Ночные тени (сборник) Глебова Ирина

Гриня

Когда Гриня хотел, он у любого человека мог выведать всё, что ему нужно. Исподволь, так, что собеседник и не догадывался о направленности разговора. Это был всего лишь один из многочисленных талантов Грини, которыми он гордился и за которые любил себя. Впрочем, «любил» – слабенькое слово. Гриня уже давно подозревал, что в нём есть некое высшее начало. Первое время он думал, что – Божественное. Но потом пришло озарение: он – семя Демона. Демона-инкуба. Ведь они – тоже бессмертные божества. Только иной сути. Падшие ангелы. И кто знает, чья сила сильнее! Коль идёт непрерывная битва Добра и Зла, битва без начала и конца, значит и силы равны. А значит и правда неизвестно на чьей стороне. Может быть, Зло нужнее людям, может быть, в нём – вечный двигатель жизни и прогресса. А Добро – утопия…

Инкуб может принимать любой вид. И почему бы ему не приходить на землю в облике мужчины? И не иметь здесь женщин? А коль так – то и детей? Всё больше и больше Гриня склонялся к мысли, что он – один из сыновей Демона-инкуба. Много, много примет указывало на это! И даже утерянное ухо – особая метка! И недаром бабушка, говоря о его матери, всегда повторяла: «Чертовка, распутница, дьяволица!» Да, такой, именно такой могла быть избранница Демона! И, в конце концов, Гриня поверил: он – сын инкуба, у него особая роль на земле.

Идея «инкарнации» пришла к нему очень рано. Часто, готовя очередной труп к вскрытию, бабушка приговаривала:

– Совсем целёхонький: голова, руки, ноги! Чего бы не жить, казалось? Ан нет! Ушла жизнь. Куда же она уходит? Не пропадает ведь бесследно? Неужели в червей перейдёт, которые тело едят?

И каждый раз такое искреннее недоумение было в её голосе, такая зависть к червям, что чувства эти передались и Грине, который постоянно крутился рядом.

Чем дальше отдалялись от него по времени детство и трагический день гибели родителей, тем сильнее мучили его воспоминания и подозрения. Когда он вошёл в подростковый возраст, рассказы бабушки слушал и воспринимал по-другому. С растущей неприязнью. Почему она всегда плохо говорит о его матери: зло, гадкими словами? Да и отца особо не хвалит. И словно радуется, что они погибли: «сгорели в пламени, как грешники! Совокуплялись, как звери, где только могли! Вот огонь и достал их…» А сама бабушка, почему её тогда не было дома? Гриня убедил себя, что помнит: бабушка всегда была при нём, продукты в дом привозил шофёр – всё, что надо. Она сама не ходила по магазинам. А именно в тот день и час – пошла…

И когда однажды, после обеда, он ударил топориком для рубки мяса дремлющую на диване бабушку, он знал, что мстит убийце своих родителей. Убедил себя в этом. А потом длинным острым ножом – у них в доме ножи всегда были очень остры, – вырезал у плеча кусок мясистой, мощной бабушкиной руки. В чугунном котелке растопил жир, побросал туда аккуратно нарезанные куски. Когда они покрылись золотистой корочкой, выложил на тарелку, обжигаясь, сунул первый кусок в рот. Запах и вкус были необычны. С тарелкой в руках Гриня вернулся в комнату, где лежала без сознания, истекая кровью, та, кого он много лет называл «бабушкой». Умирала, но была ещё жива. Он стал перед ней на колени, спросил:

– Ты знала, что я – сын Демона? Ты хотела погубить меня, как и мою мать? А теперь ты сама становишься частью меня. Смотри: твоя плоть переходит в мою!

Он взял в рот второй кусок мяса. Оно уже не обжигало, было мягким, вкусным… В кладовке, на верхней полке, у бабушки хранился старый керогаз и бутыль с керосином. Изредка, но бывало, что свет отключали на время, тогда их современная электрическая печь не работала, и бабушка грела чай на керогазе. Гриня принёс прибор в комнату, облил керосином окровавленное тело и комнату, бутыль тоже поставил на стол…

Когда приехали пожарные машины, квартира полыхала, пламя со страшным гудом рвалось в окна. Перепуганные соседи толпились со дворе, с детьми, какими-то вещами. А среди них худенький парнишка Гриня, который в свои шестнадцать выглядел лишь на тринадцать-четырнадцать. Поначалу он страшно кричал, рвался в квартиру. Люди удержали его. Когда же огонь погасили, он уже только тихонько плакал, сидя прямо на земле, и вся повторял:

– Там бабушка… Там бабушка…

Квартиру спасти не удалось, выгорела дотла. Обгоревшее тело опознать было невозможно, просто это не мог быть никто кроме Ульяны Антоновны. Следствие пришло к выводу: «Неосторожное обращение с керосиновым прибором». Гриня рассказал, что бабушка любила готовить на керогазе – экономила электроэнергию. Коллеги по работе подтвердили, что у Ульяны Антоновны и вправду было много странностей. Осиротевшего второй раз мальчика жалели все.

Так Гриня совершил свой первый акт «инкарнации». Это красивое иностранное слово попадалось несколько раз ему в книгах – а читать он любил! – понравилось, запомнилось. А смысл его завораживал: обретение всё новых и новых жизней! Почти бессмертие! Вот только умирать, даже веря в возрождение, Гриня боялся до умопомрачения. И однажды, слушая бабушкины рассуждения над мёртвым телом, испытал озарение и сумасшедшую радость. Он не умрёт никогда! Он будет получать всё новые и новые жизни, не теряя эту, свою, бесценную! Пусть другим это не дано – он сможет! Он не такой, как все, он – сын Демона!

Войдя в него, дав ему свою жизнь, бабушка отдала ему и свою твёрдость, своё упорство, уверенность в непреклонной своей правоте. Мерзкий, вонючий «Кабан», который жестоко насиловал его в колонии и которого он закопал в угольном бункере, подарил ему злость и властность. Потом пришло время, когда Гриня понял: нужно брать молодость, как можно больше молодости и здоровья. А теперь он хотел «взять в себя» мальчика Серёжу. И не только из-за того, что тот был молод, полон энергии и здоровья. Никогда ещё Гриня не встречал такого жизнерадостного, счастливого и приветливого паренька, и такого красивого, с необыкновенно обаятельной улыбкой!

Когда-то давно он читал сказку про мальчика Тима Таллера и его проданный смех. Увидев впервые Серёжу, он вспомнил эту сказку. И подумал: «Если у меня будет улыбка этого мальчишки, никто никогда меня ни в чём не заподозрит. Наоборот: повсюду примут, с радостью откроют все двери, всё доверят…» Нет, Серёжу он не упустит, ни за что! Встреча с ним – большая удача.

Вчера на пикничке Серёжа сам ему всё рассказал: место, куда поедет, фамилию хозяина дачи, и даже то, что дачу легко узнать по красивым воротам с выкованными железными цветами – розами и тюльпанами. В субботу утром Гриня встал в половине шестого, через полчаса вышел из дому – как раз к началу работы городского транспорта. Игоря он ещё с вечера предупредил, что пойдёт пораньше – за грибами.

– Вечером угощу вас жаренной картошкой с грибами, – пообещал.

На городской автостанции почти сразу сел в автобус, едущий в сторону водохранилища, в посёлок Курортный. Серёжа ещё, наверное, спал, когда он уже стоял у красивых кованых ворот дачи Барковых. Вернее, остановился он всего на миг, и тут же пошёл дальше, чтобы не привлекать внимание. Впрочем, поселковая улица была пустынна: курортники рано не вставали. А здесь, как понял Гриня, глядя на шикарные виллы и коттеджи, отдыхали именно настоящие «курортники» из новых богатеев. Им не нужно было спозаранку копаться в огородах или бежать на базар – жили на всём готовом. На мгновение защемило сердце: вспомнил, что и сам он был из таких, из семьи высокопоставленных. Кем бы мог быть сейчас его отец? Да уж не беднее всех этих! А сам он, Гриня?.. Но тут же горячая волна окатила его, промчалась по крови и по телу. Он – особенный. И путь его на Земле – особенный. Сейчас даже на бабушку, за то, что погубила его родителей, у Грини не было обиды. Она своё получила, расплатилась, отдав ему свою жизненную силу.

Он обошёл дачу Барковых по периметру ограды. Участок был обширный: с одной стороны прихватывал часть соснового бора, с другой – спускался к песчаному пляжу, где у небольшого добротного причала слегка покачивалась на волнах прочно пришвартованная яхта со скатанным парусом. Кованые узоры фасадной решётки дальше сменяли толстые железные прутья ограды с острыми наконечниками – настоящие колья. Но они не смутили Гриню. Очень ловко, со стороны бора он перебрался во двор. Он, конечно же, не знал, что отец Олега терпеть не мог собак и передоверился современным методам охраны и сигнализации, но был очень рад, обнаружив, что псов на даче нет. Осторожно и незаметно, не приближаясь к дому, Гриня обошёл участок. И сразу нашёл то, что искал: большой ангар для яхты. Полукруглое строение из пластика и металла располагалось между садом и пляжем, к нему от причала тянулись рельсы. Ангар был закрыт, но, осмотрев замок, Гриня понял, что легко его откроет. Заглянув в окно, он увидел вместительное пустое помещение, вдоль стен полки с разными инструментами, скатками канатов, баллонами, банками. «Здесь я найду всё, что мне надо, – подумал радостно. – Идеальное место».

Начало предвещало удачное исполнение задуманного. А задуман им был отличный план, при котором и желаемого он добьётся, и останется вне подозрений. Гриня понимал, что на этот раз он не может исчезнуть одновременно с Серёжей – Игорь знает его в лицо. Значит, должен исчезнуть мальчик, а он – остаться на виду. Причём, мальчишку, сына известного журналиста, искать станут усиленно. И если вскоре найдут со следами «инкарнации» – станут трясти всех, а уж его, неизвестно откуда взявшегося, в первую очередь. Вцепятся мёртвой хваткой и до всего докопаются! Значит, тело мальчика не должны найти.

На этот раз Гриня поступит так, как в тюрьме – спрячет тело. Он утопит его здесь, на этом частном пляже, вот у тех валунов, что торчат из воды метрах в тридцати. Там глубоко, вода мутная, тёмная – Гриня уже сплавал, проверил. На веранде он увидел надувной плавательный матрас, и сразу придумал: он положит труп с привязанным грузом на матрас, отбуксует его к валунам и сбросит. Когда-нибудь, через время, мальчишку конечно найдут. Но к тому моменту рыбы и раки так над ним поработают, что никакая экспертиза не разберёт, что кусок тела был вырезан… Да, раки в этих местах знатные: автобус высадил пассажиров на поселковой базарной площади, и Гриня видел на прилавках множество крупных раков. Ясное дело – местные!.. Подозрение, конечно, с самого начала падёт на этого Олега, а уж когда найдут утопленника с грузом – тем более. Пусть выкручивается. Он, Гриня, к тому времени будет далеко. Но не сразу! Некоторое время останется рядом с Игорем, посочувствует, посопереживает. Но милиции высвечиваться не будет. Напомнит журналисту, что доверился ему в ответ на обещание не выдавать. Скажет ещё раз, что ужасно боится из-за убийства на складе, что через милицию на него могут выйти мафиози: у них и в органах есть свои люди. Игорь станет о нём молчать, он человек слова. Тем более, что сам Гриню ни в чём не заподозрит: ведь он останется рядом, поддерживать, помогать. Подбросит, например, Игорю версию о том, что мальчик уехал в Санкт-Петербург, к матери. Да, это можно! Скажет, что во время пикника Серёжа ему жаловался, что скучает о матери. Это покажется всем очень правдоподобно: ведь именно сейчас у отца начинается новая личная жизнь, появилась рядом женщина. У сына – ревность, обида на отца, тяга к матери. Поддался внезапному порыву и уехал! Пока будут проверять, ждать пацана в Питере, Гриня потихоньку и отчалит. Игорю уже будет не до него, милиция о нём знать не будет…

План, казался, безупречным. Завтра, это свершится уже завтра. Привычное возбуждение заставило участиться его дыхание. Руки потянулись к лицу, пальцы свела судорога: они согнулись, скрючились наподобие птичьих когтей. Так происходило с ним всегда – каждый раз, когда момент высшего восторга уже был почти осязаем. Лицо искажалось в экстазе, ему казалось – посторонние глаза увидят, поймут! Он поднимал руки, чтобы спрятать ощерившийся рот и раздувающиеся ноздри, но тело отказывалось повиноваться, начинало корёжиться, словно лезло из суставов, из кожи, принимая иную ипостась. Обычно это случалось перед самым моментом «инкарнации», и Гриня отдавался на волю своему телу, не сдерживая ни движений, ни рвущихся из глубины воплей. Но сейчас это случилось преждевременно. Терпение, ему нужно терпение! Овладев собой, он некоторое время выравнивал биение сердца и дыхание. Потом скользнул меж деревьев к примеченной земляной насыпи с деревянной дверью сбоку. Сразу было видно, что погреб не функционирует: и сам, и подходы к нему заросли травой. Да и дверь, хоть и прочная, но лишь прикрыта, не заперта. Выбив в одной из досок сучок, Гриня глянул в круглое отверстие. Отлично! Теннисный корт, поляна перед домом, веранда, вход – всё, как на ладони! Вот здесь завтра он и посторожит свою добычу.

Негромкий треск подъехавшего мотоцикла заставил его вздрогнуть. Но лишь на миг. Он ожидал этого приезда, хотел немного понаблюдать за ребятами. Они вскоре появились: высокий темноволосый парень в блестящей коже и гибкая фигурка Серёжи в шортах и футболке. Зашли в дом – надолго. Но Гриня был терпелив, дождался: вновь вышли на веранду с бутылочками «Кока-колы», причём парень – Олег, вспомнил Гриня, – уже переоделся тоже в шорты. На поляне, между деревьями, висели два гамака. Серёжа с удовольствием плюхнулся в один, стал раскачиваться. Олег постоял немного рядом, смеясь, что-то рассказывал, потом присел на край, легонько потрепал Серёжу за волосы. Мальчишка, по всему было видно, блаженствовал. Слов их Гриня не слыхал – далековато прятался. Но видел всё в деталях – зрение у него было, как он сам считал, нечеловечески острое. Он видел, каким взглядом парень смотрит на Серёжу, видел, как, слегка потеснив мальчика и приобняв за плечи, лёг с ним рядом, раскачивая гамак… Догадка блеснула мгновенно: да этот Олег – педик! И сразу же: «Вот это повезло!»

У Грини аж пот выступил на лбу. О такой удаче он мог только мечтать. Может, поначалу парень и отмажется: «Ничего не знаю, внезапно куда-то удрал, исчез…» Но когда найдут труп, да ещё рядом с его дачей и пляжем, вот тут-то менты и докопаются до того, что он извращенец. У них все эти голубые на заметке. Вот уж тогда черноволосому красавчику не отвертеться! О Грине кто вообще вспомнит или подумает?

Серёжа, конечно, ни о чём не подозревал. Рассказывал что-то весёлое – до Грини долетал его смех, – размахивал руками. И Гриня немного забеспокоился: а вдруг этот педик спугнёт мальчишку – испугает так, что тот завтра сюда и не поедет? А у него ведь всё рассчитано и распланировано на завтра!.. Но потом, понаблюдав ещё некоторое время за этой парочкой, он успокоился. Олег заметно осторожничал и даже вроде робел. Сегодня, судя по всему, он станет потихоньку подготавливать мальчишку, обхаживать, приманивать. А основное отложит на завтра, ночевать ведь Серёжа не останется. Ну что ж, он, Гриня, его опередит. Тем самым убережёт Серёженьку от позора, от содомского греха.

Эта неожиданная мысль его развеселила. Он, сын Демона, спасёт человека от греха!..

Мальчики, что-то решив, встали и ушли в дом. Гриня подождал немного, и увидел их вновь – в плавках, с полотенцами и ластами. Они обогнули дом и стали спускаться под горку, к пляжу. Тогда он тоже выскользнул из заброшенного погреба и незаметно покинул дачу, как и проник сюда – со стороны леса.

Песчаный, покрытый, как ковром, осыпавшимися сосновыми иглами и шишками грунт сухо и приятно пружинил под ногами. Он пах солнцем, хвоей, жаркой землёй. Гриня уходил дальше, вглубь леса. На кого-то этот сосновый бор стал бы навевать покой и умиротворение. Но с ним происходило обратное: росло возбуждение и желание что-то делать… делать… руками… резать… видеть кровь… ощутить запах только-только прихваченного костром мяса… Он хотел успокоиться, понимал, что выводит его из себя близость намеченной жертвы – только что он очень долго смотрел на Серёжу! Но ведь это будет завтра, завтра…

Но возбуждение не проходило. А Гриня хорошо знал, что не может он в таком состоянии выйти на люди – вид у него жуткий, ненормальный, звериный. Был лишь один способ вернуть себе человеческий облик – уступить своему желанию. Как раз в этот миг он и увидел женщину.

В первый момент он подумал, что она собирает грибы. Но тут же одёрнул себя: какие грибы в такую сушь! Это только такой беспросветный горожанин и олух, как Игорь, мог поверить, что сейчас в лесу есть грибы. Женщина собирала пустые бутылки. В сумке у неё немного звенело, и она, помогая себе палкой, заглядывала в кусты и заросли травы. Высокая, дебелая, уже в летах, на вид – крепкая сельская баба. Мельком глянула в сторону Грини, продолжая идти почти навстречу. Он её не обеспокоил: невысокий, щуплый, благообразный. Эта благообразность мгновенно вернулась к нему, стоило лишь увидеть добычу.

Слегка изменив траекторию своего пути, Гриня вскоре оказался рядом с женщиной.

– Ну и как добыча? – спросил.

Она глянула на его пустые руки – не конкурент! – ответила:

– Да вам, дачникам, они ни к чему, разбрасываете. Вон, ещё с весны понакидано. А я хоть лес почищу, да и себе копейка.

Гриня коротко, неуловимо глянул вокруг. Пусто. Кто может ещё сейчас по лесу ходить? Дачники на пляже да в домах с кондиционерами от жары спасаются, сельчане огороды спасают, поливают. Одна эта баба ненормальная в лесу по кустам шарит. На его счастье.

Она и не уловила Грининого удара – отработанного, профессионального, ребром ладони по ямке между шеей и плечом. И не поняла, что с ней. Упала без сознания в траву, только бутылки в сумке негромко звякнули. Отработанно, ловко Гриня оттащил её в близкий овражек. Там, среди зарослей колючего терновника, нашёл небольшую полянку – он был мастак находить такие полянки. Сегодня, сейчас, он и не собирался проводить «инкарнацию» по полной программе. Это произойдёт завтра, завтра! Иначе он просто испортит себе всё удовольствие, может быть, самое большое из всех, которые испытывал до сих пор. Нет, такую глупость он не сделает! Поэтому и не нужны ему сейчас ни желатин с хлористым кальцием, ни анестезия. Да он и не брал с собой ни шприца, ни ампул. А вот скальпель, ланцет и нож прихватил – на всякий случай. И благодарен себе за это.

Гриня одним взмахом перерезал женщине горло – от уха до уха. Пока кровь стекала, он быстренько развёл небольшой костерок. Кровь его не интересовала: он ведь не мерзкий вампир – получеловек-полутруп! Он гурман, и мясо ест только приготовленное. Он знать не знал, что в прессе и в народе его окрестили «упырём» – газет не читал, телевизор смотрел редко…

Когда костёр разгорелся, у него уже был приготовлен, как шашлык, небольшой филейный кусочек. Хватит и этого: он ведь не собирался устраивать пир, лишь сбить ненужное сейчас возбуждение. И оно стало отступать с первым ароматным дымком от жареного мяса. На смену пришло умиротворение…

Тело женщины Гриня оставил там же, в колючих зарослях. До завтра его не найдут, а там – всё равно! Тщательно загасил костёр, вытер руки о траву. Теперь он был уверен в себе и совершенно готов к завтрашнему дню.

Вечером Серёжа рассказал ему, как он отлично провёл день. Глаза у мальчика были беспечные, весёлые. Ему хотелось, чтоб скорее настало завтра. Гриня его понимал, ему тоже этого хотелось. Ночевали Гриня и Серёжа в квартире одни. Игорь позвонил по телефону, сказал сыну, что, если тот не против, ночевать сегодня не придет.

– Ради Бога, – сказал потом Серёжа Грине. – Я своему отцу не враг.

Так что отчитываться о несобранных грибах Грине ни перед кем не пришлось.

Игорь и даша

Как хорошо было в этой комнате! Игорь и не подозревал, что так легко можно вернуться в молодость – открыть дверь, войти, включить ночник, присесть на край дивана… Разве слово «молодость» в своём прошедшем времени могло иметь к нему отношение? Он и сейчас молод – 34 года, какой это возраст! Но вот, войдя в Дашину комнату, он вдохнул атмосферу своей юности, и голова закружилась…

Сначала они ужинали на кухне втроём, с Дашиной бабушкой, Марией Александровной. Вспоминали, в основном, своё общее прошлое.

– Ты, Игорёк, всегда любил мои сырники, – говорила Мария Александровна, подкладывая ему в тарелку сырников и подливая сметаны.

– И сейчас скажу, что за все последние годы вкуснее не ел!

Когда бабушка ушла к себе в комнату, они ещё немного посидели у распахнутого окна. Со здания напротив мигала разноцветными вспышками вывеска «Бристалла. Планета детей».

– А раньше здесь был кинотеатр «Победа», – протянула Даша, ностальгически вздыхая. – И мы ходили в кино, почти на каждый фильм.

– Тянемся за Западом, разве тебе не нравится?

– Смеёшься? – она вскинула на него удивлённые глаза, но тут же сама засмеялась. – Иронизируешь… Да, ты прав, это смешно. Вернее, было бы смешно, когда бы не было так грустно. Кем мы стали – свалкой отходов производства для этого Запада. От своего отказались, вот и получили!

– Расскажи о Льеже?

– Нет! – Даша решительно встала, обошла столик и обняла Игоря за плечи. – Обо всём этом у нас ещё будет время поговорить – много-много лет…

Он замер, ощутив её дыхание на волосах, а потом лёгкое прикосновение губ на виске. Выдохнул:

– Даша…

– Пойдём, Игорёк… Пойдём ко мне…

– Но… Как же Мария Александровна? Неудобно…

– А она давно, уже много-много лет знает, что ты будешь моим мужем.

Пытаясь скрыть смущение, он тихо хохотнул:

– Наверное, только я этого не знал!

– И ты знал, – ответила Даша, поворачивая в нежных ладонях его лицо к себе, глядя не отрываясь в глаза. – Знал. Но не верил.

Даша оказалась девственницей. На короткий миг, ощутив это, Игорь как будто удивился, но тут же забыл обо всём. Потому что девушка, легонько застонав, не отпрянула – инстинктивное движение при боли, – а прильнула ещё сильнее: всем телом, губами, мягкими прядями волос, ладонями, обхватывающими его плечи! И он, поверив, почувствовав, что ей хорошо, всё же стал осторожен и нежен в движениях. Однако ещё через несколько минут его тело и ритм его движений вырвались из-под контроля разума, и почти тут же накатила первая волна сладостной боли, вырвала из груди стон с потоком бессвязного бормотания, встретилась с ручейком таких же бессвязно-ласковых слов, льющихся из губ девушки – они смешались, соединились… Потом вторая волна… Третья…

Игорь не был новичком в интимных делах. Годы супружества вспоминались, как сплошной праздник чувственности и страстей. Светлана с удовольствием читала ему вслух и «Кама сутру», и брошюрки разных западных сексологов и даже, смеха ради, книжку какого-то американца, щедро снабжённую фотографиями, под названием «Как увеличить мужской половой член». Если поначалу Игорь немного смущался, то вскоре перестал. Они с женой смело экспериментировали и получали от этого удовольствие. И потом, после развода, было у него несколько недолгих и необязательных связей, в которых он, как мужчина, чувствовал себя уверено, на высоте. И никак не ожидал он, что сегодняшняя ночь и девочка Даша станут для него откровением нежданным, негаданным, необыкновенным.

Да, с самого начала он испытывал к Даше особенную нежность. В ней далёким эхом звенел отголосок прежних дней и мелькал призрачный образ большеглазой девочки в байковой пижамке. И когда Даша опустилась на диван – тот самый, на котором полусонной малышкой она обнимала его за шею, Игорь подумал было: нет, он не сможет, как же так!.. Но вот она включила ночник – тоже знакомый ему с юности, – и через минуту в масляном растворе стал растапливаться воск, и медленно, принимая причудливые очертания, поплыл вверх-вниз по продолговатой колбе, и от него на стенах так же медленно закружились разноцветные фантастические тени. В этом мерцании Игорь увидел прекрасную обнажённую девушку с огромными глазами родной пятилетней девочки, изумленно провёл кончиками пальцев по контуру её тела – и нечто необычное, неиспытанное доныне нахлынуло на него. Близость! Он вдруг понял каждой клеточкой и каждой кровинкой, что такое близость.

Но оказалось – нет! – не до конца ещё понимал и чувствовал он. Лишь после того, как соединились в одно их тела – так стремительно и естественно, словно всегда были предназначены друг для друга, – после того, как каждый отдал другому свою жизненную энергию, когда уже они лежали рядом, сцепив пальцы рук, и тогда остались слиты, как спаяны, навсегда – и тела их, и судьбы, и души. И это стало истинной близостью – неразделимость душ и тел, жизни и смерти. Такого в жизни Игоря ещё не было. И необыкновенно ясно стало ему, что он – избранный, что подобное чувство приходит далеко не к каждому на земле.

О чём они говорили? О чём угодно – всё теперь касалось их двоих.

– Я могу окончить учёбу где угодно, – говорила Даша. – Я училась в Льеже, потому что там, рядом, жили родители. А теперь буду учиться здесь, где живёшь ты.

– Но тебе ведь нравится Льеж?

– Конечно! Он такой красивый – старина, готика. Для историка очень подходит. Зелёный, спокойный… Знаешь, я вообще люблю и Бельгию, и Францию. Там чувствуешь себя естественно, просто. Стиль поведения людей – не кичливость. Это здесь наших нуворишей за версту видно. А там только студентов и можно различить по одежде и манерам. Но миллионера от простого клерка не отличишь – в повседневности.

– Жаль будет тебе уезжать…

Они лежали на спинах, глядя на плывущие по потолку и стенам тени, но видели друг друга.

– Нет, – сказала Даша. – Не жаль. Там хорошо, но я давно поняла, что по-настоящему Бельгия хороша для бельгийцев, Франция – для французов. Как ни просто я себя чувствовала там, но – в чужом дому, а не в своём. А ведь я уехала туда подростком, должна была прижиться. Но знаешь, говорится: «Где родился, там и пригодился». Это точно.

– Не ожидал. – Игорь легонько приподнял её голову, положил себе на плечо. – Думал, из Европы тебя сюда не заманишь.

– А у меня здесь магнит очень притягательный…

– Офелия, о нимфа!

Они засмеялись. Как счастливо было чувствовать, что каждый понимает другого с полу фразы. Даша произнесла реплику из «Гамлета», и Игорь ответил ей. Взгляды их вновь обратились друг к другу, потянулись, по телам прошла томительная судорога. Такая сладостно-жгучая, что Игорь не удержался, застонал, потянулся горячими губами к твёрдому маленькому соску и красивой тёмной родинке рядом… Нежные тонкие пальцы вплелись в его шевелюру, крепче и крепче прижимая лицо к груди. Тело его, почти вырвавшись из-под контроля, опережая чувство, рвалось к ней – вперёд, вглубь! Но, последним усилием сдержавшись, Игорь прошептал:

– Тебе не больно? Не больно?

– Нет, нет… Милый, родной… Не бойся…

И вновь пришла счастливая, умиротворённая нежность. И обволакивающий шёпот:

– Игорь… Между нами необычная связь… Колдовская… Ты чувствуешь?

– Да… Это так странно…

– Если бы не было тебя в моей жизни, то и меня бы тоже уже не было.

– Дашенька, это так странно! Но, наверное, ты преувеличиваешь…

– Ты спас меня! Ты! Меня! Спас! Позвал по имени и, как за ниточку, вытянул с того света. Не могу объяснить, но всё так и было…

Вновь переживая то, прошедшее, она тихонько плакала, но светлыми, счастливыми слезами. А потом смеялась, рассказывая весёлые истории из своей студенческой жизни. Он спросил осторожно:

– Ты оставалась девушкой… Для меня?

Даша тряхнула головой, и её волосы заскользили, щекоча, по его лицу.

– Не будь таким самоуверенным! Просто мне никто не был нужен.

– Кроме меня?

– Да, да, да! Признаюсь – кроме тебя!

– А этот Шурик? Супермен на суперавтомобиле?

– Я же сказала тебе: приятель! Его отец тоже работает в Женеве, в нашем торгпредстве. А ещё возглавляет какую-то совместную фирму, её филиалы в нашем городе тоже есть. Умный, толковый мужик, мой отец с ним общается.

– Значит, Шурик учится там же, где и ты? В Льеже?

– Нет, он учится в Мюнхене. И уж конечно не на историка – современный бизнес, менеджмент и всё такое. Прагматичный и деловой. Он бы, конечно, охотно за мной приударил…

– Верю!

– Ещё бы, не верить! – Долгий поцелуй. – Ну, ну, подожди, слово сказать не даёшь!

– Да ну его, этого Шурика!

– Нет уж, сам спросил! Он бы и влюбиться в меня мог, и жениться, да только сразу понял, что шансов нет. Вот и предпочёл спокойные приятельские отношения. И, между прочим, как друг он вполне надёжен. Мы встретились у родителей в Женеве.

– Он – из Германии, ты – из Бельгии?

– А что? Сколько там той Европы! Да и границы часто символические.

– Хорошо, когда всё так просто…

– А вот поедем с тобой, Игорёк, в свадебное путешествие, сам увидишь. Мы с Шуриком на его машине, не спеша, за трое суток сюда прикатили.

Штора у раскрытого окна колыхнулась одновременно с далёким громовым раскатом.

– Ого! – Игорь приподнялся на локте. – Неужели гроза? Или опять стороной?

Он выключил ночник, и сразу стало видно, что незаметно приблизилось утро. Ещё очень раннее, но утро. И тут, словно неоновый сполох, прошла по небу далёкая зарница, а через время опять долетел раскат.

– Будет, будет ливень! Пора, в конце концов!

– И мы побежим по лужам босиком! Игорёк, помнишь, мы бегали по нашему двору? Дождь уже переставал, но ещё пузырился в лужах, а они – тёплые-тёплые…

– Помню… – Игорь в самом деле вспомнил то, что, казалось, совсем ушло из памяти. – А вообще, малышка, что будем делать сегодня?

– Не расставаться. – Даша легонько засмеялась. – Ты не работаешь сегодня? Ведь воскресенье.

– Да, я свободен.

– Пойдём паломничать по местам детства.

– И юности, – подхватил Игорь. – В зоопарк, что ли?

– Да! И на канатке кататься. И в кафе «Мурзилка».

– Э-э, милая, «Мурзилки» с мороженым, зверушками на стенах и мультиками давно нет. Сам особнячок стоит, но в нём – дорогой гриль-бар для новых богачей.

– Всё равно пойдём! Что бы там ни было, я своих любимых Золушку и Принца на левой стене всё равно увижу.

… А потом они, наконец, заснули. И проснулись, когда солнце стояло высоко. По обыкновению палило: гроза, похоже, опять обманула. Быстро позавтракали и засобирались в зоопарк.

– Проведаем Серёжу, – предложила Даша. – Не обидится он? Ночевал ведь один.

– Да он у меня совсем уже взрослый. И не один он – у нас сейчас живёт человек, я тебе рассказывал.

– Помню, бомж твой. Не боишься мальчика с ним оставлять? Мало ли…

– Что ты! Гриня человек совершенно безобидный. Жалкий даже.

– Так может возьмём Серёжу с собой?

– Паломничество по местам детства со взрослым сыном? – подколол её Игорь. – Нет уж! Да и нет его давно дома, уехал на дачу к другу. Кстати, здесь, в этом же подъезде, паренёк живёт. Олег Барков.

– Олежка? Да я его помню. – Даша засмеялась. – Года на два младше меня. Между прочим, был в меня влюблён.

– Когда же это?

– А когда он был в первом классе, а я – в третьем.

Даша была к походу готова, расчёсывала у зеркала волосы. Игорь залюбовался ею. Стройная, гибкая, в лиловых хлопчатобумажных шортах до колена, полосатой короткой маечке-футболке, лёгких сандалетах. Подхватив матерчатую сумочку на длинном плетёном ремешке, девушка потянула его к выходу.

– Дашутка, – попросил Игорь. – Давай заскочим ко мне, я тоже переоденусь. Хотя бы джинсы вместо брюк.

– Только мигом!

Держась за руки, они выбежали из подъезда. В это мгновение во двор, вырулив из-за угла, въехала легковая машина с милицейской мигалкой. Ехала она, правда, без сирены, но когда тормознула у его подъезда, у Игоря неприятное предчувствие сжало сердце. Из машины вышли два человека в штатском, хотели войти в подъезд. Но один – высокий, с густыми, чуть тронутыми сединой волосами и усами, придержал спутника рукой, кивнул на приближающуюся парочку. Когда же Игорь и Даша подошли, он спросил:

– Вы Лунёв Игорь Романович?

– Да. – Игорь остановился. – А в чём дело?

– Майор Кандауров. – Мужчина достал удостоверение, подал Игорю. – Старший оперуполномоченный уголовного розыска… Игорь Романович, у вас есть сын?

– Да, сын Серёжа, двенадцати лет.

Майор достал из блокнота фотографию, подал Игорю. Тот, ещё только протягивая руку, сразу подумал, что речь идёт о Грине, упрямо и неприязненно сжал губы. Да, на карточке в самом деле был его протеже. Только… налысо выбритая голова казалась уродливо ассиметричной, глаза, сведённые в щёлочки, тускло отсвечивали злобой. Тревога, словно осязаемый ком, прокатилась по горлу, дёрнув кадык, дальше, по грудной клетке, прямо к сердцу. Чуть было не сорвалось с губ: «Да, я его знаю…» Но въевшаяся в кровь привычка держать слово остановила его. Игорь вспомнил своё самое первое обещание там, в комнатке на парковой сцене, вспомнил, как уговорил Гриню рассказать о преступлении, свидетелем которого тот невольно стал, как убедил того, что всё останется между ними. Гриня доверился ему. И не скрывал, что был в заключении. Это жуткое фото – явно из тюремных архивов. А какая радость или доброжелательность могут быть на лице арестанта? По-настоящему Гриня другой: Игорь словно воочию увидел испуганный взгляд, неловкую смущённую улыбку, худенькую фигуру безобидного человека, которого всю жизнь все предавали. Наверняка милиция ищет Гриню, как свидетеля убийства в подвале. А, может, как подозреваемого? Несчастный бомж так этого боится! Неужели он, Игорь, тоже его предаст?

Лунёв оторвал взгляд от карточки, решительно-жёстким движением повернулся к милиционеру. Но ничего не успел сказать. Майор Кандауров крепко взял его руку у локтя, проговорил напористо, глядя в глаза:

– Забудьте всё, что вам говорил этот человек. Всё, что вы ему обещали. И поскорее, времени нет. Речь идёт о безопасности вашего сына.

Игорь почувствовал, как в другую его руку вцепилась Дашина ладонь. Он, не успев ещё испугаться, удивился:

– Почему? – вопрос вырвался сам собой.

Майор вновь поднял чёрно-белый снимок – фас и профиль – к глазам Игоря.

– Потому, что этот человек – «угличский упырь». И последние его жертвы – ровесники вашего Серёжи.

Кандауров

Вообще-то, вначале Викентий и Михаил планировали в воскресенье поработать – поездить с тремя отобранными в Ярославле фотографиями по точкам скопления бомжей. Из милицейских райотделов те, правда, понемногу рассасывались: кто получал разрешение уехать из города, кто направлялся на лечение или на работу – уборку улиц, на поля ближайших сельских хозяйств. Но ещё оставалось довольно много их в КПЗ, да и в больницах отыскать можно было.

Но… усталость последней недели оказалась сильнее. И когда кто-то из ребят его розыскной группы взмолился: «Викентий Владимирович! Давайте передохнём в свой законный выходной! Дома уже в лицо забыли!» – он даже не сопротивлялся, согласился. Сам чувствовал такую концентрацию усталости, которая может и помешать работе. Сосредоточиться, что-то быстро сообразить стало трудно. Да, надо отдохнуть, надо! А ведь у других ещё и семьи…

Вот и проспал Викентий воскресенье почти до полудня. Отлично спал – без сновидений, тревожащих звонков. А проснувшись ещё с полчасика, просто так, повалялся в постели, думая о дочери, об одной знакомой женщине по имени Ольга. Они и встречались-то всего два раза – по делу, год назад. Но с того времени Викентий постоянно вспоминал и кухню, где его угощали чаем, и пианино – старое, но очень хорошей немецкой фирмы, и пальцы, быстро-быстро бегущие по клавишам… Мягкий голос, серые лучистые глаза… Позвонить бы, но в том дальнем микрорайоне ещё не построили АТС, и у Ольги нет телефона. Поехать? Вот так, без повода? Хотелось верить, что она ему обрадуется, но всё же… Ведь он и называл её только по имени—отчеству – Ольга Степановна…

Завтрак себе Викентий готовил не торопясь: омлет с колбасой, помидоры крупнорезанные со сметаной. Заварил чай: дома он не пил кофе, хватало его и на работе. Давно выбрал себе, по своему вкусу, два вида цейлонского чая, готовил его по известному анекдоту: не жалел заварки. Когда уже собрался наливать большую чашку, вдруг вспомнил, чего ему не хватало весь завтрак – газеты! Быстренько спустился на первый этаж к почтовому ящику. Несмотря на сильное подорожание периодики, Викентий продолжал выписывать то же, что и много лет подряд: две городские газеты, «Комсомолку», «Труд», «Аргументы и факты». В эту сумасшедшую неделю он совершенно забыл о почте, и ящик не открывался со вторника. Зато теперь, бросив перед собой ворох прессы, он наконец налил чаю.

Начинал читать Викентий всегда с городских газет. Ему была интересна жизнь города. Вообще-то Кандауров на недостаток информации жаловаться не мог. Утренние и вечерние сводки происшествий, уйма фактов, получаемых при расследовании и общении с коллегами. Но всё это были известия криминальные, или, во всяком случае, отрицательные: забастовки, митинги протеста, пикеты у городской мэрии… А хотелось узнать, какие театры гастролируют, какие проводятся выставки, что издаётся…

Просматривая молодёжную газету, Викентий успел выпить свою чашку, пока в конце, на восьмой странице, наткнулся на имя, крупно набранное: Игорь Лунёв. Поскольку об этом человеке только вчера у них был разговор с Лоскутовым, Кандауров пробормотал:

– Ну, ну, интересно…

Газета давала анонс большого материала, который собиралась публиковать в нескольких следующих номерах: «Известный журналист проводит собственное расследование. После статьи об охоте на бомжей, которую, вслед за нашей газетой, напечатала и «Комсомольская правда», Игорь Лунёв продолжает тему бездомного человека, теперь уже на конкретной судьбе конкретного изгоя. Его герой – человек, которого всю жизнь все предавали. Невольный свидетель убийства боится за свою жизнь».

Дочитав последнее слово, Кандауров прикрыл ладонью текст, задержал дыхание, справляясь с куда-то бешенною рванувшимся сердцем. Ему страшно было поверить самому себе – слишком уж неожиданно пришёл к нему «момент истины». И страшно разочароваться. Медленно, с остановками после каждой строчки, он перечитал одну за другой фразы анонса. Всё получается, всё сходится! Лунёв интересовался именно убийством в Коцарском переулке. А кто же был «невольным свидетелем» этого убийства? Парнишка, последняя жертва «упыря». Именно он мог рассказать тому об этом, причём даже незадолго до гибели… «Упырь», по их подозрениям, бродяжничал или отирался рядом с бомжами – последние его жертвы из этой среды. Игорь Лунёв писал об облаве на бомжей и, видимо, желая продолжить тему, где-то наткнулся, нашёл, познакомился с убийцей, выдающим себя за бродягу. Причём, случилось это, скорее всего, сразу после облавы. «Упырь» сумел не попасться, притаиться, а потом – да, потом, видимо, Лунёв его пригрел, спрятал у себя! Для чего журналисту прятать незнакомого бродягу? Ну, во-первых, как жертву произвола милиции. И, судя по анонсу, «невольного свидетеля убийства» – так он, видимо, представил себя журналисту, чтобы ещё сильнее заинтересовать. Подставил себя в рассказе об убийстве на место Витька… Почему же Лунёв оказался таким доверчивым?

Викентий быстро вернулся в комнату, взял лежащие на письменном столе три фотографии. Так, Касимов, Степанов, Забурин. Первые два и на гражданских фото, и уже на тюремных одинаково неприятны – с тяжёлыми, почти отталкивающими взглядами. А вот Забурин – поразительно разный. Как сказал Миша? «Ангелочек и падший ангел». Он это заметил ещё в Ярославле и выделил именно этого человека. Похоже, не ошибся. Забурин со своей ангельской внешностью мог ввести в заблуждение журналиста – а народ этот, как знал Викентий из собственной практики, ушлый, но невероятно доверчивый. Забурин же легко мог не только обмануть, но и вызвать сострадание.

Хорошо, хорошо! С сердцем Кандауров уже справился, а возбуждённое состояние помогло ему чётко мыслить. Если Лунёв собирается писать большую статью, даже цикл очерков, где главный герой – Забурин, значит тот здесь, в городе, и, похоже, спокоен, чувствует себя неуязвимым. Отлично! Он возьмёт-таки это чудовище!

И тут Викентий вспомнил, что у Лунёва есть сын. Лоскутов, кажется, говорил – школьник, подросток. Перед глазами встала картина раннего утра на лесной поляне, свежее кострище, кровавый след на стволе дерева, лежащее ничком худенькое, почти мальчишеское тело, изуродованное страшной раной…

Быстро вернувшись на кухню, он набрал номер Лоскутова.

– Миша, – сказал в трубку, услышав голос коллеги. – Быстренько ко мне. Будем «упыря» брать! Если я, конечно, не ошибся. Давай! Я звоню в управление, прошу машину.

В управлении трубку взял дежурный по городу подполковник Малыхин. Они с Кандауровым хорошо ладили друг с другом. К тому же все на службе знали, каким делом занимается майор. Так что просьба Викентия быстро прислать к его дому машину, вызвала лишь минутную задумчивую паузу. Потом дежурный спросил:

– Подмога нужна, майор?

– Нет, Михаил Гаврилович, обойдусь. Ко мне сейчас Лоскутов подскочит. А кто шофёр?

– Сержант Зимин.

– Тем более, – сказал Викентий. – Николай парень боевой, проследи только, чтоб был вооружён. Жду!

Он был рад, что подполковник не спросил, зачем конкретно нужна машина. Всё-таки стопроцентной уверенности в том, что Забурин – «упырь», и что именно на него он вышел, у Кандаурова не было. Скажи он сейчас, что начинает охоту на «упыря» – всех переполошит. А вдруг осечка? Нет, лучше без огласки. Да и трёх вооружённых оперативников хватит, чтобы повязать Забурина – отнюдь не силача и не спринтера. Убийца был неуловим только потому, что долгое время оставался человеком без лица – неизвестным. Теперь же, скорее всего, он окажется просто беспомощным. Да ещё фактор неожиданности.

Лоскутов жил близко – одна остановка метро, – и прибежал первым. К этому времени Кандауров уже знал адрес и телефон Лунёва – запросил в компьютерном центре управления. Телефон журналиста молчал. Или никого не было дома, или… Об этом Викентий боялся думать. На всякий случай он позвонил в редакцию молодёжки, но и там никто не брал трубку. Оно и понятно – воскресенье. До приезда машины он обо всём рассказал Михаилу. А когда оперативный «Москвич» тормознул у подъезда, они оба уже ждали и тут же погнали по адресу Игоря Лунёва. По пути быстренько обсудили разные варианты: расспросить соседей и, если никто точно не скажет, где может быть сам Лунёв или его сын, вскрыть квартиру. Мало ли что… Однако всё сложилось удачно: въезжая во двор, они увидели самого журналиста – знали его в лицо. Похоже, тот шёл к себе домой, и не один – с девушкой.

Кандауров намеренно показал Лунёву не гражданский снимок Забурина, а тюремный. Нужно было, чтоб журналист ему поверил – сразу. Он помнил, как его самого ошеломило лицо на фотографии. Но Лунёв, похоже, шока не испытал. Гамма разных чувств промелькнула в его взгляде и мимике. И всё же, несомненно, Забурина он узнал, удивился. Как только Кандауров уловил это, он мгновенно пресёк попытку Лунёва вступить в словесную полемику.

– Этот человек – «угличский упырь», – сказал он, не отводя от глаз Игоря снимок. – И последние его жертвы – ровесники вашего Серёжи.

… Игорь открыл дверь и первым вбежал в квартиру. Кандауров ему не препятствовал, только дал знак Лоскутову придержать девушку. Распахнув двери на кухню и в детскую комнату, Лунёв перевёл дыхание:

– Вот! Никого!

Кандауров, после того, как услышал, что мальчик должен поехать на дачу к другу, и сам предполагал, что квартира окажется пустой. Закрытые помещения не привлекали «упыря», ему нужен был лес, посадка или овраг. А тут ещё особый случай – его знают в лицо и, в случае чего, сразу же станет ясно «кто есть кто». Но, на всякий случай, Викентий заглянул в ванную и туалет и, через окно, на балкон.

Лунёв ходил за ним следом и бормотал:

– Нет, не может быть! Они ведь ночевали сегодня одни, вдвоём.

– Вас дома не было?

– Нет…

– Вот так вы доверяли незнакомому человеку? – Кандауров покачал головой. – Опрометчиво.

– Он… казался таким безобидным… Вы не ошибаетесь?

– Отнюдь! – Голос Кандаурова стал жёсток. – И хватит терять время. Где дача?

– Олега Баркова?

– Так зовут Серёжиного друга? Барков… Не банкир?

– Да, Олег его сын. А дача на городском море, в Курортном.

– Ясно. Место известное. Едем, быстрее.

В машину он сел на переднее сидение, рядом с шофёром. Сзади, к Лоскутову, вместе с Лунёвым проскользнула и его девушка – он назвал её Дашей. Викентий хотел остановить её, но почему-то этого не сделал: очень уверенный вид и напряжённый взгляд девчонки, а также её рука, неотрывно держащая руку Игоря, остановили его. Захлопывая дверцу, он лишь спросил у шофёра:

– За сколько мы доедем до Курортного?

– Минут за сорок, если постараться, – ответил сержант.

– Так долго? – удивился Викентий. – Это же совсем недалеко.

– Знаете, товарищ майор, ещё в фильме «Место встречи изменить нельзя!» шофёр Жеглову говорил: «Мотор менять надо». Вот так и у нас.

Девушка Даша достала из своей полотняной сумочки маленькую элегантную трубку радиотелефона – Викентий таких ещё не видел. Набрала, нажимая кнопки, номер, спросила:

– Шурик? Ты в машине? Можешь подъехать? Минутку… – и Кандаурову. – Как мы поедем?

– Через центр по западной окружной дороге.

Она опять сказала в трубку:

– Шурик, давай сразу в центр, к оперному театру. Жди меня.

И объяснила майору:

– Мы сейчас пересядем в скоростную, почти спортивную машину. Доедем минут за пятнадцать.

Викентий промолчал, решил посмотреть, что за машина. Он почти физически ощущал, как тянется время. Не мог объяснить свою лихорадочную тревогу: ведь, может быть, ещё ничего и не произойдёт. Мальчик может быть на даче с другом, а «упырь» – совсем в другом месте. Но интуитивно, подсознанием понимал: несколько дней убийца провёл рядом с мальчиком – доверчивым, воспринимающим его, как друга… Нет, не могло это просто так окончиться. Вот, сегодня ночевали сами вдвоём в квартире.

– Игорь Романович, а точно Серёжа ночевал сегодня дома?

– Да, я поздно вечером звонил. Он сказал, что уже собирается ложиться, и он, и Гриня.