-то другой?

— Точно так. Я принимал.

— Вы узнали голос?

— Нет, — честно признался Миша и даже слегка поежился. — Он мне знакомым показался, но каким-то необычным. Как будто душил его кто, что ли… Жутковатый голос, нечеловеческий даже.

— Мужской или женский?

— Черт его знает, — Миша развел руками.

— И вы не стали выяснять?

— Да чего выяснять, у них в приемнике каждый день люди меняются. Всех не упомнишь. И гнусавые попадаются, и хрипатые, и с кашей во рту…

— Ну, хорошо. А если это чье-то хулиганство? Вы об этом не думали?

Миша непонимающе заморгал.

— Глупая шутка, — смягчил формулировку следователь.

Тот неопределенно пожал плечами, вспомнив о малолетках с педиатрии. Они, больше некому.

— Пробежится доктор — и ладно, здоровее будет? — в голосе допрашивающего обозначилось прокурорское ехидство.

Миша сделал некий жест, допускавший произвольное толкование.

— Дальше что было? — осведомился следователь, выдержав неодобрительную паузу.

Миша вдруг зевнул: широко, сладко.

— Дальше охранник пришел.

Следователь весь подобрался, глаза его зажглись:

— Охранник? Зачем? Кто его звал? Тоже незнакомый голос?

Странности минувшей ночи постепенно начали доходить до Миши. Впервые на его лице появилось некоторое подобие тревоги.

— Вот ведь черт! Он сказал, что мы его и вызвали…

— Но это было не так, я правильно понял?

— Не так. У нас была тишь да гладь. Он походил по палатам, посмотрел…

— В девятнадцатой был? — быстро спросил следователь.

Миша кивнул.

— Был. И в девятнадцатой, и не только. Все на месте, сказал. Да я с ним сам ходил в девятнадцатую…

— И в туалет заглядывал?

— Не знаю. С него станется. Я не смотрел.

— Так, — следователь отложил ручку и побарабанил пальцами. — Где он сейчас?

— Дрыхнет, небось, внизу, если домой не ушел.

Следователь, прихватив протокол, встал, распахнул дверь и зычно позвал кого-нибудь; на зов прибежал не кто-нибудь, а лично Васильев. Ему было поручено немедленно связаться с приемником и принять меры к задержанию охранника до особого распоряжения. А лучше — сразу тащить его сюда, на этаж.

Поджав губы, следователь вернулся за стол.

— Что потом? — спросил он уже равнодушно.

— Потом вернулся доктор, — ответил Миша. — И лег спать. И мы легли, — он немного смешался, употребив множественное число.

— "Мы" — это вы с дежурной сестрой? — немедленно и безошибочно вцепился в местоимение следователь.

— Да, — бесшабашно сказал Миша, глядя ему в глаза. — У нас одно помещение, для всех. Притесняют средний персонал.

— Понятно. То-то вы расстроены. О дальнейшем, я полагаю, спрашивать бессмысленно. И все же, для протокола — может быть, вы что-то слышали? Может, видели?

Миша с фальшивым сочувствием покачал головой.

— Как можно? Зачем мне скрывать? Мне пока на нары не хочется…

— Сразу и нары, — осклабился следователь.

19

Казака задержали на выходе из корпуса, когда он был уже вполне целеустремлен и собирался навестить ближайший ларек.

Задерживали всем приемным отделением, куда поступила команда от самого Николаева. Казак топтался, обшаривая бездонные карманы в поисках денег. Сосредоточенное выражение на его лице мгновенно сменилось яростью.

— Тихо, тихо, — сказали ему, окружая и приближаясь с опаской, как к бешеному животному.

Его взяли в кольцо и начали теснить к парадному входу. Охранник сверкнул глазами и потянулся за кнутом. Тут же грянул нестройный хор:

— Главный распорядился! Главный!

Опешившего казака, который никак не мог взять в толк, какие-такие позабытые во хмелю преступления вменяют ему в вину, втолкнули на лестницу. А дальше он стал подниматься сам, поминутно оглядываясь.

В кабинет Васильева он вошел не без опаски, но довольно нагло.

Следователь приступил к допросу и сразу встретил ожесточенное сопротивление.

— Не знаю я ничего! — От возмущения у казака распушились усы. — Разбудили, дернули… Среди ночи, между нами говоря!

— И вы так сразу и пошли, едва свистнули?

— А куда деваться? У них тут черт-те что…

— Это вы о чем? — подался вперед следователь. Казак смекнул, что сболтнул лишнее, и стал внимательно разглядывать стены и потолок.

Следователь многозначительно сопел.

— Вы всегда так ходите? — спросил он вдруг.

— Как это — так?

— Ну, в вашем наряде… Сапоги, плетка…

Казак раздулся:

— У меня дед расказаченный… Мы — потомственные казаки, с Дона…

— Ладно. Это к делу не относится. Так что вы там говорили об отделении?

— Бухают круглые сутки, — казак отвел выпуклые глаза.

— А вы откуда же знаете?

Тот, пойманный за язык, молчал.

— Откуда вам известно, что в отделении распивают спиртные напитки? — строго повторил вопрос следователь.

Казак сорвал фуражку, шмякнул об пол и выложил все, что смутно помнил о событиях позапрошлой ночи.

Следователь сразу отметил про себя, что в просмотренных им историях болезни ничего не сообщалось о ночном инциденте.

— А не случилось ли у вас позавчера какой-нибудь ссоры? — спросил он задумчиво. — Во время пиршества или после?

Охранник побледнел.

— Боже упаси! С кем? С больными людьми?.. Да я же с сознанием…

— Не знаю, не знаю… Затаили обиду. Вызвали доктора в приемник, а потом — самого себя. Иначе как вам здесь появиться, с плеткой-то? Пошли с обидчиком в туалет, слово за слово… А после запамятовали, это бывает в нашей практике.

Казак ломал руки. Он понимал, что следователю не объяснить — в отделение можно было явиться не то что с плеткой и в сапогах, но даже в буддийском одеянии. Даже въехать на коне, размахивая саблей.

Следователь вдруг раздул ноздри и потянул воздух.

— От вас так разит, что закусывать хочется!

— Горло болело, — возбужденно оправдывался казак, немало уже научившийся от охраняемых в смысле причудливых версий, поясняющих запахи.

— Вы уже под статьей ходите, — пригрозил ему тот. — У вас реальный шанс покинуть больницу вместе со мной… Что вы делали в отделении?

Казак торопливо пустился рассказывать, явно довольный тем, что уж сегодняшний визит не выветрился у него из памяти.

— Вы заходили в палаты?

— Так точно.

— И в девятнадцатую?

— В нее первую.

— Что вы там увидели? Постарайтесь ничего не забыть! Это в ваших интересах!

— Мы же с Мишаней были! — радостно взвился казак, обнадеженный. — Его спросите!

— Спросим всех, — пообещал следователь. — Потерпевший был на месте?

— Кемарил… прямо в ботинках лег, торчали. Я еще одеяло поправил, прикрыл ботинки…

— Откуда вы знаете, о ком я говорю?

— То есть — как? — смешался казак.

— Откуда вы знаете, что я говорю о гражданине Кумаронове?

— Так все же говорят, что это его, — пробормотал воин. — А разве еще кого-то?

— И вы так хорошо знали его койку?

Казак виновато опустил глаза. Было понятно без слов, что да, знал хорошо. С позапрошлой ночи.

Следователь постукивал авторучкой по столу.

— Кто отсутствовал в палате?

Охранник неожиданно перекрестился:

— Все, все были! Я пересчитал… Храп стоял, да свист…

20

Лена отлучилась на пищеблок, и ее допрос отложили. У двери в девятнадцатую палату следователь задержался и скосил глаза на бабулю, чем-то уже недовольную с утра пораньше. Его сопровождал Васильев, изображавший максимальную предупредительность.

— Давно она здесь? — осведомился следователь.

— Порядочно, — кивнул Васильев.

Тот склонился над бабулей:

— Гражданочка! Здравствуйте! Вы слышите меня, гражданочка?

— Ы-ы-ы! — отозвалась бабушка с нескрываемой злобой и потянула на себя тонкое вонючее одеяло.

— Гм, — недовольно сказал на это следователь.

— Пользы не будет, — заметил Севастьян Алексеевич. — Зря потеряете время.

Неприятный гость ответил протяжным вздохом, выпрямился и толкнул дверь.

— Всем очистить палату, — приказал заведующий. — Побыстрее! Кроме Гавриловых.

Тела на койках зашевелились. Из-под простыни выглянул мутный и раздраженный глаз Лапина. Каштанов, охая, стал сползать с койки задом. Хотел встать на ноги и сразу повалился навзничь.

— Они все ходячие? — осведомился следователь.

— Когда как… Приспичит, так побегут бегом, — вырвалось у Васильева.

Из всей палаты наибольшую подвижность сохранял Хомский. Подобострастно суетясь, он сгреб какую-то дрянь и боком протиснулся в дверь, стараясь не задеть следователя. Тот смерил его знающим взглядом, имея длительный опыт общения с подобными лицами вне больничных стен.

— Далеко не уходите, — Васильев сделал Хомскому страшное лицо. Хомский прижал к груди руки с полотенцем, которое тоже куда-то нес, и проникновенно закивал.

Братья Гавриловы выглядели еще хуже, чем накануне. Воздух в палате стоял такой, что следователь на миг прикрыл глаза, заподозрив, что очутился в родной атмосфере милицейского обезьянника. Братьям было явно противопоказано столь длительное и неподвижное пребывание вдвоем; они и без того мало чем отличались друг от друга, а здесь, пока они лежали на койках, между ними начала костенеть незримая связь повышенной прочности, астральный тяж.

Не без труда установив личность каждого, следователь приступил к дознанию. Он присел на табуретку и едва не наподдал переполненное судно, в котором плавали горелые спички.

— Спали очень крепко, — сразу сказали близнецы, не дожидаясь вопроса.

— У вас вчера не день ли рождения был? — поинтересовался следователь.

— На той неделе будет.

— О, — тот взглядом выразил соболезнование Васильеву. — А вчера — репетиция?

— Это почему? — братья шли в глухую несознанку.

— Реквизитом пахнет.

— Мы полоскали рот, — объявили близнецы. — Настойкой овса. У нас пародонтоз. Мы укрепляем десны, зубной врач прописал.

— Про соседа расскажите, — вздохнул следователь. — Покойного. Когда вы видели его в последний раз?

Братья Гавриловы видели Кумаронова в последний раз перед тем, как синхронно лишиться чувств. Точного времени они указать не могли. Все плавало в дымке. В умозрении всплывали отвратительные рожи, порхали стаканы и бутылки, плясали пол и потолок; в ушах звучала длинная разбойничья песня без начала и конца. Соседи по палате, представленные собственными летучими образами, парили в недосягаемой вышине и сокращались от хохота. Пыльные углы полнились чертями — пока не очевидными, но уже угадываемыми.

Сухо плюнув, следователь встал и вернулся обратно в кабинет Васильева. Лена между тем, выглядевшая сытой и похорошевшей, уже сняла в сестринской халат и проверяла сумочку. Ее призвали к ответу и задали те же вопросы, что и всем остальным. Нет, она не выходила после полуночи. Да, Александр Павлович уходил в приемное. По телефону разговаривал Миша. Да, по коридору кто-то ходил, но мало ли, кто там ходит — в туалет захотел…

— Именно туда, — согласился следователь.

Лена не поняла иронии и повторила показания Миши. Да, приходил охранник. Она сама уже лежала и не вставала.

— Почему бы и не встать было? — осведомился дотошный гость.

Лена не затруднилась ответом. Она лежала голая, но это никого не касается. Оставив вопрос повисшим в воздухе, она нагло, не мигая, смотрела следователю в глаза. Да, пришел охранник. Они с Мишей вышли. А затем вернулся Александр Павлович. Потом пора было спать, потому что даже в телевизоре кончились передачи, и съели уже тоже все.

Следователь мрачно взирал на ее неестественно черные волосы.

— Вы краситесь? — спросил он неожиданно.

— Я блондинка, — ответила Лена с вызовом.

— Понятно, понятно.

Скоро ее отпустили и вызвали Лапина. Его показания мало чем отличались от рассказа братьев.

— Ну-с, гражданин Лапин, — по голосу следователя было ясно, что надежды его таяли с каждой минутой. — Поделитесь с нами своими наблюдениями. Вы ведь, если не ошибаюсь, ходячий? Когда устраиваете себе анестезию?

— Нужда заставит — побежишь, не то что пойдешь, — угрюмо ответил Лапин, похожий на сказочного лешего.

— Это точно. И вот что меня интересует: не заставила ли вас нужда побежать и ударить соседа бутылкой по голове?

Лапин сочувственно и бледно улыбнулся:

— Бутылкой, говорите? А на что мне бутылка? Вы вот это видели? — Он привстал и сунул следователю под нос огромный кулак. — Я мастер спорта, я этой вот рукой, да клюшкой — знаете, что?… — Лапин стал задыхаться от негодования. — Бутылкой! Я этим кулаком канадцев, когда они…

Он упал на стул, задыхаясь и не находя слов.

— Охотно вам верю, — успокоил его следователь. — Тогда напрягите, пожалуйста, свою память и постарайтесь поподробнее рассказать…

— Да не о чем мне рассказывать! Спал я, как убитый!

— Ну, убитый-то как раз не спал, — цинично заметил тот.

— То-то и оно, — Лапин выдохся, у него начинала болеть голова. — Меньше знаешь — крепче спишь…

Не порадовал и Каштанов. Его заранее усадили в коляску и держали наготове возле двери. Каштанов отказался от помощи Миши и въехал сам, проворно накручивая огромные колеса.

Каштанов ничего не знал. По его словам, он уснул мгновенно, как только принял снотворное.

— Вам дают снотворное? — поразился следователь. — И как вы только живы после такого коктейля!

Дельтапланерист застенчиво улыбнулся, не желая без нужды похваляться закалкой.

— Во сколько же вы заснули?

— Я на часы не смотрел. Наши еще и не начинали…

— Чего не начинали?