Ночные тени (сборник) Глебова Ирина

Серёжа

Теперь уже Серёжа чувствовал себя на «Харлее» великолепно. На крутых виражах он радостно смеялся и кричал:

– Оп ля! Команда чемпионов обходит соперников! Жёлтая майка им обеспечена!

Олег слегка поворачивал голову, и Серёжа видел, что он тоже смеётся. Вчера, в субботу, мальчик сам убедился, что он и Олег вместе отличная команда, и что будет у них настоящая дружба. Как яхта слушалась их! Как послушно ложилась то одним, то другим бортом на воду, плавно разворачивалась, стрелою мчалась вперёд, когда один из них натягивал канат, а другой ловко перебрасывал брус с левого галса на правый! Сам Олег признался, что никогда у него не было такого отличного помощника, такого юнги! Ни среди знакомых, ни среди родственников, бывавших здесь. А ведь там попадались и опытные яхтсмены. И всё равно, хотя Серёжа оказался впервые на борту яхты.

Два года Серёжа прожил в Питере. Видел и корабли, и яхты – всегда к ним тянуло. Даже думал в нахимовское училище поступать. И только сейчас, под хлопанье паруса, легко уклоняясь от тяжёлого бруса, обсыпанный брызгами, мгновенно высыхающими на сухом ветру с берега, он догадался, что та давняя несознательная тяга – не случайна. У него талант моряка, Олег так ему и сказал. А ещё пообещал взять с собой в Крым, к Чёрному морю. Там, в каких-то «царских местах» открыт настоящий яхт-клуб, и у его отца, банкира Баркова, стоит океанская яхта – на две палубы, уйму классных кают и множество парусов. Просто фантастика! Но Серёже и эта однопарусная яхточка под названием «Кентавр» тоже очень полюбилась. Красивая, полированная, парус голубой, а посередине – круг с бегущим бородатым кентавром. И каюта есть: маленькая, но с койкой, откидным столиком, полочками.

Олег учил его управлять яхтой по-настоящему. Сам часто становился рядом, показывал, приобнимая за плечи, как распускать и сворачивать парус, подтягивать канаты, управлять штурвалом.

Три часа на яхте, но мальчик совершенно не чувствовал усталости. Наоборот – восторженный подъём, а ещё – железную силу своих рук, плеч, упругость ног.

– У тебя талант, – сказал ему Олег. – Завтра будешь полностью сам управлять яхтой. И мною командовать, как юнгой. А если где-то ошибёшься, я ни слова не скажу – сам выйдешь из положения. У тебя получится.

От этой похвалы Серёжа колесом прошёлся по песчаному пляжу. Олег сидел, откинувшись в шезлонге – в одних плавках, загорелый, высокий, стройный и мускулистый одновременно. Тёмные кольца волос закрывали лоб и шею. Серёжа прямо перед ним, подпрыгнув, перекувыркнулся в воздухе и крепко стал пятками в песок. Олег улыбнулся ласково, как младшему братишке. Помолчал немного, потом вдруг спросил:

– А этот… твой родственник… Давно у вас живёт? Кто он тебе?

Серёжа не ожидал вопроса.

– Нет… – протянул, – недавно. Он… вроде дядя… двоюродный.

И тут Серёже стало стыдно. И зло взяло. Отец ведь не просил называть Гриню родственником. Это сам Гриня придумал. Что ж он теперь, ради этого противного притворщика должен лучшему другу врать? Нет уж!

Плюхнувшись в соседний шезлонг, он повинился:

– Нет, Олежа, это я соврал, по инерции. Никакой он нам не родственник. Батя мой какую-то статью убойную готовит, вот и привёл в дом этого… Взрослый, а себя велит называть Гринею! Помогает отцу.

– Вот как… – Олег смотрел задумчиво, покривил губы. – Мне он что-то не понравился.

– Правда? – Серёжа обрадовался и даже не подумал спросить, где же парень мог так хорошо разглядеть Гриню. – Мне он тоже не нравится. По-моему, строит из себя тихоню, а сам – себе на уме. И вообще, уха у него нет!

– Уха?

– Ну да! Левого! За волосами не видно, они у него такие волнистые, длинные, нарочно небось отпустил. Но я дома с ним завтракал и на повороте увидел. Но виду не подал.

– Уха нет. – Олег пожал плечами. – Отчего бы это?

– Собака откусила! – Серёжа развеселился, прыгнул в песок, задрыгал руками и ногами, защёлкал зубами. Пальцами сделал жест, словно отхватывает себе ухо и отбрасывает в сторону. Олег тоже бросился на песок, стал на четвереньках гоняться за мальчишкой, лаять, делая вид, что хочет укусить. Нахохотавшись и немного успокоившись, они растянулись на песке.

– А что, и вправду собака его искалечила? – спросил Олег.

– Да нет! Это я так, придумал. Потому что он собак жутко ненавидит.

– Говорил?

– Ну да, он скажет! Тяпка на него залаял – ты знаешь, бегает такой во дворе, малявка лохматая, бабки Прокофьевны из третьего подъезда пёсик. Так он такой булыжник в него запустил – я глазом не успел моргнуть, как он нагнулся, схватил и бросил! Хорошо, промахнулся, а то бы убил псину. И тут же запричитал: «Боже мой, такой маленький пёсик! А мне показалось – огромный зверь. С перепугу я…» И врёт же: с самого начала видел, что Тяпка под ногами крутился!

– Может, он опасный какой-нибудь? Или псих?

Олег казался обеспокоенным. Серёже очень хотелось рассказать ему про ножи и ампулы. Но… Он ведь даже отцу об этом не сказал. Сам разберётся. А, может, ещё пару-тройку дней, и этот Гриня исчезнет из их квартиры и жизни. И Серёжа, испытывая радость оттого, что Олег за него переживает, всё же отрицательно покачал головой:

– Да нет, странный конечно, но вроде безобидный.

– Ладно! – Олег легко вскочил на ноги, потянулся. – Бог с ним, забудем! Вот я тебе сейчас покажу несколько отличных приёмов самозащиты. Лёгких и очень эффективных. Становись напротив…

В этот день они почти не заходили в дом. Только в самом начале, чтоб Серёжа мог посмотреть. Потому что, едва они подъехали к воротам, мальчик ахнул, замерев от восторга. Перед ним стоял настоящий замок. Выложенный, правда, не из серых каменных глыб, а из современного красивого бело-розового кирпича. Но со множеством башенок, на которых крутились флюгера и флажки, с длинными стрельчатыми окнами, витыми лесенками по периметру, верандами, арками и со, словно повисшим в воздухе, на втором этаже, застеклённым зимним садом. Олег провёл его по дому, как по музею, показав и столовую со старинной мебелью, и видио-аудиостудию с самой современной техникой, и комнату страха у одной из башен – со скелетами, инфракрасным светом и всякими электронными штучками. Мимоходом – комфортабельные спальни второго этажа, бильярдный зал и зимний сад со скульптурами. А потом они спустились в сад и, практически, в дом не заходили. Даже ели на веранде. Первый раз: молоко, творог со сметаной, хлеб с маслом – ужасно всё вкусное. А уже под вечер разогрели в микроволновке бифштексы, открыли какие-то невиданные отличные консервы, салями, торт-мороженое и кока-колу.

Олег казался огорчённым из-за того, что Серёжа не останется ночевать.

– Думал, вечером костерок разожжём, посидим… У меня ведь здесь есть и небольшая обсерватория – вон в той башне. Я тебе не показывал, думал сделать сюрприз. Посмотрели бы ночью на звёзды!

Серёжа и сам расстроился, но отступить от задуманного не мог. Отец слишком доверчив к Грине, оставить их одних… Нет, ни за что!

Он тогда ещё не знал, что Игорь не придет ночевать. Но даже если бы и знал, всё равно вернулся домой. Чтобы не оставлять Гриню хозяином в квартире. Всего этого Олегу он объяснять не стал, сказал только:

– Есть одно дело… Отец просил вернуться.

Олег легко махнул рукой.

– Ладно, чего там. Путь недалёкий, завтра приедем.

В своём дворе мотоцикл лихо подкатил к Серёжиному подъезду и мгновенно стал – как влитой. Олег сам расстегнул у мальчика на подбородке ремешок шлема, снял, провёл рукой по его вихрам.

– До завтра. Встречаемся в восемь, помнишь? Не проспи!

– Ни за что! – глаза у Серёжи были счастливые, весёлые.

– Можешь не завтракать, – добавил Олег, нажимая на педаль и разворачивая мотоцикл к гаражу. – Поедим на даче, вместе.

Серёжа не стал и ужинать – был не голоден. Там, на даче, они два раза садились капитально к столу, но и всё остальное время он постоянно что-то жевал. Олег совал ему пакетики то с поп-корном, то с крекерами, то с крабовыми палочками, то вафельные трубочки с кремом или упаковки с балыком… Мальчик только вежливо предложил Грине самому покопаться в холодильнике, и включил телевизор. Шла какая-то музыкальная юмористическая программа. На душе было легко, радостно. И когда через время Гриня присел к нему рядышком на диван и стал расспрашивать – как, мол, ты, Серёженька, провёл день? – мальчик охотно стал рассказывать. Ему хотелось выговориться – лучше всего, конечно, папе. Но… Пусть уж и этому бомжу!

Наутро Серёжа завёл себе даже будильник, на полвосьмого. Хотя обычно он этого не делал, учился просыпаться, как папа – по собственному желанию. Но сегодня он очень боялся проспать. Грини уже не было: раздвижное кресло сложено, бельё аккуратной стопкой – на сидении.

«Куда это он, – подумал удивлённо, – опять за грибами?»

Убедившись, что гостя точно нет в квартире – ни в ванной, ни в туалете, ни на кухне, – Серёжа быстро проверил тайники. Они оказались пусты! И дыра за бачком, и стол на балконе – ни ампул, ни ножей.

Серёжа вдруг ощутил необыкновенную лёгкость и радость. «Освобождение» – вот как называется это чувство, вспомнил он. До сих пор о таком читал только в книжках, и вот – сам испытал! Этот непонятный и неприятный человек, похоже, покинул их дом навсегда. Здорово! Скатертью ему дорога! Может, конечно, отец огорчится, что-то он там собирался о Грине и с Гриней писать. Но ничего. Он ведь не знал того, что знал Серёжа. А мальчика последние дни странные догадки посещали – временами, наплывом. Как будто Грине был нужен зачем-то именно он, Серёжа. Случайно пойманный взгляд – непонятный, с неуловимым, уплывающим выражением. В голосе приторном, дребезжащем вдруг что-то гортанное прорвётся, глубоко запрятанное. Или фраза, будто обычная: «Костерок разложить, это я умелец…» – а вот в груди, в солнечном сплетении, потянет ноющая, горячая боль… Не мог Серёжа этого объяснить и самому себе удивлялся: «Дурь какая-то! Я-то причём?» А вот не исчезала тревога так, чтоб совсем. А сегодня даже сон приснился.

Поначалу, как только лёг, он заснул мгновенно и крепко. Ещё бы! Какой круговорот энергии за день через себя пропустил – и отдал, и получил. Вот и спал счастливо, беззаботно. Но потом, уже наверное под утро, словно приоткрылась щель между явью и сном, и стали в неё просачиваться туманные тёмные сгустки, расплывчатые тени, тусклый лунный отблеск, переулки, резкие повороты. Он, Серёжа, а, может, другой мальчик, бежал, но каждый шаг давался тяжело, ноги трудно отрывались от земли, словно это было иное мощное притяжение. И был ещё страх оглянуться, увидеть что-то знакомое и страшное. А намёком на это знакомое, далеко сзади, но быстро приближаясь, дребезжал какой-то звук. Или голос?..

Серёжа не проснулся: заворочался, заметался, перевернулся на другой бок и, почти сразу, опять нырнул в крепкий сон. А когда проснулся по будильнику, в полвосьмого, помнил свой ночной кошмар очень смутно. Было лишь ощущение того, что видит он подобный сон не впервые – что-то похожее грезилось… И дребезжание ассоциировалось у него с Гриней, с его голосом.

Но, к счастью, Гриня ушёл, испарился! Бог с ним, что в отцовской одежде! Переживём! Да и зачем о нём теперь думать – есть дела поважнее!

В окно Серёжа увидел, что Олег открывает замок гаража. Отлично, он уже готов, ждать себя не заставит. Через пять минут они уже помчат по трассе – два славных парня, верных друга, на лучшем в мире мустанге – к рыцарскому замку, к белопарусной яхте и синему морю!..

… Завтракали ребята не спеша, на травяной лужайке слева от входа в дом. Вынесли лёгкий круглый столик и два плетённых кресла. Задувал приятный ветерок. Был он лёгкий, но налетал порывами и, как будто, нёс свежесть. Олег вспомнил, что ночью слышал громовые раскаты.

– А я спал, как убитый! – похвастался Серёжа. Только под утро какая-то белиберда приснилась, вроде кошмара.

– Как раз под утро и громыхало, – объяснил ему Олег. – Часть твоего мозга, которая уже готовилась проснуться, эти звуки воспринимала и трансформировала в образы. Громкий звук – тревожный образ. Всё объяснимо, беспокоиться тебе не о чем.

– А я и не беспокоюсь. Наоборот – всё здорово! Ты не передумал, я буду сегодня капитаном?

После завтрака они немного размялись: поиграли на корте в теннис, повторили приёмы самообороны. Олег заставил Серёжу отрабатывать их по-настоящему, потом похвалил:

– У тебя отличная реакция. Я отведу тебя к своему тренеру, он из тебя сделает бойца.

Когда, наконец, прихватив кое-что из амуниции, они сбегали по косогору вниз, к причалу, Серёжа сказал:

– Знаешь, Олежа, я наверное смогу уже хоть и завтра договориться с отцом и пожить здесь, у тебя, сколько хочешь. Если ты только не передумал.

– Наоборот, я рад. Мы чудесно проведём время.

– Только вот что… У тебя здесь, наверное, взрослые парни и девушки бывают. Надо мной не будут смеяться?

Олег на минутку остановился, посмотрел на мальчика долгим, глубоким взглядом. Улыбнулся ласково:

– У меня здесь почти никто не бывает. И разве нам вдвоём с тобой плохо? Скучно?

– Вот ещё! – Серёжа зарделся от удовольствия. – Просто я подумал, что в таком замке места много, можно большую компанию разместить.

– Всё будет только наше. Развлечёмся!

Они бросили вещи на песок, пошли по деревянному причалу к яхте. По морю шли небольшие волны, судно покачивалось, парус хлопал на ветру.

– Однако… – протянул Олег. – Ветер крепчает. Гляди-ка, тучки натягивает! Отлично! Пусть пойдёт дождь.

– Попутный ветер в парус – это же хорошо!

– Конечно же хорошо! – Олег похлопал Серёжи по плечу. – Вот только мне, юнге, придётся вам, синьор капитан, помогать поактивнее. С ветром шутки плохи… И вот ещё! – Олег поглядел на бегущие по воде крутые буранчики. – Сбегай-ка, Серёжа, наверх, в дом. В гардеробе, в левом шкафу возьми две куртки-ветровки. На случай дождя. Да и брызги этот ветерок на нас не раз обрушит. С головы до ног мокрыми будем.

– Слушаюсь, юнга! – Серёжа весело козырнул – Я мигом!

Крупными прыжками он помчался по косогору вверх. А когда выскочил на самую вершину, увидел глубже во дворе, под деревьями, худую фигуру Грини. Он не успел ещё до конца понять в чём дело, но необъяснимая и очень ясная мысль блеснула в уме: «Явился по мою душу».

Недаром Олег сказал, что у Серёжи отличная реакция. В один миг, глядя на машущего руками, подзывающего его Гриню, Серёжа продумал несколько вариантов своего поведения. Во-первых, нужно дать знать Олегу. Но так, чтоб Гриня не догадался, не понял. А то ведь спугнёшь его – он опять притворится, наплетёт с три короба, вывернется, и никто, даже отец, не поверит, что замышлял этот урод плохое против Серёжи. Нет, ловить надо с поличным, тогда всё будет ясно. И он справится с этим дохляком, недаром Олег научил его трём классным приёмам. «Подпущу, дам вытащить ножик, и – раз! – обработаю!»

Но было ещё одно, что сдерживало мальчика от сильного желания закричать, замахать руками, позвать Олега. Хоть и далековато стоял Гриня, но Серёжа слышал, как он произносит имя его отца: «Игорь Романович». Ерунда это, конечно, и притворство, но… Серёжа вдруг вспомнил, что ключ от квартиры, который давал отец, остался у Грини. А вдруг и правда его послал отец, вдруг что-то случилось?

Все эти мысли и соображения прокрутились у мальчика мгновенно. Ни Олег у воды, ни Гриня во дворе почти не уловили заминки в движении Серёжи. Взбежал наверх, остановился перевести дух – обычное дело. И Серёжа, повернувшись левым боком к Олегу, так, чтобы не видел Гриня, сделал рукой жест, словно отрывает ухо и бросает в сторону. Грине это должно показаться просто приветственным взмахом, но Олег должен был понять. Ведь только вчера они смеялись, делая точно такие движения и говоря о Грине.

Серёжа не стал разглядывать, понял его Олег или нет, а уж тем более повторять жест. Гриня мог догадаться, да и заминка его бы насторожила. Поэтому мальчик сразу направился к этому странному человеку в такой знакомой отцовской одежде. Старался, чтобы и походка его, и выражение лица выглядели удивлённо беззаботными. Но внутренне, загоняя подальше свой страх, он концентрировал внимание, напрягал руки и ноги, чтобы в нужный момент… Но ничего сделать не успел. Едва мальчик подошёл к улыбающемуся Грине, как тот, протянув к нему руки, продребезжал:

– Серёженька…

И сделал почти неуловимое движение ладонью. Боль вспыхнула и погасла. Тихо ойкнув, Серёжа упал в траву, как в чёрную дыру.

Приходил мальчик в себя медленно, тяжело. Голова кружилась и болела резкими пульсирующими толчками. Мутило и тяжело дышалось. А ещё он не мог двигаться. Лишь через время Серёжа понял, что сидит, опираясь спиной о какой-то ящик в сумрачном помещении, руки скручены за спиной наверное проволокой – сильно жжёт. А ноги почему-то совсем не шевелятся. И не только ноги: нижней части своего тела он будто даже не ощущает.

Медленно опустив глаза, мальчик увидал, что он – голый. Жуткий, невообразимый страх ударил очередным болевым толчком в голову, прокатился по гортани, выдавил хриплый стон, сжал звериной лапой, впиваясь когтями, сердце. И тут, откуда-то сбоку, словно проявился из тумана Гриня. Это был он: в отцовской одежде, с белесыми волосами и бородкой. И не он… Это существо тяжело дышало, безобразно раздувая ноздри, царапало себе грудь скрюченными пальцами, по лицу словно бежала судорога, искажая его.

«Нет, – подумал Серёжа, глядя стекленеющими глазами. – Это неправда. Я сплю и вижу сон. Сон про фильм ужасов». И тут, хотя мысли текли медленно и неповоротливо, он вспомнил. Он уже видел такой сон. В том сне был оборотень с неуловимым лицом. Но на одно мгновение Серёжа тогда это лицо увидел. И теперь видит вновь – то же самое лицо. Грини… Оборотня…

И, словно в подтверждение правоты, стоящее перед ним существо заскрежетало зубами и заговорило скрипуче-шипящим, тягучим змеиным голосом:

– Сейч-час-с, мой мальч-чик, ты станеш-шь мною! Отдаш-шь свою ж-жиз-знь и энергию… Не бойс-ся! Ты с-станеш-шь бес-смертным. Но перед этим отведаеш-шь с-самый луч-чш-ший в мире деликатес-с-с… Своё тело!..

Гриня

Как только мальчик с коротким всхлипом упал к его ногам, мгновенно движения Грини стали иными. Неуловимо стремительными, грациозными – резкими и рациональными. Нечеловечески-страшными.

Он метнулся на веранду, положил на стол и придавил подхваченным на бегу камнем записку. Её он написал заранее, в квартире Лунёвых, отлично скопировав почерк с одной из Серёжиных тетрадок. Мастерски подделывать почерки – это был ещё один его «дар». Легко бросив бесчувственного мальчика на плечо, он кошачьими прыжками, держась кустов малинника, проскочил к ангару. Дверь в ангар была уже отомкнута – недаром Гриня появился здесь очень рано. Там, в самом ангаре, он тоже успел всё приготовить. Аккуратная вязанка сухих дров лежала у расчищенного под кострище места, рядом стояла канистра с бензином – для быстрого возгорания. Над кострищем сооружён шалашик из найденных тут же тонких листов железа. Они не пустят дым вверх: он пойдёт по трубе, уходящей в землю, под стену ангара. Другой конец трубы Гриня вывел наружу. Стелящийся по земле дым вряд ли привлечёт чьё-то внимание.

Очень ловко и быстро он раздел Серёжу – опыт по этой части имелся. Да и одежды на нём почти что не было: футболка, шорты, плавки. Да ещё и без обуви, босиком. Мальчик дышал ровно, но в сознание не приходил – так и должно было быть. Спокойно, методично развернул Гриня и разложил на полу тряпочку со шприцом и ампулами. И сразу же – вторую, с кожаными футлярами. Раскрыл их, дав глазам увидеть блеск чудесной стали. Его любимый двадцатисантиметровый скальпель – один его вид заставлял дыхание учащаться, а рот наполняться слюной. Миниатюрный ланцет с обоюдоострым лезвием – устаревший инструмент, который хирурги теперь уже не используют. Но ему, Грине, он очень нравился и был полезен: им, как ничем другим, удобно вырезать укромные, замысловато вплетённые в тело кусочки… Скорняжный нож – изогнутый, как маленький ятаган, красавец, – Гриня приобрёл давно, по случаю. Как будто предчувствовал, что случаев этих ему судьба станет подбрасывать много.

Одним чётким движением сломав головку ампулы, Гриня медленно, с наслаждением заполнил жидкостью шприц, поднял руки, равномерно повёл поршнем вверх, выпустив из иглы тонкую струйку. Как всегда в такие минуты, перед ним ясно, как на экране, проступило лицо бабушки: сосредоточенно выдвинутый вперёд подбородок, прищуренные глаза. Такой она была, когда готовилась сделать ему укол. И что странно: лёжа перед ней на животе, он, обмирая от страха, одновременно мечтал когда-нибудь самому, вот так поднять руки со шприцом, нажать поршень – выпятив челюсть и сощурив глаза.

Голый мальчик уже лежал перед ним на животе. Гриня с нежностью подумал о себе: как он гуманен! Серёжа не испытает страха перед уколом, какой испытывал когда-то маленький Гриня – страх мышонка перед удавом. Серёжа ничего сейчас не испытает: он без сознания.

Гриня пробежал своими чуткими пальцами по ровненькому, чётко обозначенному позвоночнику мальчика. Мгновенно нашёл нужную точку в поясничном отделе. Игла вошла легко, точно, прямо в ликвор – спинномозговую жидкость. Теперь нужно немного подождать: тримекаин начнёт действовать через некоторое время. Под анестезией у мальчика отомрёт нижняя часть тела. Он не будет чувствовать боли, но при этом оставаться в сознании, хотя и несколько замутнённом. Это помешает ему делать какие-либо попытки активно двигаться. Но нисколько не помешает стать Грининым сотрапезником – это неоднократно проверено. Главное – нужная дозировка инъекции, точное место введения лекарства. А в этом он мастер высокого класса. Недаром семь лет, не считая детских впечатлений и навыков, проработал он в больнице. И не только в морге.

* * *

Второй раз осиротевшего паренька все жалели. Квартиры, вместо напрочь выгоревшей, ему не дали, но быстро переоформили на него, – как на единственного наследника, – бабушкин дом. Гриня был счастлив. Ему и не нужен был тот городской комфорт, который любила бабушка. Наоборот: он великолепно себя чувствовал за высоким забором собственного дома, в безлюдном саду, в сарае, превращённом в живодёрню. Да, за семь лет, прожитых тут, в окрестностях перевелись бродячие псы и одичавшие коты. Причём, он приманивал и отлавливал их так ловко, что ни разу никто из соседей не заподозрил приветливого, симпатичного мальчика-сироту в чём-то нехорошем.

Иногда Гриня варил или тушил мясо, но больше любил жарить на открытом костре, с дымком. И с каждым новым куском ощущал, как вновь и вновь входит в него живучесть кота, звериное чутьё пса, их ловкость, ярость, энергия. Но, как бы хорошо ему ни было у своих тайных костров и трапез, память его помнила и тосковала о вкусе человеческого тела. Того, единственный раз испробованного – бабушкиного. Как хотелось Грине вновь испытать «это»! Но страх пока был сильнее желания. Он боялся. Люди были сильны, умны, да и не беспризорны они, как звери, попадавшие к нему на костёр. Человека обязательно станут искать… Нет, не мог ещё Гриня решиться на «инкарнацию» в себя человека. Но он помнил, как когда-то, ещё маленьким, так же сильно боялся подступиться к собакам. А ведь преодолел этот страх, и теперь ни один, даже самый громадный пёс, ему не соперник. Придёт время, и он преодолеет свой страх перед людьми. А пока он, сын инкуба, отводил душу с котами и псами, да на работе, которую любил так же сильно, как и все прежние годы.

Конечно же, сразу после окончания школы он стал работать в анатомическом отделении. Его взяли туда без колебаний. И не только из сочувствия и в память о бабушке – он сам был ценным приобретением для морга. Многое знал и умел, ничего не боялся и ничем не брезговал, буквально всем интересовался, всё на лету схватывал, готов был сутками не выходить из лабораторий и секционных залов. О нём говорили с восхищением:

– Этот мальчик – просто клад! Может, он и в самом деле будущий гений патологоанатомии?

И врачи, и медсёстры, особенно поначалу, советовали ему учиться дальше. Завотделением позвал однажды к себе в кабинет поговорить.

– Тебе, Гриша, нужно обязательно учиться. Может быть, в мединститут поступить сразу будет трудно, так начни с медицинского училища. Мы тебе дадим и направление туда, и рекомендации, и доплачивать к степендии станем – я уже предварительно об этом говорил с главврачом. Проблем не будет.

Гриня кивал, соглашаясь, но делал всё по-своему. Он давно уже отпустил длинные волосы, скрывшие его дефект, но всё равно не собирался вновь попадать в молодёжный коллектив: не сомневался, что опять станет там изгоем, предметом насмешек и издевательств. Здесь же, в больнице, в морге, ему было так хорошо! К нему относились серьёзно, приветливо, никто не вышучивал! А главное, он сам любил и эти длинные коридоры с мертвенным флюорисцентным освещением, и кафельные полы и стены секционных залов, и столы из нержавеющей стали, и «бабушкину кунсткамеру», и гулкое помещение холодильных камер. Но, как и раньше, настоящее счастье и вдохновение испытывал он при вскрытиях. Ему, конечно, поручали в морге самые разные работы – Гриня ни от чего не отказывался, да и оформлен он был лаборантом. Но все врачи, без исключения, любили брать его ассистентом при вскрытии. Парню не нужны были лишние слова: он всегда знал, когда и какой подать скальпель, ножичек или электропилу для костей и черепа. Ему можно было даже доверить кое-какую работу: скальпель казался продолжением его пальцев, надрезы получались ювелирно-точными, а внутренности он извлекал без повреждений.

Через два года Гриню повысили в должности – от стал медбратом. К этому времени о его дальнейшей учёбе речи почти не шло. Это и понятно: если сам не хлопочешь, то другим это и вовсе не нужно. Лишь изредка кто-то из врачей по инерции бросал:

– Учиться надо, Григорий, учиться…

Но всё это так, мимоходом. Гриня стал в морге почти незаменимым человеком, так что желание начальства отправить его на учёбу само собой растворилось. Гриня довольно ухмылялся про себя. Он своего добился: без возражений, тишком спустил вопрос об учёбе на тормозах.

К мёртвым Гриня испытывал особую нежность. Но и живые – больные и беспомощные, – тоже его интересовали. А поскольку по больнице уже давно шёл слух о нём, как о человеке, имеющем талант к медицине, да примешивалась доля жалости – такой юный сирота! – Гриню время от времени приглашали то в одно больничное отделение, то в другое. С медперсоналом часто бывала напряжёнка. Он никогда не отказывал, работал какой-то период там, где был нужен. И вскоре оказался знаком с самыми разными врачебными специальностями. А главное – повсюду вхож.

Как раз тогда Гриня начал собирать лекарства. Не таблетки или порошки – те, которые использовались при операциях. Он их очень ловко крал, отлично зная, что его – юного, наивного, услужливого, – никто не заподозрит. Для чего, он по-началу, и сам не мог бы объяснить. Но постепенно, сквозь клубящийся туман желаний, воображения и скрученной в тугую пружину злости на всех, проступали цели и идея. Нужен был толчок, чтобы они реализовались в действительность.

Однажды Гриня шёл на работу обычным путём, через новый микрорайон. В одном дворе двое подвыпивших мужчин пристали:

– Дай закурить, сосед!

– Я не курю, – Гриня попробовал их обойти.

– Нет, ты гляди! – один повернулся к другому обиженно и удивлённо. – Врёт! Я сам видел, как смолил на балконе.

–Гордится, – констатировал второй. – Вишь, рожа интеллигентная! А как ко мне в магазин с чёрного хода за бутылкой, так просил: «Дай, дядя Паша!»

Гриня понял, что его принимают за другого, но мужики так сильно и нагло теснили его, что, мимоволи, злость волнами стала накатывать, затмевая мозг. Всё же он сказал:

– Я не живу здесь и вас не знаю.

Уже некоторое время моросил дождик, непокрытые волосы Грини мокрыми прядями облепили лицо. Один из пьяных заметил обнажившийся с левой стороны шрам.

– Гляди-ка! – захохотал он, хватая Гриню за плечо и толкая. – Да у него уха нет! Урод вонючий, а туда же, гордится!

Всё остальное Гриня помнит, как в тумане – в мозг хлынула кипящая ненависть, и все его движения подчинились этому чувству. Плечо выскользнуло из пальцев обидчика, ладонь ухватила тяжёлый камень – сама нашла! – рука поднялась и опустила его на голову хохочущего мужика. Раздался громкий хруст…

Незнакомый мужчина умер ещё до приезда «Скорой помощи» и милиции. Его приятель, в миг протрезвевший, и ещё какие-то люди держали Гриню. Он не сопротивлялся и не пытался убежать, был спокоен и апатичен. Суд учёл всё: и его тяжёлую судьбу, и прекрасные рекомендации с работы, и, главное, показания свидетелей происшествия: убитый зло насмехался над физическим недостатком парня, оскорблял его. Гриня мог бы получить и меньший срок, но всё же пострадавший не предпринимал по отношению к нему истинно агрессивных действий, и, к тому же, у него осталось двое ещё не взрослых детей. Гриня был осуждён на три года.

Возраст у него был уже не юношеский – двадцать три. Но выглядел он на семнадцать-восемнадцать. И когда, на втором году срока, в колонии появился Кабан – сразу выделил Гриню из всех. Кабана в колонии знали – кто лично, кто по слухам. И тут же вокруг Грини образовался вакуум, наполненный, однако, странной смесью почтения, страха и презрения. Через несколько дней Кабана, почему-то, перевели в ту же камеру, где обитал Гриня. А следующей же ночью этот мощный, заросший с головы до ног волосами человек с неожиданно сухощавым жёстким лицом, влез к Грине на нары и заставил его вытерпеть жестокую боль и испытать жестокое унижение. Гриня, ещё накануне поняв, в чём дело, был готов к подобному. И всё же… Утешало и придавало силы знание того, кто он есть на самом деле. А теперь ещё, после того случайного убийства на улице, Гриня перестал бояться забирать жизни людей. Он чувствовал, что будет делать это с лёгкостью. И следующим станет Кабан.

Гриня мог бы спокойно убить Кабана в любой день: ломом, лопатой, клещами или камнем. Но это нужно было сделать так, чтобы на него не пало подозрение. И ещё: Кабан должен был отдать Грине свою жизненную энергию, а значит – перейти в него частью своего тела. И когда, наконец, долгожданный день настал, Гриня был к нему готов. Подходило время для освобождения из заключения. Он так и рассчитывал: убить Кабана перед выходом из колонии, но не в самые последние дни, нет – это рискованно! Уже с полгода Кабан жил в другом бараке. Как ни бесновался, но чем-то не угодил начальству, был отселён от своего любимца. Грине жилось поспокойнее, хотя истерично-влюблённый взгляд насильника настигал его повсюду. И не только взгляд: Кабан пользовался любой возможностью для животного истязания парня, которое он называл «случкой».

В тот день Гриню послали навести порядок в дровяном сарае у дальнего угольного бункера. Он всегда считался одним из самых послушных и работящих заключённых, к тому же, кончался срок его заключения. Так что работать ему доверяли без догляда. И Гриня сразу понял, почуял – вот он, случай!

Отличный острый нож с откидным лезвием он раздобыл уже давно – это оказалось не проблемой для любимчика грозного Кабана. Всего и пришлось сказать: «Для самого!.. И не базарить, а то он тебя быстро акробатом сделает!» Он не обманул лагерного «умельца»: нож и в самом деле предназначался «для самого» – ловко вырезал все ненавистные места мерзавца, а потом – два мясистых куска из бёдер. А заманить Кабана оказалось делом простым, мимоходом Гриня шепнул ему:

– Через полчаса буду в сарае у «ямы»… Один…

И всё. К приходу Кабана у него уже был готов аккуратный мангал с горящими углями. Дело было сделано быстро, чисто. Через пару дней Гриня, да и все заключённые узнали, что Кабан объявлен в розыске.

Незадолго до освобождения Гриня узнал, что дома у него уже нет. Был среди вертухаев один лейтенантик душевный – он ему и сказал. Готовил Гринины документы к освобождению, послал запросы на прежнее место работы и жительства – вот и узнал.

– Ты, Забурин, – советовал он ему, – не теряйся. Вернёшься, иди сразу на прежнее своё место работы, в больницу. Твои коллеги о тебе очень хорошо отзываются, пишут, что готовы принять и помочь. Дом твой каким-то образом сумели на себя переписать родственники твоей опекунши. Ушлые, видать, люди. Но ты можешь попробовать отсудить, если сослуживцы возьмутся тебе помогать. Ну а не получится, всё равно больница тебе с жильём поможет, хоть и общежитие для начала. Ты же совсем молодой парень, всё впереди.

Гриня растроганно благодарил. А, выйдя за лагерные ворота, и вправду поехал в родной город. Но вовсе не за тем, чтоб следовать советам лейтенанта. Он уже знал наперёд свою жизнь и свои действия – своё предназначение.

Два дня он наблюдал за новыми хозяевами своего дома. Это были ещё молодые мужчина и женщина – мощнозадые, широкошеие, крикливые, вульгарно одетые в импортные вещи. Они пристроили, сделав прямо в воротах, гараж, и выезжали оттуда на иностранном автомобиле. По двору бегал мальчишка лет восьми, его толстые ягодицы обтягивали джинсы, на кроссовках от каждого шага вспыхивали лампочки. Гриня таких родственников у бабушки не знал и никогда о них не слыхал. Видно, хорошо они заплатили кому-то, чтобы отобрать у беззащитного арестанта дом. Слёзы наворачивались на глаза у Грини, когда он смотрел на любимые окна, деревья во дворе, видневшийся угол сарая… Сарай, похоже, перестройке не подвергался – это было прекрасно. Там, в сарае, Гриня ещё давно соорудил себе тайник. Он не держал в доме ни украденные лекарства, ни хирургические ножи, они были спрятаны там, в тайнике. Как чувствовал. Там же хранился и любимый бабушкин шприц – тяжёлый, стеклянно-железный. Когда-то, отведав бабушкиного тела и облив квартиру керосином, Гриня, прежде чем чиркнуть спичкой, положил себе в карман одну единственную вещь – этот шприц. На память.

В тайнике, в сарае, Гриня хранил и свои денежные сбережения. А они у него были немалые – за все семь лет работы. Во-первых, зарплату свою он тратил лишь частично – запросы имел очень скромные. И потом, в морге работы всегда хватало, он охотно брался за любую. Обряжал покойников, гримировал видимые следы вскрытия, оформлял документы и, как когда-то бабушка, ездил с раствором формалина бальзамировать усопших на дому. За всё это родственники его «клиентов» щедро платили. Гриня же всё складывал в копилку и, периодически, менял рубли на более надёжную валюту – доллары.

Родной двор охраняла громадная псина. Но вот уж это Гриню никак не пугало. На третий день, дождавшись, когда «родственники» все втроём уехали на машине, Гриня легко перемахнул забор – знал, где это делать. Пёс рванулся к нему, тявкнул, но не тут-то было! Через пару минут с горлом, почти перерезанным проволокой, он лежал неподвижно на земле. Сарай и вправду не трогали: так, побросали туда кое-какое барахло. Тайник остался незамеченным, всё в нём оказалось на месте. Для Грини это была большая радость.

Поворачивая за угол улицы, он последний раз оглянулся, посмотрел на дом – попрощался. Пока. Но знал, что вернётся сюда. Если эти наглые люди и правда родственники, то пусть вольются своею плотью в его плоть и продлят ему жизнь. Но не сейчас. Гриня прекрасно понимал, что соверши он «инкарнацию» родственников сейчас, подозрение сразу падёт на него – только что вышедшего из заключения бывшего хозяина дома, обиженного и обкраденного. Вся милиция страны бросится его ловить, и – конец планам! А вот когда он погуляет по родным городам и весям, оставляя то тут, то там тела, то и эти покажутся случайными в общем ряду жертв. Так что пусть ещё поживут, мальчишка подрастёт… А загадка с убитым псом не даст им душевного покоя: ведь дом не обкраден, ничего, как-будто, не взято…

Задерживаться в родном городе Гриня не стал. Его тянуло в те места, откуда он только что прибыл. Там остался первый после бабушки его «инкарнированный». Это будоражило и тревожило. А вдруг найдут раньше времени, вдруг заподозрят его? Нужно было дождаться начала отопительного сезона. Прошлой осенью Гриня видел, как в лагере разгружали уголь. Открыли угольный бункер и, не глядя, опрокинули туда целый кузов угля. Если так случиться и на этот раз, то будет Кабан считаться в бегах ещё очень долго.

В близком пригороде Ярославля Гриня снял комнатку у одинокой старушки в частном доме, был с ней внимателен и приветлив, говорил, что работает в городе на заводе. Прошёл октябрь, и ноябрь подходил к концу. По городу не ходило никаких страшных слухов, местная пресса ничего похожего не писала, вокруг колонии не видно было ни суеты, ни тревоги. И Гриня понял, что всё свершилось по его плану.

Надо было уезжать отсюда. Тем более, что два человека пополнили его жизненную энергию. К тому же второй из них, который попался ему в большом лесопарковом массиве города Углича, подтолкнул Гриню к осуществлению ещё одной прекрасной идее. Этот человек стал его первым сотрапезником, а значит, соединился с ним не только телом, но и душою. Впрочем, к подобному действию Гриня подсознательно готовился задолго. Не зря же он собирал лекарства – в основном, анестезирующие и кровоостанавливающие. Когда, найдя в поясничном отделе своего первого сотрапезника нужный позвонок, Гриня ввёл туда тримекаин, а потом, ещё до того, как вырезать из бедра кусок мяса, – вколол викасол, результат оказался потрясающим. Молодой мужчина был в сознании, но почти не ощущал боли. Кровь текла, но не так интенсивно, чтобы быстро лишить сознания и жизни. Правда, человек был невменяем от ужаса и непонимания – или, наоборот, понимания – того, что с ним делают. И всё же, прислонив его спиной к широкому стволу дерева, Гриня заставил свою жертву взять в руки обжаренный кусок собственного тела и надкусить его. Это оказалось нетрудно сделать: всего-то и пообещать, что не убьёт…

Теперь церемония «инкарнации» была полностью продуманно и завершённой. В дальнейшем Гриня ничего в ней не менял. Когда сотрапезник уже был мёртв, он выкалывал ему глаза. Впервые он выколол глаза Кабану: верил, что мёртвый может выдать взглядом убийцу. Ведь не даром, ещё работая в морге, заметил, насколько разные, иногда очень красноречивые взгляды хранят мёртвые глаза. Если, конечно, они не закрыты. А ещё лучше, чтобы их совсем не было…

* * *

Гриня посмотрел на Серёжу. Этот мальчик не вызывал у него жалости. Почти все его жертвы, беспомощно распростёртые перед ним, вызывали у него жгучее возбуждение, к которому примешивалась жалость. Серёжа, даже обнажённый и неподвижный, жалости не вызывал. Загорелое, мускулистое, ладное тело, спокойная обаятельная мордашка. Словно спит. Повезло Грине, что этот парнишка попался ему на пути. А, может, всё было предопределено?

Серёжа слегка пошевелился. Скоро он придет в себя. Но в любом случае нужно дождаться, чтобы тот, второй, взрослый парень, уехал. А он обязательно уедет – расчёт точный! Гриня стоял на ящике, глядя в высокое окошко ангара. И пока ожидал прихода Олега, думал о своём будущем.

В первый год после заключения он жил почти оседло. Переезжал из города в город, но всегда останавливался на квартирах. Деньги он расходовал бережно, но всё же они потихоньку таяли. И когда миновала вторая зима и потеплело, Гриня, припрятав в укромном месте деньги, ушёл в бомжи. Ему быстро понравилось подобное существование: оно давало ему и простор для творчества, и для маскировки. Но теперь, звериным своим чутьём, он ощущал: пора менять образ жизни. Он получил уже достаточно энергии – можно сделать и перерыв. Есть ещё, конечно, «родственники» в родном доме, и другие… Но всё это будет позже, потом. Он может спокойно осесть в каком-нибудь городе, даже купить жильё – денег ещё хватит. Работать: в моргах всегда нехватка рук, а он специалист отменный. После того, как он вберёт в себя счастливую удачу и обаяние этого мальчика, Серёжи, можно не бояться ни подозрений, ни разоблачений.

Серёжа тихонько застонал. Скоро он очнётся. Что же это Олег медлит?

И в тот же миг Гриня увидел Олега: тот взбежал на пригорок, оглянулся вокруг, крикнул:

– Серёжа!

Потом, шевеля губами, что-то говоря, быстро пошёл к дому, взбежал на веранду. Сходу он чуть было не проскочил мимо стола, не заметив записки. У Грини ёкнуло сердце, но он не успел даже утешить себя: «ни сейчас, так через пять минут увидит», как Олег резко тормознул, повернул голову. Вот он прочёл записку, долгие секунды стоял, осознавая прочитанное, потом бросился в дом, выбежал, охватил взглядом двор и, наконец, сделал то, что и предполагал Гриня: побежал к гаражу. Вот тихо заурчал мотор мотоцикла, парень промчал по дорожке и, не удосужившись закрыть за собой ворота, исчез из глаз.

Гриня вздохнул удовлетворённо и повернулся к Серёже. Мальчик медленно оживал. Вот так же натужно стонал он и так же метались под закрытыми веками его зрачки, когда сегодня ночью, уже под самое утро, Гриня тихонько вошёл в Серёжину комнату и стал смотреть на спящего мальчика. Но тогда он не посмел тронуть Серёжу. Сейчас же всё будет иначе…

Олег

Весь субботний день Олег ловил себя на мысли о том, что Серёжа и в самом дела отличный мальчишка, и хорошо бы было с ним просто дружить, по-мужски. И даже вспомнил почему-то, как давным-давно был влюблён в девочку Дашу из своего подъезда. И что мачеха Инга ему тоже по-началу очень нравилась… как женщина. Три года после смерти матери отец очень тосковал, а потом вдруг женился на молодой красивой женщине…

Странные такие мысли давно не приходили Олегу в голову. Он отгонял их, заставлял себя смотреть на Серёжу по-особенному, и вскоре начинал ощущать растущее возбуждение. А потом вновь забывался!

Поэтому Олег даже был рад, что Серёжа не остался ночевать, и что в субботу ещё ничего не произошло. Всё к лучшему! За этот день мальчик по-настоящему привязался к нему и даже влюбился. Да-да! Он не раз ловил на себе восторженный взгляд мальчишки. Серёже теперь уже трудно представить, что они могут быть врозь. Полностью доверяя ему, Олегу, мальчик согласится на всё. Ну… может, не сразу. Но Олег убедит его, докажет, что вот так, вместе, вдвоём, они будут неразлучны. И что любовь двух мужчин – высшая форма дружбы. Это естественно, прекрасно. И ведь не только физическая близость – между ними уже есть нежность, духовная связь!

Всё это Олег говорил себе, полулёжа в своём откидном кресле, под тихую музыку из плеера. Было уже поздно, пора спать, но он всё думал, убеждал себя. И почти убедил. Но назойливо, сквозь все стройные логические построения пробивалась мысль: «А вдруг Серёжа не согласиться. Испугается, упрётся – и ни в какую! Он ведь мальчик с характером…» И, рассердившись сам на себя и на ещё ничего не подозревающего Серёжу, Олег жёстко решил: тогда придётся взять мальчика силой! Отступать он не будет! Много чего пришлось ему преодолеть, добиваясь намеченных целей. Если теперь смалодушничает – перестанет себя уважать. Как для кого, а для него это самое страшное – лишиться самоуважения. А Серёжа, когда уже некуда будет деваться, смирится и, в конце концов, поймёт, что Олег его любит. И всё будет хорошо!

Тревожное томление не давало заснуть. Тогда Олег заставил себя быстро проделать все вечерние процедуры, лечь, закрыть глаза и отключиться – он умел этого добиваться усилием воли. И проснулся утром в отличном настроении, предчувствуя, что сегодняшний день станет необычным, переломным в его жизни.

Нельзя было откладывать главное дело надолго. Поплавав на яхте, они, в отличном настроении, слегка утомлённые, пойдут в дом – перекусить, отдохнуть. Вот тогда… А после, до вечера, у Серёжи ещё будет много времени, чтобы прийти в себя, осознать происшедшую в его жизни перемену, привыкнуть… Олег поможет ему – с нежностью и любовью самого близкого и лучшего друга.

Так Олег рассчитывал. Но когда мальчик побежал в дом за куртками и надолго задержался, холодок тревоги кольнул в сердце. Он покричал снизу, но ясно было, что его голос вверх почти не долетает. Подождал ещё и нехотя пошёл, а потом побежал на пригорок. Двор был пуст, веранда тоже.

– Серёжа! – крикнул Олег, но никто не отозвался. «Ерунда какая-то», – подумал парень, отгоняя смутную тень предчувствия. Серёжа так забавно махал ему руками сверху, а вот теперь дом казался пустым. Нет, наверное мальчишка тормознул на минутку у компьютера, заигрался, забылся… Другого объяснения Олег просто не мог придумать, хотя сам себе верил с трудом: Серёжа просто бредил яхтой! Ладно, сейчас он всё узнает.

На веранда, на столе, лежала записка. Белый клочок бумаги в клеточку, придавленный камнем. Странно… Кто-то приходил? Садовник? На листке, явно детским почерком было написано: «Я уезжаю домой. Я понял, что ты хочешь со мной сделать. Я тебя боюсь». Подписи не было, да и зачем? Сердце и дыхание у Олега на мгновение остановились. Нет, не может быть! Он ведь ничем не обидел мальчика! Но в мозгу, заливая его жаром, подымались досада и стыд: да, он мог себя выдать! И, видимо, сделал это, раз мальчишка догадался и испугался.

Олег бросился в дом, хотя и понимал, что Серёжи там не будет. Но, на всякий случай… Потом, быстро приняв решение, он вывел из гаража мотоцикл, вскочил в седло. Нужно догнать Серёжу! Догнать, остановить, успокоить. И, если не вернуть на дачу, то, хотя бы, мирно и благополучно привезти мальчишку домой, разуверить его…

Сначала он свернул к автовокзалу, пробежался по базарчику, заглядывая под прилавки: Серёжа мог увидеть его и спрятаться. Забежал в само здание вокзала – там был всего один маленький зал и туалет. Везде пусто. Заглянул в салоны двух стоящих автобусов – тоже нет.

Тогда Олег развернул мотоцикл к трассе. Если не автобусом, значит Серёжа поехал в город машиной, автостопом. Он перехватит мальчика или голосующим на трассе, или уже в машине. Будет догонять идущие в город автомобили, заглядывать на ходу в салоны. Его «Харлей» способен догнать любую машину!

Олегу всегда хорошо размышлялось на ходу, на больших скоростях. Глаза сами фиксировали препятствия и повороты, руки сами выполняли нужные действия. А он думал. Странно всё получилось. Серёжа мог бы вообще отказаться сегодня ехать. А он с утра был весел, словоохотлив, совершенно беспечен. Притворялся? Зачем? Нет, скорее всего, он догадался не вчера, а уже сегодня. Но когда? Они и успели только приехать, позавтракать… Во время завтрака? Олег быстро прокрутил в памяти свои слова, движения… Да, конечно, что-то могло быть, какие-то намёки. Но не явные, такие, чтоб испугать мальчишку до панического бегства. И на берегу, перед самым исчезновением, он был так искренен. А как размахивал руками, стоя на пригорке!

Олег словно наяву увидел: вот он смотрит, запрокинув голову, вверх, а там – стройная фигурка Серёжи. Мальчик поворачивается к нему боком, трогает рукой голову… ухо… как-будто отбрасывает прочь…

Стоп! Олег резко, с визгом, тормознул мотоцикл, круто вывернув руль и съехав на обочину. Шлем сдавливал голову, мешал соображать. Он сдёрнул его! Оторвать ухо и бросить его собакам – вот что они делали вчера, хохоча до коликов. Вот какое движение повторил для него Серёжа. И исчез…

Круги поплыли у Олега перед глазами – он понял свою ошибку. Поднявшись наверх, Серёжа увидел что-то, и подал ему, Олегу, знак. Не что-то, а кого-то. Того самого лжеродственника, Гриню, у которого нет уха! А он знака не понял, по крайней мере – не сразу. Но, может быть, ещё не поздно? Ясно ведь, что мальчик не исчез, не сбежал. С ним случилась беда! Он сам видел, каким взглядом смотрел на Серёжу этот Гриня у реки, за дамбой!

Тихо взвыв, мотоцикл снова вылетел на трассу. Всадник не просто сидел в седле – он был одним целым с машиной. Рассекая ветер, обгоняя авто, он мчался так, что казалось: вот-вот взлетит!

Не доезжая посёлка, Олег свернул на боковую тропу. Он знал, что так будет быстрее. Почему Серёжа не побежал вниз, к нему? Наверное, почему-то не мог. Или не думал, что ему угрожает нечто серьёзное. Но Олег уже понял, что опасность и в самом деле велика. Иначе зачем было подкладывать эту записку, явно заранее приготовленную? Ясно: чтобы он, Олег, сделал то, что сделал – умчался прочь!

Болело сердце и не хватало дыхания. Не от жгучего, бьющего в лицо ветра, бросающего порывами в лицо пылью. От страха. Что этот мерзавец хочет сделать с мальчиком? То же, что и ты сам собирался – изнасиловать? От этой мысли стало тошно. И Олег понял – впервые, по-настоящему, до конца: никогда бы он не совершил над Серёжей насилия! Никогда бы не превратил свои измышления и планы в действия. Ни сегодня, ни завтра…

Он подъехал к даче не со стороны входа, а по лесной тропе, к дальнему краю ограды. Привычно и легко перемахнул её. Замер на мгновение, цепко оглядывая двор: где, где же они? И увидел, как вдоль стены ангара для яхты стелется непонятный дымок.

Первым желанием было – прокрасться незаметно, заглянуть в окно… Но тут же злость, неконтролируемая, словно распрямившаяся пружина, рывком послала его тело вперёд, напролом, через кусты розария и открытую лужайку. Почему он должен таиться? Бред! Он у себя дома! И каждая минута на счету!

Несколькими прыжками Олег преодолел расстояние, рванул на себя дверь ангара. Она распахнулась… Он-то знал, что дверь не захлопывается автоматически, хотя и издаёт похожий щелчок. Гриня этого не знал… В потоке света, хлынувшего от двери, Олег увидел сразу всё: обнажённое тело полусидящего Серёжи, его наполненные ужасом глаза, склонившегося над ним человека, мерцающее пламя костра. Вот этот человек, не распрямляясь, а словно ещё больше сжавшись, резко повернул голову. Бледное его лицо было страшным, перекошенным, в приподнятой руке блеснул длинный тонкий нож…

Всё, что дальше делал Олег, его тело совершало инстинктивно, отработанно, опережая разум. Потому что умом он не успел ещё понять, что же он видит. Но, в высоком прыжке, одна его нога ударила в руку с ножом, вторая – в плечо. Зазвенела о каменные плиты ангара выбитая сталь. Однако звука падения тела не последовало. Неуловимой тенью, нечеловеческим движением жуткое существо метнулось сквозь пространство. Олег, на секунду опешив, – этого не может быть! – рванулся было за ним. Но тихий шорох от стены, почти неслышный стон остановил его. И он бросился не к двери, а к лежащему мальчику.

– Олежа… – губы Серёжи, бледные, припухшие, еле шевелились. – Я знал, что ты придешь… Он… хотел меня съесть!

Только теперь, глядя в беспомощно-изумлённые глаза мальчика, Олег всё понял. Нож, блещущий на полу, и два других, разложенных на тряпочке… Костёр… Господи, что пережил Серёжа! Да он же совсем раздет, дрожит.

– Сейчас, сейчас…

Олег рывком стянул с себя футболку, осторожно, поддерживая голову, надел на мальчика, не просовывая его руки в рукава.

– Пойдём в дом, – сказал. – Я тебе помогу.

Серёжа покачал головой:

– Не могу. Он что-то со мной сделал. Я почти не двигаюсь.

– Что?

– Не знаю. Ещё раньше… А недавно, почти когда ты пришёл, укол уколол.

– Так, Серёжа! – Олег решительно присел рядом, подсунул одну руку мальчику под колено, вторую – под плечи. – Потерпи. Я сейчас тебя отнесу в дом, вызовем «Скорую помощь».

– Да… – Серёжа уронил голову Олегу на плечо. – А здорово ты его… Как в кино!

Олег улыбнулся и собрался было приподнять мальчика. Но вдруг услышал со двора шум, голоса. Мгновенно выпрямившись и подхватив с полки железный ломик, он бросился к двери. Уже на ходу сообразил, что это не может быть сбежавший убийца. Скорее, наоборот – подмога. Распахнув дверь, увидел спешащих к дому двоих мужчин с пистолетами в руках, отца Серёжи и девушку.

– Сюда! – крикнул он, и все тут же остановились, обернулись. – Серёжа здесь!

И добавил:

– Он в безопасности.

Посторонился, пропуская в ангар двух вооружённых мужчин – явно офицеров, Лунёва и Дашу Елисееву. Он сразу узнал её – девочку, в которую был влюблён много-много лет назад.

Даша

О том, что Шурик прирождённый гонщик, Даша знала хорошо. Швейцария, Германия, Австрия, Венгрия – по дорогам этих стран проехали они вместе. Было у Шурика особое водительское чутьё: он словно составлял одно целое с машиной. Слышал её, что ли? Когда вдруг стал плавно, но стремительно притормаживать, все, сидящие в машине, закричали в недоумении и нетерпении. И Игорь, и оба милиционера. Только девушка промолчала. А через несколько секунд, когда машина уже почти остановилась, они вдруг присели на правый бок, резко запрыгали под невыносимо-протяжный визг и скрежет, и наконец стали.

– Да-а, – выдохнул майор Кандауров, первый придя в себя. – Ты, парень, ас. Что там, колесо отвалилось? А если бы на полном ходу?

Они вышли из машины. Правое заднее колесо было на месте, но развороченная покрышка обнажила его внутренности.

– Ого! Хорошо напоролись! – воскликнул Лоскутов. – Как же ты это понял?

Щурик молча пожал плечами. Он, видимо, и в самом деле уловил первый лёгкий толчок или какой-то звук.

– Мы где? – Кандауров поглядел вперёд. Там широкая трасса разветвлялась на две дороги поуже и начинались частные дома. – Да это уже Курортный!

– Здесь теперь можно пешком! Скорее! – Игорь Лунёв был весь как сжатая пружина.

– Мне с вами? – спросил Шурик меланхолично. Из разговоров в машине он, конечно, понял, что идёт погоня за преступником.

Кандауров на секунду задумался.

– Нет, оставайся, – сказал. – Приводи машину в порядок. Сам справишься?

– Не на Луне, – ответил парень непонятной фразой.

Майору некогда было в неё вдумываться, да и ни к чему. Он быстро вынул из нагрудного кармана блокнот, оттуда – фото Забурина.