Распечатки прослушек интимных переговоров и перлюстрации личной переписки. Том 2 Swann Lena

Я вскакиваю, говорю:

– Братики, только не бейте друг друга! Хотя бы сегодня! Хотя бы здесь! Я не переживу этого…

До крови не дошло. Разошлись.

Я выхожу во двор. Жар.

Израильские полицейские, в зеркальных вытянутых гуглах, отражающих огромный квадратный каменный храмовый двор (как каменную пригоршню, зачерпнувшую жар), выставляют железные выгородки.

Я сажусь, подальше от суеты, со стороны ступеней, у каменной завалинки – сажусь прямо на каменные плиты, – и в эту секунду чувствую, сквозь дырку на джинсовой голени, как обжигающе горяч камень. Хостум для ящериц.

С некоторым чувством вины вижу, как вновь прибывшие рвутся через кордон израильской полиции – из-за которого я только что по собственной воле, из-за боязни давки, вышла. Коротко стриженный, белокурый, бычьего покроя серб Радован, отрекомендовавший себя, как «беженец-бизнесмен, живущий в Германии», и не сумевший только что незамеченным махнуть через выгородку, на чудовищном английском рассказывает про несправедливости политики во всем мире.

Эмоциональный кудрявый солнцеголовый мальчик из напирающей толпы, лет двенадцати, когда выясняется, что проход перекрыли, начинает рыдать – и что-то быстро-быстро говорить полицейским на неизвестном ни им, ни мне языке – и через секунду оказывается тоже сербом.

Радован пускается во все тяжкие: дергает израильского полицейского за карман с пистолетом и говорит (явно считая, что льстит – но со сдержанной ненавистью):

– Наш президент – тоже еврей! Пустите мальчика! Что вам стоит?

Полицейский с горделиво-безучастным видом, не снимая узких зеркальных солнечных очков, то ли не понимает ломаных английских словестных взяток Радована – то ли решает просто не поворачиваться, чтобы не нагнетать ситуацию.

Мальчик рыдает уже взахлёб.

Радован дергает за пистолет полицейского еще раз – и вдруг резко наклоняется ко мне:

– Ты можешь сказать ему по-английски так, чтобы он понял?! Пусть пропустит мальчика! Он говорит, что ехал сюда с мамой только для того, чтобы увидеть огонь! У меня с этими со всякими «have been» нелады.

Полицейский неожиданно оборачивается – и кивает мальчику: сигай через забор. Радован подсаживает его – полицейский быстро и незаметно помогает мальчику спрыгнуть, и через секунду тот бежит уже, размахивая руками, к Храму.

Слева от меня, – на каменной завалинке беззвучно и невесомо садится монашенка-капуцинка в коричневой юбке и сандаликах – лет девяноста, наверное, худенькая, ветхая, улыбчивая – и молчаливая. Что капуцинка здесь делает?!

Становится всё жарче и жарче. Народ стоит уже и здесь, во дворе, так плотно, что я не смогла бы выйти, даже если бы захотела. На солнце – градусов сорок – не меньше. Кто-то из толпы, заметив, видимо, что я сомрела на своих камнях под солнцем,кидает мне сверху на голову хлопковый белый платок.

Я изумленно вижу, из-под платка, что у сидящей на завалинке капуцинки, на правом запястье (оказавшемся на уровне моих глаз) – не розарий, а русская монашеская черная вязаная вервица с узелками – по ступенькам узелков которой капуцинка, молитвенными пальцами, взбирается все выше и выше. Левой же ладошкой старенькая монашенка придерживает на коленях маленькую пластиковую бутылочку из-под польской минеральной воды «ywiec», криво обрезанную как стаканчик – а в ней – простенькую стеариновую свечку.

Радован громко рассказывает, как в Германии к его нищему знакомому – православному священнику, который решился своими руками восстанавливать заброшенную церковь, и переживал, что ему не на что купить плащаницу, стоящую тысячу долларов, на следующий же день зашел, совершенно случайно, какой-то незнакомый предприниматель и, без единого слова, без единой просьбы со стороны священника, дал ему ровно тысячу долларов – и ушел.

– Ты замужем? – громко осведомляется у меня Радован. – У меня есть для тебя жених. Серб. Предраг. Он вместе со мной приехал. Только он что-то немножко от меня отбился! Предраг! Предраг! Где ты?! Жалко, что я сам женат. Ты должна немедленно выйти замуж. Женщина может спастись, только если родит ребенка.

– Кто тебе это сказал? – вяло, из-под платка, интересуюсь я.

– Мне мой батюшка в церкви так говорит.

– А Христос мне ничего такого не говорит.

– Мало ли, что Христос не говорит! – задиристо возражает Радован. – Мы должны слушаться батюшек. Христос только для евреев приходил. А для нас – батюшки вместо Христа.

– А Христос нам говорит: да не будет у вас других учителей, кроме Меня.

– Ты – еретик?! – возмущается Радован.

– Принадлежу, – говорю, – к довольно известной, давно гонимой ереси из Назарета, Главарь распят в Иерусалиме в 33-м году.

Женщины, рядом с Радованом, обмениваются впечатлениями от поездки в Вифлеем.

Капуцинка листает русифицированный ружанец, ощупью, по ступеням, по сотому кругу – и ни словечка ни с кем не говорит.

Грохот – где-то за стеной тысяч спин: по звуку узнаю чудовищный стук кованых заостренных посохов кавасов в красных тарбушах, шандарахающих по плитам так, что кажется, что они расколются как фруктовый сахар. И так вон уже везде на плитах наколки.

Радован забирается-таки на выгородку, чтобы глазеть.

Крики! О! Это уже вижу даже я, со своего яруса: юнцы-арабы, в алых футболках и потертых джинсах, засев на загривки друг другу, ликующе, крича, размахивая руками – стараясь докричаться до неба, громогласно исповедуют христианскую веру.

Радован недоволен и спрыгивает с выгородки:

– Знаешь, – морщит он лицо, – почему до сих пор огонь не сходит? Потому что, вон, орут здесь всякие!

Я накрываюсь от Радована платком с головой и думаю: Господи, зачем я пришла сюда? Чего искать, Живого среди мертвых? Гроб – пуст!

Я снимаю платок – в изнеможении от жары смотрю на небо. Растопленная, тускловатая от зноя лазурь. Ни облачка. И вдруг – радуга! Радуга среди ясного неба! На пол-неба! Радуга вокруг солнца! Радуга накрывает весь двор!

Я хватаю за каштановый рукав капуцинку:

– Матушка, смотрите: радуга вокруг солнца! – и отчаянно надеюсь на языковую прозрачность русского языка для ее, вероятно, польского, судя по бутылочке «Живец», уха.

Капуцинка растерянно говорит:

– Не разумем…

Никто рядом не смотрит на небо – все разговаривают разговоры, все куда-то рвутся, на что-то ругаются, плачутся, что их не пустили, чем-то не довольны, жалуются на жару, ждут рукотворного чуда. Я говорю Радовану, чтобы он поднял голову.

Радуга уже заполнила весь двор. Легкий стук Господа в лазурный экран. Внезапно в упор наведенная лупа.

Радован орет капуцинке, по-сербски:

– Ду га! Ду га!

Капуцинка, еще не понимая, смотрит на небо, щурится, прикладывая десницу козырьком.

Я рисую ее же рукой радугу на небе. Так, чтобы она поняла. И повторяю:

– Матушка, радуга вокруг солнца!

– Jestem lepa. Nie widz. Ale wierz! – говорит она и улыбается, всматриваясь слезящимися невидящими глазами в небо.

Ровно в эту секунду из дверей Храма, вместе с криками, звоном, славословиями, вываливает, десятками столпов, живой, бегущий по верхушкам вязанок свечей, огонь. Море.

Я встаю и вверх поднимаю свой тридцатитрехсвечный Иерусалимский сноп: нет, огонь до нас еще не дошел – осталось еще метров пятьдесят.

Наклоняюсь, чтобы сказать капуцинке, что вынесли огонь – и вижу, что ее свечка уже зажглась сама собой. Капуцинка греет ладошку над светом, улыбается и повторяет:

– Jestem lepa. Nie widz. Ale wierz!

Я сижу, забравшись с ногами в кресло, в Starbucks, напротив Saint Paul’s Cathedral, и лондонский мутноватый (ох уж эта национальная страсть британцев во всё добавлять молока – в чай, в фасады домов, в воздух!), хотя и яркий, цветной, со зримым изнаночным солнцем (нет-нет да и выскакивающим из-за пазухи) жаркий день, по ту сторону витрины, как нельзя более подходит по настройке к позднему утру после как минимум двух бессонных ночей – и глазам, уставшим от подсветки лэптопа. Я сижу в самом-самом углу, впритык к внешнему стеклу, замещающему стену – мне виден край купола – и сизари, расштриховывающие пепельность купола по кромке неба – для живописной грамотности цветового перехода. Желтые плафоны, висящие с потолка кафе по периметру стекла, раскрашены самым страннейшим образом: имитация засиженности мухами – коричневые и грязно-сурепковые асимметричные мелкие пятна. Маленькая женщина в деловом костюме с толстыми лодыжками на невероятно высоких каблуках тормозит, с той стороны стеклянной реки, и поправляет недлинные ржавые волосы, смотрясь в свое отражение и не замечая меня. Вдруг – заметила мое, крайне изнуренное, видимо, лицо – отпрянула и обиженно заковыляла на каблуках налево. Окружающих легче разглядеть, чем сам прибор разглядываний – себя. Когда я оглядываюсь назад, мне трудно вспомнить себя такой, какой я была прежде – я вспоминаю себя только по этим вот неизменным, чудовищным, кровянящим цыпкам, на реверсах ладоней и запястьях – возникающих каждую весну – мучающих меня – месяц, чуть больше – что бы ни рекомендовали врачи. Скоро пройдут. В этом кафе я у них почти как национальный герой – они всегда норовят отказаться брать с меня деньги за чай – потому что не так давно здесь я умудрилась с первого броска руками поймать залетевшего по ошибке не в ту дверь голубя – который, испугавшись, и пытаясь вылететь на свободу, начал было насмерть, с разгона, биться наотмашь в стекло. Смотрел на меня строгим оранжевым зраком и чуть возмущенно дергал, в охапке, крыльями цвета черники с мороженым. Всё кафе, встав, аплодировало, когда я вынесла и выпустила его на площади. Наследственный навык, передающийся, с прыжком, через поколение, по женской линии. Я жду Шлому. Я не знаю, какой теперь час – но в какой-то момент мы неизбежно с ним встретимся, если я не засну в этом прямо кресле и не стану невидимой. Шломо прилетел ровно на сутки – и отказать во встрече было неловко: разгуливает по всем городам мира – в Брайтоне, в Штатах, у него тетка, в Израиле мать, в Афинах – клиенты, здесь, в Лондоне – непонятно кто – но Шломо всегда находит повод и дальних родственников. Меня уже неоднократно посещало подозрение, что кинопродюсерская компания у Шломы – липовая, и что ни одного фильма он никогда никому не продал: а профессиональный титул использует как повод завести друзей по всему свету и потрепаться.

Я меряю время на ощупь в бумажной ладони: нет, всё еще слишком горячо, чтобы пить. Шломо, вероятно, ждет меня где-то с другой стороны площади, наверняка что-нибудь перепутал – он сказал, его отель совсем неподалеку – Шломо наверняка должен быть уже где-то здесь: но подняться, вылезти из этого кресла, и пойти проверить – нет сил. Вот она, давно позабытая безграничная глубина минут – без мобильного телефона, который я где-то выбросила. Молчаливо, необычно тихо вэтом кафе сегодня: кажется, у них сломался музыкальный центр. Черный вытянуто-диагонально-яйцеголовый молодой высокий охранник (судя по форме головы – из Сомали) выпрыгивает из соседней двери Marks and Spencer и с чудовищной злобой дерет за ворот седого дохляка-бомжа в вязаной шапочке. Бомж, поломавшись для поддержания британского достоинства, растопыривает-таки широкий карман жакета и достает оттуда украденный пончик, обсыпанный сахарной пудрой. Сомалиец, раздувая ноздри, выхватывает пончик, – и хрястает по хребту кулаком вырвавшемуся и убегающему от него бомжу. И тут же, пустившись было в погоню, кривится и останавливается: из пончика, сжатого в кулаке, выползла джемовая начинка. Разжимает кулак, с несколько секунд рассматривает свои перепачканные ярко-красным джемом, и так-то от природы разнослойно раскрашенные, черно-розово-фиолетовые пальцы – раздраженно отходит от магазина за колоннаду и воровато кидает изувеченный пончик на решетку стока: не пролезает… Быстро давит, вдавливает каблуком, проталкивает в ямку стока. Башмак обшаркивает об асфальт. Быстро уходит опять внутрь магазина – раздраженно рассматривая перепачканную растопыренную ладонь.

Надо было снять с бумажного стаканчика с чаем крышку, что ли. Или подуть – а то так ничего не измеряешь. Я встаю, держу путь на площадь, держась за чай. На ступеньках Сэйнт Пола – слева – семейка, пожирающая бутерброды. Он – коротконогий хлыщ с толстыми ляжками и икрами в джинсах, лысый, скрывающий проплешины бритьем черной поросли в минус ноль – и с гигантского размера роскошной фотокамерой на груди. Она – рыжевато-бесцветная унылая рюмка на тонкой кривой ножке. И два урожденных сынка дебила – играющих в карате и дзюдо с мишенью из кружащихся в поисках крошек по ступенькам собора голубей. Старший, чернокудрый, норовит изловчиться и наступить-таки на хвост хоть одному. Младший, белесо-розово-рыжеватый, прямоволосый, запихивая кулаком хлеб в рот, бегает за старшим братом и злобно пинает воздух, когда голубям удается-таки из-под их ног сбежать и взлететь. Младший, уже лягнув было сандалем зазевавшегося голубя, не выдерживает напора ступенек – и падает со всего маху. Рёв. Крайне быстро, впрочем, реветь перестает, вскакивает и, в порыве новой злобы, размахивая кулаками бегает по ступенькам вверх и вниз и орет на голубей как припадочный. А-а-а, вот и глава семейства присоединился к забаве! Давить, давить! Пинать, пинать! Мне всегда было любопытно, у каких родителей вырастают эти трусливые выродки, ненавидящие голубей, и с детства запрограммированные на способность обидеть существ, которые слабее, – и одновременно, наверняка, по морде видать, истерично боящиеся даже больших собак. На десерт мать, догоняя исчадий, раздает из целлофанового пакета печенья. Муженек, дожрав, деловито взбежав по ступенькам, входит в собор – ведя за собой обоих братцев с обмусоленным печеньем в руках – явно в поисках бесплатного сортира. Через несколько секунд с разочарованным презрительным выражением лица выходит, с выводком, обратно. Жена сворачивает объедки, быстро застегивает большую пеструю чересплечную сумку – и вся дружная гармоничная семья спускается со ступенек собора и уходит куда-то за угол.

Бомммм… Бомммм колокола растворяется уже где-то за спиной – ударяя в соседние дома – в Starbucks, в Marks and Spencer, в офисы – закатывая в двери и окна, догоняя и оглоушивая озирающихся от неожиданности прохожих. Я отхожу чуть подальше, чтоб виден был купол – и пересчитываю новорожденному часу пальчики, как безумная мамаша в роддоме. Низко, прямо над куполом, проплывает Боинг, невербально благословляя пространство. Из левой двери Святого Павла, в которую только что заходил дебил с дебилятами, на крыльцо, под портик, выходит женщина в черной священнической одежде. Я обвожу взглядом площадь в поисках Шломы – и вдруг вижу: Шломо подбирается к женщине-священнику гигантскими шагами – то и дело спотыкаясь – справа, под колоннадой портика. Высоченный стан, расстегнутый смокинг с шелковыми лацканами, развевающееся, расстегнутое, теплое, вовсе не по погоде, очень длинное, топленого молока, пальто, расстегнутая (до пупа!) рубаха на бандитской крайне черно-баранной очень широкой волосатой груди, бежево-коричнево-палевый, в клеточку, куцый кашемировый шарф (явно купленный только что в какой-то сувенирной лавке – разумеется! – Шломо же всегда, во время своих возвращений сюда, жаждет выглядеть как «лондонец» – в его собственном, причем, прошловековом, представлении), китовое пузо, величественный конус носа, насупленные густые черные брови – и черная шляпа. Короче: пусть отсохнет язык у всякого, кто посмеет моего друга Шлому назвать грузным шлимазлом! Скачет, спотыкается, чуть не падает – бежит – продираясь в толпе на колоннаде – и уже рот открыл от предвкушения – просто уже на размашистых его губах зависло готовое словцо. Я быстро, не без отчаяния, ставлю свой чай, от которого не успела отхлебнуть ни глотка, – на ступеньку собора. Я бегу вверх по ступенькам. Я бегу наперерез – вымеряв биссектрису между движениями Шломы и woman-priest. Я знаю, что сейчас будет скандал. Шломо – чудовищный, заядлый, неисправимый, неприличный спорщик. А еще же и читает Шломо, как пылесос. Крайняя небрезгливость и неразборчивать в книгах. Я вообще не знаю ни одной книги, ни одного автора – которых бы Шломо не читал. Но – что самое ужасное – ничего же в собственное мнение у него не вываривается! А поспорить ему все равно жуть как хочется – и поэтому он яростно набрасывается на первых встречных – и занимает позиции, попеременно, разные – чтобы обязательно противоречить позиции неосмотрительного собеседника, которого ему в данную секунду удалось сцопать!

Подбегаю: высокая девушка (которую я вижу только со спины) – говорит простоволосой молодой священнице в черном:

– А вот вы не считаете разве, что современный упрощенный английский перевод Евангелия неточен: там, где Христос говорит: «Дух дышит где хочет» – за этим ведь, даже в греческой версии текста, которая у нас есть, явно стоит ивритское «Руах», ведь именно это у автора Евангелия наверняка было в памяти, имеется в виду ведь Дух Божий. А в современной версии английского перевода, который вы читаете за службами, говорится не «Дух», а «ветер»! «Ветер дует где хочет» – это же сразу уничтожает всю глубину фразы – ведь по контексту предельно понятно, что Христос говорит именно о Духе! А «Дух» и «ветер» – это просто омонимы в иврите.

– Да, – говорит священница. – Я отчасти согласна с вами. А кстати, вы обращали внимание, что «Руах» в иврите – женского рода? То есть, Святой Дух – не мужского, а женского рода!

Шломо, – смотрю! – изловчился нырнуть в узенький лаз за колоннами и прокапывает себе уже путь в спинах туристов, заслонивших от него священницу – и уже изготовился к бою: улыбается, играет черными бровями. Смотрю: ну никакого шанса у меня к нему туда сквозь людей пролезть нету! Я кричу (чтобы его отвлечь – не по-английски, а по-немецки, для приличия, чтоб священница в обморок не грохнулась):

– Шломо, застегни рубашку!

Шломо меня не слышит.

Рядом со священницей оказываются вдруг две фарфорово-стеклянно-кружевные тоненькие модненькие старенькие английские дамы – подружки.

– Вот-вот! – радостно подхватывает та из них, что с серебристыми буклями, мысль священницы. – Конечно – Святой Дух – женского рода. Я вообще убеждена, что сегодня настала эра женщины у колодца – помните самарянку, с которой Христос разговаривает?! Заметили, что ей, женщине, то есть, казалось бы, второсортному существу в том страшном обществе, так вот именно ей Христос открывает, на самом деле, самые глубочайшие богословские истины – которых даже официальным священникам не говорил! Да что там священникам – даже своим ближайшим ученикам Христос этого впрямую до тех пор не говорил! А ей, женщине, доверил это знание. Заметили, что в пророчестве Иоиля говориться: «в последние дни излию Духа Моего на дочерей и сынов ваших, и будут пророчествовать!» На дочерей! Вот, посмотрите, сбывшееся пророчество – сегодня дочери Божии становятся священниками в храме! А в католической церкви святым женщинам присваивается титул «учителй церкви»!

Вижу – Шломо пробился уже в первый ряд – и уже готовится ляпнуть что-то.

– Точно-точно! – вступает женщина в кружевном воротничке и с медвяным пучком – старенькая подружка первой англичанки. – Мужчины уже свой шанс упустили: мужская цивилизация – цивилизация войн, корысти и насилия – полностью обанкротилась! Если у человечества есть хоть какой-то шанс на выживание, то этот шанс: женская эра. Вы посмотрите, как быстро, феноменально быстро – за один век свободы всего-то! – женщины интеллектуально и профессионально стали гораздо выше мужчин! А уж в моральном смысле приоритет женщин просто очевиден: вы видели когда-нибудь женщину, которая кого-нибудь изнасиловала?! Или кого-нибудь избила на улице?! Это всё – преступления мужчин! Просто раньше мужчины силой заставляли женщин быть в рабском положении и поклоняться себе: вместо Бога – заставляли поклоняться мужчинам! В этом же суть всех лже-религий! А сейчас, с учетом научного прогресса, женщина может быть вообще полностью независима от мужчины – даже в процессе деторождения и зачатия!

– Простите! Дражайшая! (Dearest!) – вступил вдруг, резко кашлянув, Шломо. – Простите, дражайшая! А как же… вы, что ж, имеете в виду…

Я кричу (продвигаясь яростно вперед в толпе, зная, что еще минута – и Шломо непременно устроит скандал):

– Шломо! У тебя шляпа сдвинулась на правое ухо!

Шломо меня не слышит.

Старенькие англичанки-подружки хохочут и в один голос перебивают Шлому:

– Вы только не подумайте, что мы воспеваем лесбийство или какой-то такой срам! Вы задумайтесь: ведь женщина сегодня, по сути, имеет шанс, будучи полностью независимой от мужчины, и сохраняя чистоту, девственность и верность Богу – родить все-таки ребенка!

Шломо, продравшись к черному священническому платью и адресуясь в простенькое, несколько изумленное от его напора, личико уже священницы, орет:

– Извините, дражайшая! (Dearest!) А как же…

Я цепко арестовываю Шлому под рукав и говорю:

– Шломо, у тебя на шляпе птичка отметилась.

– Где ты была?! Я тебя полдня прождал! У меня тоже, может быть, важные дела! А ты как всегда опаздываешь! – орет Шломо, по-русски, почти без акцента, моментально позабыв про намеченный скандал со священницей и срывая с себя шляпу: идеально чистую. – У меня срочная встреча, может быть, деловая, в другом конце Лондона назначена, а я из-за тебя опаздываю!

– Я в кафе, – говорю, – сидела. Не знаю, где ты был.

– В каком кафе ты сидела?! Ты же мне сказала: встречаемся в кафе, которое по правую руку от Сэйнт Пола! Я по правую руку от Сэйнт Пола и сидел – вон, в Apostrophе! У них там туалет на кодовом замке – а я его случайно разгадал и ворвался к женщине. Был скандал. Пришлось срочно уходить оттуда.

– А я, – говорю, – имела в виду по правую руку, если смотришь со стороны Сэйнт Пола – то есть если ты себя воображаешь Сэйнт Полом – то есть, в смысле, собором – то по правую руку, с точки зрения собора. В смысле, если ты стоишь на крыльце и смотришь наружу. А ты сидел, наоборот, по его левую руку.

– Но все нормальные люди, – горячится Шломо, – когда говорят: «по правую руку от собора», имеют в виду – по правую руку от себя!

Я говорю:

– Шломо, ты чего так вырядился, а? Шубу еще не хочешь надеть? Жарища же!

Шломо, сразу сменив тон, разулыбавшись во всё щедрое лицо, так что мясистые складки заиграли вокруг носа, – и довольно поправляя съехавший по рубашке вниз одним концом бежево-коричнево-палевый, в клеточку, куцый кашемировый шарф, говорит:

– А у меня сегодня – смотрины!

– Какое счастье, – говорю (спускаясь уже по ступенькам и отволакивая Шлому за собой – только бы он про священницу не вспомнил). – А кто невеста?

– А я, – говорит, – не знаю еще! Одна старая знакомая семьи, посещающая местную синагогу в Лондоне, зная, что моя мама страшно озабочена моим безбрачием, решила найти мне партию. Нашла какую-то еврейскую молодую вдову в синагоге. Говорит – очаровательная. Мы со знакомой этой так договорилась: она невесту выведет к определенному часу на крыльцо синагоги, ничего ей про меня не говоря. А я как бы невзначай буду проходить мимо – и если мне невеста понравится – тогда я к ним подойду и познакомлюсь. А если нет – то мимо пройду. Давай с тобой вместе туда доедем, а?! Я что-то один боюсь туда идти! Очень тебя прошу – пошли вместе! Я понимаю: это всё клоунада, безнадежная затея – но я обещал маме! Мама три раза мне уже на мобильный с утра из Иерусалима звонила, проверяла, как я оделся. Сходи со мной, а! Эта синагога – прямо рядом с Кензингтонским дворцом.

– Что-то я, – говорю, – никакой синагоги рядом с Кензингтонским дворцом никогда не видывала.

– Я тоже, – говорит, – никогда. Но мама так сказала. Поехали! Там на месте найдем!

– Ну, – говорю, – ладно… – говорю (прикидывая, что если я сейчас быстро Шлому на смотрины провожу, – то уже не будет невежливым немедленно же после этого распрощаться – и уехать домой спать), – поехали, – говорю, – давай кэб ловить.

Шломо артачится:

– Кэб?! Это же дико дорого! Мы на кэб отсюда до Кензингтона больше денег потратим, чем стоит такси из Тель-Авива до Иерусалима!

– Я, – говорю (мучительно, с недосыпу, пытаясь подсчитать, достаточно ли у меня в кармане осталось денег – от упавших с неба на Баркли-скуэ), – сама за кэб заплачу, не волнуйся.

– Нет, нет и нет! – говорит Шломо. – Да ты что?! Поехали в метро.

– В метро я – ни ногой, – говорю. – Ездить в метро – это кормить свою мизантропию. Нет-нет. Этого соблазна я избегаю. Предлагаю тогда компромиссный вариант: как насчет того, чтобы доехать на горбе даблдэккера? Во сколько, – говорю, – ты обещал там быть? Мы, действительно, опаздываем уже?

Шломо говорит:

– Да нет! – говорит. – Мне там в восемь вечера надо быть. Это я так сказал, чтобы тебя пристыдить за твои опоздания. Еще куча времени! Пошли, – говорит, – пешком! Кругом! Через мост и по южному берегу! Я давно там не был! Весь день впереди! Заодно и погуляем!

Я говорю… Нет, я молчу. Нет ничего, думаю, менее подходящего для двухсуточной невыспанности, чем водить Шлому круголями по городу. Думаю: ну если я где-нибудь по пути засну – Шломо будет сам виноват.

The Voice Document has been recorded

from 5:53 till 11:01 on 19^th of April 2014.

Вышли на Миллениум бридж – крепления которого – как растопыренные локти какого-то прыгучего насекомого. Дошли до середины. Зависли на поручнях. Парень жарит в чане миндаль в сахаре и меду. Невообразимо пахучий! Голуби, нахохлившись, терпеливо расселись на железных струнах креплений – в ожидании милостыни. Бурливо течет коричневая Темза – с мутью времен. Солнце нехотя чистит скайскрэйперам стразы, активируя верхние образа. Вдали, прямо по курсу, – взметывается Тауэр бридж. Чуть ближе, по London bridge – идут на север караваны алых даблдэккеров.

Я говорю:

– Шломо, – говорю, – давай не пойдем на другой берег! Чего там делать?! Ты только взгляни, – говорю, – на эту отвратную трубу Тэйт-modern, крематория искусства, им же и угробленного. Пошли, – говорю, – лучше обратно к собору – взгляни назад, как там красиво: это называется – Мост «Почувствуйте разницу!»

– Нет-нет, – говорит Шломо. – В Тэйт мы конечно же не пойдем! Я вообще считаю современное искусство чисто коммерческим предприятием по выбиванию денег из…

Тут Шломо оказался заглушен громадным военным вертолетом, идущим на абордаж Тэйта, потом разворачивающимся и зависающим над нами.

– …невежественных богатых идиотов, изображающих из себя изощренных коллекционеров! – сглотнув вертолетный вихрь воздуха (как только вертолет двинул в сторону Сэйнт Пола), но все еще придерживая шляпу, кричит, перекрикивая чудовищный вертолетный шум, Шломо. – Вертолеты, – кричит, – это же какая-то небесная саранча! Не знаю, как тебе, – кричит (когда вертолет уже завис над площадью перед Сэйнт Полом, где мы только что были), – а мне, – кричит, – военные вертолеты в небе над городом сразу напоминают что-то апокалиптическое!

– Удивительно! – говорю. – Какие одинаковые у нас с тобой неожиданно ассоциации возникли! – Я вспомнила, как еще во время первой Чеченской войны увидела в новостях по телевизору чудовищные, апокалиптического ужаса, военные вертолеты: черные акулы, кажется, – плюющиеся огнем, убивающие… Мне просто физически плохо стало – от визуальных параллелей с концом света из «Откровения»: когда там саранча была подобна коням, приготовленным на войну, и на головах у нее были как бы венцы, и волосы, как волосы у женщин – и шум крыльев ее как стук колесниц. Это же точнейшее визуальное описание военного вертолета – образным языком автора первого века, который никогда никакой техники в помине не видел! А волосы! Как это точно сказано про вертолет в полете, с вертящимся пропеллером! И то, как эти военные вертолеты плюются огнем, убивая – это же буквальная иллюстрация видений автора «Откровения» о конце света: когда он говорит, что у этой «саранчи» были хвосты как у скорпионов – и в хвостах ее были жала. Как будто автор «Откровения», в пророческом видении будучи восхищен в будущее, увидел просто прямую трансляцию сегодняшних телевизионных новостей! Удивительная точность описания всех этих мерзопакостных железных чудовищ!

Шломо говорит:

– А на мой взгляд – на ракеты описание в «Апокалипсисе» очень похоже! А волосы – это след за ракетой по небу! Ну что, – говорит, – армагеддон близится?! Ждем, тогда, значит, войны с Гогом из Магога, который нападет на Израиль? Я так полагаю, что следующая привлекательная точка земного шара, которую бросится завоевывать восставший из ада вождь Советского Союза – будет Иерусалим?! Под предлогом, конечно, вновь, защиты русскоязычных, а заодно и арабоязычных! Пойдем, – говорит Шломо, – скорее на берег – а то тут так ветрено на мосту – что сейчас в реку просто сдует! Я начинаю подозревать, – говорит, – что Гог из Магога от предела Севера у Иезекииля – это Кремль, который поддержит арабские страны в ядерной агрессии против Израиля! Так у нас некоторые трактуют пророчества Иезекииля об армагеддоне. И вообще – ты веришь, что конец света, действительно, уже вот-вот случится, как все сейчас предсказывают?

Я говорю:

– А Христос, когда его спросили о сроках, сказал: «Не ваше дело!»

Шломо говорит:

– Ты меня обманываешь. Я же читал Новый Завет! Ничего такого не помню! Не мог твой Христос так сказать.

Я говорю:

– Так и сказал: «Не ваше, – говорит, – дело знать времена и сроки!» Кроме того, Христос прямо сказал, что срок конца света не знают даже ангелы – а знает только Отец Его Небесный. Так что я убеждена, что любой человек, говорящий, что знает срок конца света – либо бредит, либо врет.

– Нет, ну а как же?! – не унимается Шломо, явно решив на мне возместить невысказанное англиканкам под портиком Сэйнт Пола. – Знать, конечно, невозможно – но признаки, признаки! Вроде – смотри – все признаки приближения армагеддона, по Иезекиилю, сбылись: государство Израиль создано, израильтяне со всех сторон света собрались в обетованную землю! А ты сама сказала – военные вертолеты на пророчества из вашего «Откровения» похожи! Что там ваши любители апокалипсиса предсказывают?!

Я говорю:

– Шломо… Во-первых, ты смешиваешь между собой две совершенно разные модели пророчеств… Некоторые христиане, например, уверены, что в третьем, восстановленном, Иерусалимском храме воссядет антихрист, под видом мессии. А Иоанн Златоуст, например, наоборот говорит, что Иерусалимский храм, разрушенный вскоре после распятия Христа, никогда не будет восстановлен, и подчеркивает, что никакие ветхозаветные пророки этого не предсказывают. А многие христианские святые, трактуя предсказание апостола Павла о «человеке греха, сыне погибели», который перед концом света «сядет в храме Божием, как Бог, выдавая себя за Бога» перед вторым пришествием Христа – так вот многие христианские святые, Ефрем Сирин, например, говорят, что антихрист, на самом деле, не восстановит Иерусалимский храм, а что имеется в виду, что перед вторым приходом Христа и перед концом света антихрист воссядет внутри церкви христианской, соблазнит людей и «будет управлять церковью под личиной истины». Во-вторых… У тебя, Шломо, нет шанса не заметить конец света – Христос сказал, что когда Он снова придет на землю, то Его второе пришествие будет, как молния от одного края земли и до другого – видно всем людям на земле – то есть это будет сверхъестественным явлением, после какой-то планетарной катастрофы, концом всего видимого земного физического миропорядка. А любой, кто придет другим способом и будет выдавать себя за Мессию – это будет антихрист и лже-мессия. Увы, Христос предупредил, что антихриста примут многие люди: «Я пришел во Имя Отца Моего – и Меня не принимаете, а того, кто придет во имя свое – того примете». То, что пробы на роль антихриста давно уже начались, это не новость. Более того – апостол Иоанн в первом послании вообще употребляет слово «антихристы» во множественном числе – то есть их за историю человечества уже было много, и еще будет. Более того – многие православные святые предсказывали, что антихрист, воссевший во главе какой-то громадной державы, поначалу вообще будет как бы вроде бы даже и религиозным, соблюдать все обряды – а потом окажется, что в сердце-то у него пустота, холод и зло, и что на самом-то деле он служит сатане, а не Богу. И вообще, слушай, об этом давай не будем сейчас, а?

– Как это не будем?! – возмущается Шломо – как только мы уже завернули с моста к Тэйту. – Как это не будем – если это самое интересное!

– Есть даже – не знаю, читал ли ты, – говорю, – жуткое, во многом пророческое произведение одного русского религиозного философа, опубликованное перед самой его смертью, в 1900-м году, где есть «Повесть об антихристе», где описывается вроде бы благодетель-правитель, объединитель земель, который православным дал деньги на богатейшую реставрацию красивейших храмов, дал возможность поклоняться прекрасным старинным иконам – как в музее, – а католикам пообещал поддержку государства Ватикан, а для протестантов открыл богатейшие институты по изучению религии – то есть – вроде бы, благодетель, формально уважающий и поддерживающий религию и даже вроде участвующий в каких-то обрядах – но на самом деле оказалось, что это – соблазн, что этот правитель таким образом пытается соблазнить и коррумпировать христиан, что он таким образом пытается подменить веру в Христа пустой красивой оболочкой формы, а Христа-то в этом уже ни в чем нет, – а вот когда этого правителя попросили немедленно же публично, прилюдно исповедовать свою веру во Христа – то он чуть не испепелился и начал в открытую уже уничтожать тех христиан вокруг, которые не шли на коррупцию и не соглашались поклоняться ему, а поклонялись только Христу.

– Ну? – говорит Шломо. – А дальше что было?

– Шломо… – говорю. – Возьми да почитай сам. Давай закроем сейчас все-таки эту тему, а… Давай на лавочку сядем у реки… Посидим… Немножечко… Молча… Взгляни, – говорю, – на эти отвратительные казарменные березки по периметру Тэйта! Замечал, – говорю, – что эти советские березки никогда здесь ни на миллиметр не растут?! Они всегда одного и того же размера! Это какое-то чудовищное ядовитое действие проклятий и миазмов modern art! А эти чудовищные бетонные саркофаги-лавочки, закатанные в черную резину! Привет от СССР! Им, несчастным, почему-то кажется, что это уродство забавно! Они просто не пожили в царстве этого победившего уродства.

– Нет, – говорит Шломо, – ты не уходи от ответов! – говорит. – Вон, лавочка, нормальная, деревянная, чуть подальше. У меня, – говорит, – сугубо-практический интерес к эсхатологическим вопросам: нужно ли мне уже мать насильно эвакуировать обратно из Иерусалима в Милан?

– Если честно, – говорю, – Шломо, то лично мне кажется, что многие недопонимают пророчеств о Иерусалиме, которые произнес Христос. Мне кажется, что и сами первые Христовы ученики не вполне эти пророчества понимали, записывая эти пророчества по памяти. То, что произносил Христос, настолько их ошеломило и казалось настолько невероятным – ну как же! не останется камня на камне! – что ученики просто из-за недопонимания смешали два пророчества, разных по сроку исполнения, в одно. Первое пророчество, произнесенное Христом, относилось к разрушению Иерусалимского храма. А второе пророчество – к гораздо более удаленному во времени событию: концу света, который тоже, несомненно, начнется с драматических событий в Иерусалиме. Но Христос ясно говорит, что до этого момента еще предстоит целая страшная и тяжелая история, чудовищные вехи которой Христос описывает, как знаки: будут войны, восстанет народ на народ, будет голод, мор, землетрясения во многих местах, гонения на христиан, приход лжехристов и лжепророков, которые дадут великие знамения и чудеса, и умножится беззаконие. И еще один четкий признак дает Христос: Радостная Весть о Христе будет проповедана по всей вселенной, во свидетельство всем народам. То есть Христос прямо говорит, что перед концом света случится куча бедствий – но одновременно случится положительная вещь: не будет мест в мире, где не было бы проповедано Евангелие, не останется народов, которым бы не было известно имя Христа и Его учение. Мне вообще кажется, что картина, которая в эсхатологическом месте Евангелий нарисована словами пророчества Христа – это действительно картина ядерного взрыва, или чего-то подобного – потому что Христос просит тех, кто будет находиться в эти дни в Иудее, не заходить даже домой за одеждой и вещами, и даже если катастрофа застигнет, когда они будут на кровле – не заходить в дом, чтобы взять чего-нибудь, и если даже будут на поле – не обращаться назад взять одежду – а бежать как можно скорей в горы. Почему в горы? Мне кажется, что это именно как какая-то защита от ядерного взрыва, или что-то подобное. И сказано, что после «скорби» этой солнце померкнет, и луна не даст света своего, и звезды спадут с неба, и силы небесные поколеблются. Едва ли эта часть пророчества относилась к видению осады Иерусалима и разрушению Иерусалимского храма в 70-м году по Рождеству Христову. О будущей эсхатологической катастрофе в Иудее Христос говорит, что такого бедствия, как будет в те дни, не было и не будет никогда в истории человечества. И что если бы не сократились, по милости Бога, дни этого грядущего бедствия, то не выжил бы никто – но ради немногих избранных сократятся эти дни. И только о разрушении Иерусалимского храма Христос просто и четко сказал: это случится еще при вашем поколении.

– А ты не думаешь, – говорит Шломо (как только я приземлилась на тапчанчик деревянной скамейки на набережной), – что апостолы вообще могли все эти пророчества про разрушение Иерусалимского храма придумать – уже после того, как храм был разрушен?

Я говорю:

– А зачем бы им, интересно, это было бы придумывать? Это, что – фильм ужасов, что ли, какой-то? Зачем, Шломо?

– Ну, – говорит, присаживаясь рядом со мной на скамейку и стягивая с полной своей шеи шарф. – Ну, чтобы придать всему тексту авторитета! Уф, жарко как, действительно. Может, мне пальто снять?

Я говорю:

– Наоборот, – говорю, – наличие в Евангелиях пророчества о разрушении Иерусалимского храма именно в таком виде – это ярчайшее доказательство того, что все без исключения Евангелия были написаны до семидесятого года, то есть до того, как это пророчество сбылось. И, скорее всего, после того, как храм был разрушен, никаких изменений в текст Евангелий не вносилось. Шломо, – говорю, – ты вот просто возьми и перечитай Евангелия – увидишь, настолько бегло там об этом пророчестве говорится. А ведь разрушение Иерусалимского храма было наиважнейшим для большинства иудеев того времени событием! Ты представь, – говорю, – Шломо, – какое горькое ликование и горе там были бы в тексте – если бы, как ты подозреваешь, это пророчество было бы просто фальсификацией постфактум уже после того, как оно сбылось. Как бы там в красках расписывалось это событие!

– Ничего я не подозреваю! – возмущается Шломо, вскакивает, стаскивает с себя пальто и, рядом с шарфом, бежево-коричнево-палевым, в клеточку, куцым кашемировым, вешает пальто на спинку лавки. – Я просто тебя спрашиваю!

Я говорю:

– В тексте Нового Завета во многих местах Иерусалимский храм в контексте упоминается как существующий – актуально существующий в момент написания. И храм, как мера духовных вещей, мера сравнения, много раз присутствует во фразах Самого Христа. А у Луки даже есть фраза: «и пребывали всегда в храме» – в самом конце Евангелия. Ни в одном Евангелии, ни даже в деяниях апостолов, нет ни намека на то, что разрушение храма уже произошло – и, наоборот, контекстно храм присутствует. Я не сомневаюсь, что все эти тексты, и даже письма апостола Павла, можно датировать только сроками до семидесятого года.

Говорю – и думаю: ну как я могла ввязаться в этот разговор?! У Шломы же ровно в одно ухо влетает – через другое вылетает. Испытываю, короче, обычное, при встречах со Шломой, состояние изумления себе же самой: как же Шломо опять умудрился меня раскрутить на эту никчемную болтовню на важнейшие темы?!

Сижу, еле удерживаюсь, чтобы не заснуть, смотрю через реку. Купол собора отсюда – цвета подпушка в голубиной подмышке.

Шломо затих на миг – к моему удивлению. И вдруг вскакивает, кричит:

– А! Вот они! Вот они идут! – и рванул к спуску с моста.

Я смотрю: а с моста спускаются две старушки-англичанки, к которым Шломо под портиком Сэйнт Пола со спорами приставал!

Я думаю: какое счастье! – и закрываю глаза. Рядом, прямо на дорожке усевшись, какой-то юноша играет на непонятном музыкальном инструменте – звучащем как электронные гусли. Я просыпаюсь – и первое, что вижу – гигантской высоты потолки в моем номере отеля! В вертикали комната гораздо больше, чем в горизонтали! Кровать страшно неудобная – панцирная, провисающая – хотя и широкая, с железными старинными ржавыми ножками. Но выспаться я, в небесной какой-то перине, успела так, как никогда в жизни не высыпалась – несмотря на то, что легла часов в пять утра, несмотря на то, что сквозь светлый сон, как сквозь пальцы, плыли все яркие звуки Иерусалимского утра: цоканье ослика с бричкой – здесь, внутри Старого города, у Яффских ворот; крики «Рэ га! Рэ га!» таксистов – входящим, вносящимся на бешеной скорости в ворота торговцам, с гигантскими, на голове несомыми, деревянными подносами вытянутых бубликов, с сезамом (сквозь сон был явственно виден каждый раз даже неповторимый рыночный жест: волосатая щепотка пальцев, цапля, заглядывающая сама же себе в рот и нетерпеливо качающая клювом); звон чего-то бьющегося в тарантайке на одном деревянном колесе; беготня в сандалях по неровным, мытым, уже горячим камням мостовой. Выходящую на крошечный балкон (прямо напротив Давидовой цитадели) дверь закрыть, заградиться от звуков, не было никакой возможности – жара! – и, вместо не имеющихся в номере занавесок дребезжали, снаружи, раскладушки ржавых железных персиан с жабрами, с частыми горизонтальными ребрами: закинуть ржавый замочек накрепко никак не удавалось – и персианы то и дело клацали, стукали – от малейшего жаркого дыхания ветра – впуская, вместе с жарким, рёберным лучом (завис в воздухе и на каменных подножных плитах), в мой и без того прозрачный, праздничный сон весь Иерусалим. Я, вероятно, могла бы проспать еще хоть неделю – после всех последних дней без сна – но удивительный, непонятный, в солнце растворяющийся музыкальный звук заставляет меня встать и, по ниточке звука, притянуться к балкону, быстро ступить ступней на горячие разбитые камни балкона и заглянуть вниз: никого не видно! Я влекусь в ванную комнату – к светлому, большому, чуть левее расположенному окну. Высовываюсь. Кто, на чем играет? Нет, ничего не видно! Царь Давид на гуслях – разве что! И нанизывается сразу на тонкую, жаркую, музыкальную эту ниточку, мигом, и чудо небывалой, самой счастливой в жизни ночи здесь, в сердце Старого города, в Храме, – и – уже под утро, здесь внизу, в кантине отеля, разговление греческими цуреккиями – неизмеримо вкусными громадными ватрушками, где вместо начинки, в центре каждой – ярко крашенное вареное яйцо. Яца отжертвываемы похожему седой бородой на арабского деда мороза маленькому палестинскому священнику с широкими сизыми губами и симпатичной женой, и присмиревшему Радовану, и застенчивому юному худенькому Предрагу. А в моих, жутко быстро сжираемых, с голодухи, цуреккиях – вместо этого в середине – ярко красные, ярко изумрудные, ярко мажентовые вмятины. Нанизывается моментально, на нитку звука, и весь безумный отель – с неимоверно узкими, неимоверно крутыми и неимоверно высокими лестницами, с чудовищными кафтанами на стенах, с похожим на гигантскую игровую доску для игры в нарды высоченным, в человеческий рост, лакированным ярко инкрустированным деревянным изголовьем дивана в фойе на этаже, – безумное здание, возведенное в османские времена – и с тех же времен, верно, унаследовавшее экстравагантные традиции санитарии: с мизинцевым слоем пыли на всём – так что поначалу я даже боялась чихнуть – чтобы не погубить смерчем всех остальных обитателей. Брызгаясь спросони холодной водой в раковине, я мою золотую мушмулу – и, выдвинув на балкон углом стул, сажусь на солнце и рассматриваю сливающиеся с солнцем волнистые сверкающие филиграннейшие линии (как на морском нёбе от игры солнца с мелководными волнами) – инкрустацию на косточке с невероятной жадностью и скоростью сжираемой мушмулы. Без всяких fade out и fade in, с обиднейшей ясностью и громкостью, не успев насытиться мушмулой, слышу ор в ухо:

– На лавках спать запрещено!

Вытаращиваю глаза – и вижу довольнейшее наклонившееся ко мне лицо бомжа, кажется – cockney, с подбородком, грозящим лбу кулаками.

– Здесь нельзя спать! Вас заберут в полицию! – довольно острит бомж, улыбается – не оставляя никаких шансов избежать эстетического удовольствия созерцания беззубого его рта – и с достоинством уходит прочь по набережной, замотав на шее покрепче шарф: бежево-коричнево-палевый, в клеточку, куцый, кашемировый.

Царь Давид сидит здесь же, слева, почти у моих ног: светловолосый кудрявый голубоглазый щупленький пацан, вываривающий руками бесконтактную музыку в странном каком-то круглом жестяном электронном корыте. Чайки, морские чайки с чудовищным, полутораметровым размахом крыл, летают бешеными меховыми бумерангами от южного берега Темзы к северному и обратно. Я слышу где-то поодаль густой, низкий, откашливающийся голос Шломы:

– Да нет, вы меня неверно поняли… Я был бы счастлив! Но как же с ней об этом заговоришь?

Я, несколько встревоженная таким оборотом разговора его с англиканками – оборачиваюсь: Шломо, разворачивающимися все время на сто восемьдесят градусов, оглядывающимися, договаривающими, шагами, возвращается от моста.

– Старые суфражистки! – с умилением сообщает он мне, наконец, дойдя до лавочки и хватая на локоть пальто с деревянной спинки. – Вставай. А то мы опоздаем, – и тут же, сняв шляпу, и приглаживая черные вихры к затылку, застывает, разглядывая купол Сэйнт Пола: – Мне очень жаль тебе говорить, но, к сожалению, я боюсь, что Бог не существует. Я боюсь, что Бог – это просто прекрасная выдумка людей. Лучшая из выдумок – я согласен. Но все-таки – красивая фантазия, не больше.

Я говорю:

– Шломо, неверующий еврей – это оксюморон.

И неожиданно легко поднимаюсь с лавочки – будто и впрямь выспалась в Иерусалиме, пока он сплетничал со старушками.

– Шикца! – не без восторга хамит в ответ Шломо – и не трогается с места. – Ты просто романтизируешь евреев: на самом деле – быть евреем – я тебе со всей ответственностью говорю! – это не про веру в Бога! Это про традиции, про большие сварливые семьи, про вкусную еду – йидиш кишка, как моя мама говорит, – и про скучные кошерные десерты – я, лично, предпочитаю тирамису – хотя мне и нельзя – у меня сахар повышенный. Боюсь, что Бог – просто праздничная красивая выдумка.

Я говорю… Нет, я даже не нахожусь, что сказать. Я говорю:

– Шломо, ты, все-таки, говори за себя, а не за всех евреев!

– Да нет – я согласен – без этой выдумки по имени Бог жить в этом ужасном мире было бы невозможно, – цедит Шломо, все так же глазея на купол. – Просто благодаря прогрессу в человеческой цивилизации совершенствовалась и идея Бога: сначала, у древних евреев, Бог был жестоким и карающим чудовищем – а потом, когда в результате прогресса и развития человеческих отношений интеллектуалы смогли уже себе позволить некое милосердие – был придуман более добрый и милостивый Бог христианства.

Я говорю:

– Какой прогресс?! Какое «развитие»?! Шломо! О каком «прогрессе» ты говоришь, если некоторые народы до сих пор на полном серьезе болезненно гордятся тем, что умеют мыть кто ноги, кто руки?! Как, у жестоких, похотливых, жадных и горделивых дебилов, пресмыкающихся мыслью и духом по земле – каковыми в большинстве своем являются падшие люди – могла «сама собой» возникнуть идея чистого безгрешного доброго милостивого совершенного Бога?

– Нет, ну как же… У каждого же в душе, даже самой мелкой, есть что-то, что заставляет… Что-то, что заставляет искать возвышенных ценностей! – говорит Шломо – и почему-то быстро-быстро припускает по набережной, как будто от чего-то убегая.

– А откуда это «что-то» в душе появилось, ты не задумывался, Шломо? – идя сзади, говорю я. – Я вообще, если честно, не верю, – говорю, – в то, что на земле существуют неверующие люди. У каждого в душе есть знание о Боге. Я убеждена, что нет «атеистов» – а есть богоборцы. Атеисты – это просто злобные завистники-богоборцы. Как Ленин, как Сталин. Атеисты – это посредственности, завидующие Гению – Богу. И из-за своей зависти становящиеся богоборцами, мечтающие убить Бога, встающие на сторону сатаны. Мечтающие свергнуть Бога – и сделать сатанинских божков из себя самих.

– Я никому не завидую! – кричит, немедленно застыв и обернувшись, с трясущимися губами Шломо. – Честное слово! Я мечтал бы верить в Бога и знать, что Бог есть! Но взгляни на все ежесекундные ужасы в мире! Я прочитал в самолете в газете об изнасилованиях детей – опять детей! Безгрешных детей! Какой сумасшедший скажет, что этим кошмарным, безнадежным миром управляет Бог – или каким злобным должен быть Бог, если Бог все это допускает! Бога нет – это же очевидно! Это же очевидно – просто из-за того количества ежесекундных нечеловеческих сатанинских преступлений, которые происходят на земле!

– Now you talking! – говорю. – Наконец-то ты заговорил о главном – и очень точно расставил все акценты. Шломо, – говорю, – вот скажи мне теперь честно – забыв обо всем своем образовании, забыв обо всех книгах, которые ты читал – а просто оглянувшись вокруг, вот на этих визжащих чаек, а потом просто посмотрев на свои ладони, пощупав свой нос, уши – честно, вот прямо сейчас, скажи мне: ты веришь, что все это могло возникнуть само собой?

– Нет, – брякает Шломо. – Не верю! – и, вновь, не оборачиваясь, припускает, почти бегом, по набережной. – Но ведь доказывают же ученые… – говорит Шломо спиной, – что это всё как бы постепенно… Самоорганизовалось в организмы из ничего… Живое из неживого…

– Харкни, – говорю, – в глаза ученым. – В те самые их глаза, про которые даже маньяк Дарвин признавался, что если кто-то скажет, что этот сложнейший оптический механизм мог возникнуть сам собой в результате эволюции – будет абсолютным идиотом. Более упертых остолобов с узким кругозором, чем ученые, честно говоря, я в жизни не видела! «Ура! Я исследовал механизм дефекации у глистов! Значит – Бога нет! А я – гений!» Вот тебе типичная парадигма мира у ученых-материалистов! Я уж даже не буду дразнить тебя сейчас, Шломо, бесконечно сложным жгутиковым пропеллером в простейших клетках, без которых они существовать не могут! Скажи мне вот просто основываясь на своей, богозданной еврейской логике: ты веришь в то, что твоя еврейская мама, чуть не убитая в Освенциме, произошла от обезьяны? Что у твоего пра-пра-пра-дедушки просто заблаговременно отвалился хвост?

– Нет! – внезапно хохочет Шломо и оборачивается. – Евреи, конечно же, ни от каких обезьян не произошли! Но вот все остальные народы – вполне допускаю!

– Ах ты сволочь, – говорю, ласково. – Мн кажется, что существование Бога – это не вопрос «веры» – это вопрос очевидности: человек, не способный из несократимой сложности мироздания вывести факт существования Бога – это просто либо очень недалекий, глупый, отзомбированный массовой богоборческой пропагандой человек с несамостоятельными мозгами – либо сознательный обманщик и богоборец. Одно из двух. Мне кажется, что у подавляющего большинства людей нет проблемы с тем, чтобы верить, знать, понимать, чувствовать, что Бог есть – что иначе вся эта несократимая сложность видимого мира не могла возникнуть. Но дальше начинаются проблемы – которые ты сам же только что и назвал, Шломо! Проблемы у нормального, честного, думающего человека возникают не с тем, чтобы «верить» в Бога, а с тем, чтобы верить, что Бог – благ. Вот на это действительно нужно мужество – и в этой-то точке и начинается настоящий мучительный поиск. Не оскорблять Бога подозрениями Его в двойной игре. Верить в то, что Бог не творил всей мерзости и зла, которые мы видим на земле; что Бог не желает всей этой мерзости; что зло – это не Божья воля.

– Как же это?! – ликует Шломо. – А чья ж, интересно?! Если Бог – как идея, придуманная людьми, – всевластен и всемогущ?! Чья ж это тогда еще, если не Бога, воля – допускать весь этот кошмар – убийства, насилия?! В Торе сказано, что Бог источник и добра, и зла!

– Ой, вот только не надо, – говорю, – Шломо, пошлейше сейчас обыгрывать эту цитату Исайи и прикидываться, что ты не знаешь, что это он сказал в полемике с Киром, чтобы отвадить того от многобожья и поклонения идолам: идея Исайи совсем не в том, что Бог творит зло – это было бы богохульством даже для того слаборазвитого в теологическом смысле времени – а в том, что Бог – Единственный! Как ты можешь даже вообще упоминать об этом в такой богохульской перекрученной сатанинской трактовке?! Ты ведь прекрасно, наверняка, помнишь, что Исайя тут же невдалеке говорит: «Горе тем, которые зло называют добром, и добро – злом, тьму почитают светом, и свет – тьмою, горькое почитают сладким, и сладкое горьким!» Это же полное опровержение вульгарной богохульской трактовки! Христос, кстати, произнес несколько почти математических алгоритмов, которые доказывают, что в Боге нет какой-либо дурной раздвоенности. Христос сказал: «князь мира сего (то есть сатана) не имеет во Мне ничего». И одновременно сказал: «Я и Отец Мой небесный – Одно». Этот алгоритм четко доказывает, что в Боге нет ничего от сатаны, Бог не изобретал зла. То есть никакого раздвоения личности у Бога на «бога и сатану» не существует – это сатанинская клевета. Христос говорит: «Никакое царство, разделившееся внутри себя, не устоит». Значит, никакого разделения внутри Бога на «доброго бога и злого бога» не существует. Бог не изобретал зло. И одновременно Христос говорит, что Его Небесный Отец – сильнее всех. То есть Бог при желании мог бы в секунду прихлопнуть всю падшую вселенную! Но это значило бы «погубить» – а Бог хочет спасти! И причем спасти свободных личностей, свободные души, свобода которым дарована Богом. Нам очень трудно все это осмыслить – именно потому что мы все – падшие духовные калеки, и духовные глаза наши зашорены мелким падшим земным миром – поэтому просто надо доверять Богу и верить Христу на слово, что это так. Христос, – когда на Него клевещут, что, якобы, Он изгоняет бесов сатанинской же силой, – совершенно четко говорит: «Как может сатана изгонять сатану? Если царство разделится само в себе, то не может устоять. Если дом разделится сам в себе, то не может устоять; или как может кто войти в дом сильного и расхитить вещи его, если прежде не свяжет сильного? и тогда расхитить дом его. И если сатана восстал на самого себя и разделился, не может устоять, но пришел его конец. Если же Я Духом Божиим изгоняю бесов, то, конечно, достигло до вас Царствие Божие». Этот Христов алгоритм, эти Христовы фразы тоже полностью исключают какую-либо двойную игру Бога, какое-либо «партнерство» Бога с сатаной, какое-либо «разделение» внутри Бога на добрую и злую половины (потому что тогда бы, по алгоритму Христа, и Бог бы не «устоял», рухнул, разделившись в себе, и Царство Божие бы погибло), и полностью исключает любую шизофрению в голове Бога – когда бы Бог, как утверждают клеветники, в какие-то моменты творил добро, а в какие-то – зло, а потом сам же себя кусал бы за хвост, как сумасшедший, и «изгонял». Все эти же фразы Христа исключают и какой-либо компромисс Бога с сатаной, исключают наличие чего-либо злого в Боге.

Шломо – задиристо – вопит:

– Да?! А кто же тогда придумал зло?!

Я говорю:

– Угадай!

Шломо говорит:

– Я не верю! Я отказываюсь верить во все эти россказни богословов про падших ангелов, про сатану, про грехопадение человека, про падший мир! Всё это слишком сложно! Вообще – всё это какой-то кошмар! У моей матери и у моего отца убили все их семьи в Освенциме! Мой отец сошел с ума от горя, и до конца жизни страдал маниакально-депрессивным синдромом. Где был Бог, если Бог есть?! Вся жизнь какой-то кошмар! От которого никуда не сбежишь! Почему Бог не убьет сатану немедленно же!

– Без тех аксиом, которые ты назвал сейчас россказнями и «слишком сложными», извини, – говорю, – Шломо, понять этот мир невозможно – более того – без знания и понимания этих аксиом мир выглядит действительно бессмысленной сатанинской игрушкой, в которой закон – зло, смерть, страдание. Человек может и даже обязан (если этот человек не идиот) из наблюдений за окружающим миром вывести логически и интуитивно наличие мира невидимого, невидимых сил, сотворивших этот видимый мир. Но человек, как ни наблюдай он за природой, никоим образом не может вывести логически того факта, что Бог – добр. Зримый земной мир никоим образом не говорит нам о существовании Добра, Божественного Добра. Ведь природа – зла. В ней царят похоть, жестокость и смерть. Невозможно характер Бога вывести из окружающего падшего мира. Апостол Иоанн говорит: «мир лежит во зле». Заметь: Иоанн не говорит: мир, мол, немножко подпорчен, чуток так изуродован. Иоанн произносит глобальный приговор: мир целиком лежит во зле! Знание того, что Бог – добр – это вопрос только откровения – а не наблюдения. Никакое наблюдение за падшим внешним зверским миром не позволит тебе убедиться в том, что Бог – добр, – потому что в падшем, взятом сатаной в плен, земном мире, справедливости не существует. Здесь царит зло. На земле нет никакой «гармонии» – не слушай добродушненьких одурманенных идиотов. Здесь война! На земле идет ежесекундная война за души людей. И мужество и храбрость нужны именно на это: поверить Богу в Его откровении, что Бог – добр, довериться Богу всем сердцем – и встать на сторону Бога. Какие бы сложности или страдания это ни принесло тебе в этом падшем мире. Не случайно ведь любимый ученик Христа, апостол Иоанн, в начале своего первого послания возвещает всем, что «Бог есть свет, и нет в Нем никакой тьмы»! Иоанн называет именно эту кратенькую и простую формулу «Благой Вестью», то есть Евангелием, которое он лично слышал от Господа Иисуса Христа. В каком-то смысле – именно эта фраза – вершина всего Нового Завета. И это прямое ниспровержение богохульников, по сатанинскому наущению клевещущих, что Бог – источник зла. Нет, это вранье. Как точно сказал Христос: «сатана – лжец и отец лжи, и когда говорит ложь – говорит свое». Бог есть свет, и нет в Боге никакой тьмы. На этом точка. Вот именно в это надо «верить» – вот именно для этого нужно волевое усилие веры: мы не знаем всех подробностей катастрофы, которая произошла во вселенной; мы знаем только короткие символы и намеки; мы не знаем, как и почему появилось зло; мы знаем только со слов Христа, что «сатана первым не устоял»; мы не знаем больше никаких подробностей – но мы верим Богу на слово: что зло – не от Бога.

– Но почему Бог, – орет Шломо, – если Бог действительно есть, и если Бог действительно благ, не убьет сатану немедленно же, я спрашиваю?!

– Подозреваю, – говорю, – что Бог, на самом-то деле, этим и занят: убивает сатану. Только делает это Бог Своими, Божественными методами. А не нашими, падшими, людскими. Я думаю, что каждая секундасуществования этого страшного падшего мира – это новая строчка в вечном смертном приговоре, который Бог выносит сатане. Это же ведь приговор сатане и его слугам не на десять лет тюрьмы, и даже не на семьдесят людских лет – а смертный приговор на вечность – ты только вдумайся в это! Я вообще сильно подозреваю, что во всем этом есть что-то от вирусологии: Бог как бы в Вечности набирает противоядия против зла, антивирусы для душ людей. Знаешь, по принципу: если впредь кто-то будет спрашивать на небе у Бога, почему нельзя делать того-то и того-то – Бог предъявит вопрошающему соответствующий чудовищный мультимедийный файл земной истории – и когда вопрошающий, посмотрев и как бы прожив заново все это, содрогнется от ужаса, – Бог грустно скажет: «Вот потому-то и нельзя…» Я понимаю, что любые людские падшие слова будут варварски звучать – но все-таки попробую передать свое интуитивное ощущение: попустив случиться всей этой чудовищной внешней земной истории, замешанной на крови, зависти, похоти и сатанинской гордыне, Бог, будучи благ, как бы дает сатане выговориться: четко установив сроки всего этого кошмара. По истечении которых Бог скажет сатане: «Выговорился? Всё сказал? Всё попытался мне доказать, что хотел, в своей злой гордыне? А вот теперь – сдохни в аду, за всё зло, которое ты Моим людям, детям Моим, причинил. И за каждую убитую Божью Коровку!»

– Но люди-то почему невинные должны страдать из-за всех этих космических экспериментов?! – орет Шломо – вертит в руках пальто, шевыряется, пыхтит – и наконец достает из кармана белый платочек, отирает лицо от пота. – Хорошо: мы – грешники! Допустим! Предположим! Предположим, что мы заслужили страдания своими грехами. Но невинные дети?! Это же каким жестоким должен быть Бог – чтобы допускать страдания невинных детей! Почему Бог не прекращает хотя бы страдания детей – немедленно же! Своей Божьей властью! Нет, или Бога нет – или Бог злой, как сатана – раз Бог позволяет сатане мучать и убивать детей!

– Шломо… – говорю. – Бог на земле – в оппозиции! Мир – это сопротивляющаяся Богу субстанция. Христос прямо называет сатану «князем мира сего». Во всех Евангелиях словосочетание «мир сей» Христос использует только в ругательном значении. Христос противопоставляет Бога миру сему. Бог – не диктатор и не суверен здесь, в падшем, добровольно отпавшем от Бога мире. Грубым, опять же, переведенным на человеческое несовершенство, языком говоря: Бог – по своей природе – это не Сталин, и не Ленин, и не Гитлер – а скорее Лех Валенса. Бог – это не тупой злобный диктатор-узурпатор, затыкающий рты оппонентам! В условиях земной диктатуры зла – Бог наоборот выступает как дерзкий бунтарь, как оппозиционер-нелегал, верящий в ненасильственные, но жесткие методы сопротивления злу, верящий в свободу, верящий в способность людей изменяться к лучшему под действием Святого Духа, поднимающий самих же людей на бунт против зла. Задавать такой вопрос, как задаешь ты – предъявлять Богу счет за страдания невинных детей в земном падшем мире в настоящий момент – это, как, примерно, перенесясь на машине времени в какой-нибудь 1982-й год, с пеной у рта начать требовать от Леха Валенсы ответа, почему он немедленно не прекратит военное положение в Польше и физическое уничтожение невинных людей просоветскими спецслужбами! Этот мир убил Бога! Этот мир убил Божьего Сына! Убил самого чистого и Единственного Безгрешного Человека – Богочеловека, Мессию, Иисуса Христа – который явил нам Собой образ невидимого Бога. Бог плачет и рыдает каждую секунду от того, что мир, в его сегодняшнем состоянии, всё еще существует – точно так же, как рыдал Христос над гробом Лазаря – потому что Бог, в отличие от нас с тобой, Шломо, не умеет закрываться от чужой боли – и плачет каждую секунду, видя всё зло и страдания, происходящие в земном мире. Большинство людей, и даже огромная омирщвлённая часть церкви, позволившая себя коррумпировать миру, просто-напросто не решаются, не имеют смелости даже честно себе признаться, насколько падш этот падший мир, который мы вокруг себя видим, и к диктатуре падших законов которого мы уже настолько привыкли, что почти не замечаем их уродливости и чуть ли не считаем их естественными! Любимый ученик Христа, Иоанн, прямо и четко, как заповедь, говорит: «Не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Божией. Ибо всё, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская, не есть от Бога, но от мира сего». Если всё, Иоанном перечисленное – похоть плоти, похоть очей и гордость – а ведь это на самом-то деле составляет действительно 99,999 % мирской земной жизни – если вся эта суть земной жизни не от Бога, то от кого, Шломо? Нетрудно догадаться – если Христос неоднократно, прямо и откровенно называет «князем мира сего» сатану.

– Нет, подожди-подожди! – пыхтит Шломо, стягивая шляпу. – Тогда получается, что этот злой земной мир сотворил не Бог, а сатана?! Но почему тогда вообще Бог позволил сатане на что-либо влиять во вселенной?!

– Я думаю, что точнее всего говорить о том, что сатана украл этот мир у Бога.

– Нет, что значит «украл»?! – раздувает щеки Шломо. – Что значит «украл»?! Мир – это же не бриллиантовое колье, которое можно спрятать в кармане!

Я говорю:

– Мне кажется, что ближе всего – метафора ворованной палёной компьютерной программы. Мир – это сворованная сатаной у Бога, нелицензионная, поломанная сатаной, изувеченная сатаной компьютерная программа, в которой всё еще остаются некоторые проблески Божьего добра и Божьего Гения – но в основном программа испорчена сатаной, вся насквозь заражена сатанинскими вирусами и перепрограммирована сатаной до неузнаваемости. Подлинник – бессмертен, вечен и нетленен, а ворованная копия, подделка – смертна, подвержена разложению и тлению и извращена. И самая большая из клевет сатаны – это попытка внушить людям, что ворованная изломанная извращенная копия – это и есть оригинал – и заставить людей действовать по извращенным законам этой ворованной копии. Вот представь себе, – говорю, – что сатана как бы своровал мир у Бога из божественной компьютерной лаборатории, где все существовало в идеальном мире, в идеальном, Божьем измерении!

– Нет уж, позволь! – кричит Шломо, опять затормозив, развернувшись – и апеллируя, вытянутой шляпой, почему-то к куполу опять Сэйнт Пола. – Нет уж, позволь! Бог же, как написано в начале Торы, то есть и в начале вашего Ветхого Завета тоже, – сотворив мир, увидел и сказал, что «это хорошо»! То есть Бог сказал про этот мир, что это хорошо?!

Я говорю (несколько более эмоционально, чем мне хотелось бы!):

– Шломо, ты только сейчас сам стонал и констатировал, что мир ужасен. Если такую очевидную вещь понимаешь даже ты, со всеми своими человеческими грехами – то какое ты имеешь право считать Бога монстром, который этого очевидного факта может не понимать?! Ну надо же хоть немножко иметь совесть и хоть немножко уважать Бога! Я, видишь ли, исхожу из простого алгоритма: мой Бог не может быть хуже меня. Если даже я, грешная и убогая, понимаю, что убийства – в том числе и убийства животных, пожирания одних другими, похоть, смерть и разложение – это плохо – то уж кольми паче Бог это понимает! Шломо, вспомни всех величайших мыслителей мира, всех лучших вдохновеннейших теологов – чем они были заняты на протяжении всей человеческой цивилизации?! Пытались найти «оправдание» Богу за весь гнусный отвратительный кошмар, который заложен в самую сущность окружающего нас видимого мира! Иустин Попович очень точно определяет таких мыслящих людей: «мученики мысли»!

– Помню-помню! – кричит Шломо. – Читал-читал! Ну и что?! Мученики! Да, мученики! Но Бог, позволяющий существовать злу, от этого лучше не выглядит!

– Шломо! – говорю (подумав было о том, что лучше бы вести этот спор хладнокровно – но потом вдруг содрогнувшись от рептильей этимологии словца: «хладно – кровно» – и решив уж спорить как есть – жарко ормя оря на Шлому), – Шломо! – кричу. – Так если все лучшие мыслящие люди человечества видели неоспоримо, что мир ужасен – то почему ты настолько не уважаешь Бога, что можешь подозревать, что Бог, которй по определению – Добро – может быть хуже них и этого очевидного факта не видеть?!

– Но почему! – орет на меня Шломо. – Почему тогда всё это зло существует?! Почему Бог не уничтожит зло немедленно же, если Бог благ?! А если Бог мог сказать про такой мир, что это «хорошо» – то это злой Бог!

– Смешно: я себе сейчас на секундочку представила, – говорю, – твою, Шломо, встречу после смерти на небесах со Христом – когда ты набросишься на Него вот с такими же вот криками: «Господи! Но ведь земной мир же ужасен!» А Христос тебе ответит: «А я вам о чем талдычил три с половиной года?! Конечно ужасен! Наконец-то! Дошло!» Думаю, Шломо, что Бог мог сказать «хорошо» только про ту, идеальную компьютерную программу мира, которая существовала в небесной Божественной лаборатории. А конечно же не про ворованную, изувеченную сатаной до неузнаваемости копию, которую мы видим вокруг себя сейчас.

– Нет, что значит «ворованную»! – орет Шломо. – Если бы у Билла Гейтса украл кто-нибудь прекрасную компьютерную программу, направленную на благотворительность – и переделал бы эту программу под порнуху и садистские сайты, Билл Гейтс подал бы на мерзавцев в суд и их арестовали бы и заключили в тюрьму!

– Думаю, Бог что-то подобное и делает, Шломо, на самом-то деле – только Божественными методами – чтобы потом больше никогда и никому неповадно было склоняться к греху – и чтобы никто про Бога не мог сказать, что Бог просто как диктатор заткнул злу рот и уничтожил падших ангелов и злых людей: Бог попускает всему этому кошмару временно существовать, чтобы потом (когда Бог заключит сатану, и всех злых ангелов, и всех сатанинских людей в ад) ни у кого больше в Вечности не было соблазна пойти по пути зла – чтобы у зла больше не было псевдо-привлекательного соблазнительного ореола чего-то «сладкого», чтобы все видели наглядно, почему зло и нечистота никогда и ни в каких условиях, и ни при каких обстоятельствах ничем добрым не заканчиваются.

– Но люди-то невинные – опять же тебя спрашиваю, – кричит Шломо, – люди-то невинные за что страдают?!

– А вот представь себе, что Божья, идеальная компьютерная программа мира была создана специально под идеального же пользователя – Адама, идеального человека, который был совсем другим, чем мы – его плоть была другой – небесной, безгрешной, не зараженной сатанинскими страстями и похотью. И представь, что Бог даровал Адаму права супер-пользователя – с правом менять всю структуру программы. То есть программа сама как бы меняется – если меняется Адам. Адам создан Богом бессмертным. В Адаме нет зла. Но у Адама есть дарованный Богом выбор: послушаться Бога на слово и не прикасаться ни к чему злому и нечистому. Или – умереть. Потому что любая нечистота и любое зло – это изгнание Бога из себя и из мира, а изгнание Бога – это смерть, потому что вне Бога и без Бога нет жизни – вне Бога и без Бога – это смерть. Адам может жить только в Боге и видя Бога – потому что Бог есть Жизнь, без Бога жизни нет. А вместо того, чтобы жить в Боге, Адам…

– Ты, что, действительно веришь во все эти сказки про яблоко?! – орет Шломо. – Ты, что, действительно хочешь предложить мне буквально, добуквенно трактовать историю сотворения мира из Торы?!

– Ну, – говорю, – у любителей буквального трактования текста Торы возникают большие проблемы, например, с фразами про космический блуд, про то, как какие-то загадочные «сыны Божии» – которые на поверку оказываются демонами, – начали совокупляться с земными женщинами, и от этого блуда народились исполины, за гнусные грехи которых якобы Бог как раз и навел потоп, чтобы всех их уничтожить. Ты помнишь, загадочную фразу про это?!

– Так это же врезка из книги Еноха! – орет Шломо. – Прекрасно помню! Мы их называем рефаимами – тех гигантов-исполинов, которые от этого блуда с демонами родились. Многие еврейские мудрецы вообще, например, считают, что именно выблядки от этого блуда совратили человечество на то, чтобы есть мясо, а до этого все были вегетарианцами, как ты! – хохочет Шломо.

– Забудь, – говорю, – Шломо, – (строго), – про исполинов и вернись в небесную лабораторию. Думаю, что вся кошмарная отвратительная трагедия, которая там произошла, Богом нам гуманно не рассказывается – иначе бы мы просто сошли с ума, если бы узнали об этом во всех подробностях! Мы бы просто минуты выжить с грузом этого кошмара не смогли! Мне кажется, что те избранники Божии, которым Бог хоть на миг открывает всю правду об этом кошмаре – и которым Бог доверяет бремя на миг взглянуть на земной мир Божьими глазами – именно они навсегда удаляются после этого от мира и живут молитвенниками-затворниками и отшельниками, не желая с земным миром иметь ничего общего, а только молясь за спасение тех душ, которые спасти можно. Бог в полной мере открывает это только тем, кто в состоянии не рехнуться после этого и выжить, выдержать груз этой страшной правды про зашкаливающую, системообразующую степень падшести падшего мира. А остальное человечество передает из поколение в поколение лишь метафорическое сказание – смысл которого ясен: Бог не творил и не задумывал мир таким, какой он есть сейчас. Это – падший мир, и падение это произошло по вине сатаны и из-за того, что совратились сатаной Адам и Ева. Представь себе, что Адам, будучи как бы супер-пользователем земного мира, обладает доступом к кнопке, которая развязывает руки силам зла! То есть, Адам и Ева изначально, в идеальном небесном мире, сотворены Богом такими, что они не могут творить зла, и в них нет ничего нечистого. У них как бы отключена функция возможности выбора зла. Но у них есть дарованная Богом полная свобода – и в том числе доступ к кнопке, которой эта возможность выбора зла как бы активизируется! Вот что, я думаю, значит «древо познания добра и зла». «Древо», заметь, тоже как-то скорее компьютерно, программистски здесь звучит. То есть древо, со всеми разветвлениями, всего того кошмара, который последовал за этим грехом – и всех тех чудовищных последствий, которые мы видим вокруг себя. Адам и Ева не поверили Богу на слово, что последствия будут самые чудовищные – нажали эту кнопку – и тем самым впустили сатану в мир, во всё творение – и в себя самих! И мир, который создавался, задумывался Богом специально для Адама, мир, который Бог как бы изначально подарил Адаму, мир, который автоматически изменяется, если изменяется Адам – этот мир тоже из-за греха Адама пал, тоже стал падшим, отпавшим от Бога, по вине Адама.

– Позволь, позволь, – вопит Шломо. – Но ведь мы ведь видим, что животные всегда пожирали друг друга, смерть и жестокость заложены в самую суть мира – а ты говоришь… Значит, Бог все-таки сотворил зло, сделал мир злым! Или Бога нет вовсе!

– Шломо! – кричу уже и сама я. – Да забудь ты – наконец уже! – об этом видимом мире, как о перво-реальности! Что за примитив! Не является этот видимый нами мир перво-реальностью! Мир, который в небесной Божьей лаборатории существовал – был совсем иным, с совершенно иными физическими даже законами! Божий мир нетленен и безгрешен по определению! А земной видимый мир – в его теперешнем состоянии – это, увы, просто продукт духовного блуда первых людей с сатаной! Видимый земной мир – это результат трагедии! Земной видимый мир в его теперешнем состоянии – это результат Божьего проклятия, последовавшего за грехопадением человека! Падший земной мир, в котором мы живем – это результат отпадения от Бога! Макарий Египетский, например… Знаешь старика Макария?

– Знаю-знаю! – орет Шломо. – Читал-читал! Ну и что?!

– Так вот Макарий, если ты помнишь, – говорю, – вообще убежден, что животный мир, в том его падшем состоянии, которое мы видим на земле, является как бы прямым слепком грехов человека, внешним, видимым, зримым выражением, материализацией внутреннего духовного грехопадения человека. А апостол Павел вообще впрямую говорит: «Вся тварь стенает и мучается доныне!» Заметь: апостол Павел не говорит, со скудоумными современными или ветхозаветными ужимками: «ах, как хорошо Бог всё устроил: лев рыкает, прося у Бога дать, кого б ему убить, чтоб пожрать – и Бог сейчас любезно ему предоставит убить и сожрать невинную антилопу, ах как славненько, как гармоничненько! Как славненько всё Бог устроил!» Никакой этой клеветнической неумной гнуси нет у апостола Павла, встретившегося с Воскресшим Христом, получившего прямое откровение от Христа! Нет! Апостол Павел наоборот вопиет: «Вся тварь стенает и мучается доныне!» И апостол ясно и четко добавляет: «тварь покорилась суете не добровольно – но по воле покорившего ее!» Кто это «покоривший»? Не Бог имеется в виду, уж точно, в этой фразе – а либо человек, либо сатана. А животные – вот кто, на самом деле, невинен – «тварь», животные! Именно животные, «тварь» – невинные жертвы! А не человек, по вине которого, из-за первогреха которого животный мир заключен в адские условия существования, и из-за которого животные попали заложниками в сатанинский мир смерти, похоти и жестокости – в этот сатанинский карцер, который апостол Павел и называет в данном контексте «суетой». Ведь все наиболее чувствительные и духовно одарённые люди во все века остро и четко чувствовали это «стенание и мучение» твари, чувствовали, что всё это ненормально – убийства и пожирание живых существ, что эти страдания и стенания твари вокруг – это атрибут именно и только падшего, попавшего в плен к сатане мира! Никто из людей, получавших прямые духовные откровения от Бога, никогда не смел по-мещански отмахнуться от реальности этих ежесекундных страданий животного мира и заявить, что это все «нормально», «гармонично», и уж тем более никто из духовно одарённых людей никогда не доходил до такого гнусного богохульства, чтобы говорить, что Бог так всё это и сделал – с сатанинским душком – и что Богу якобы это всё нравится. Говорить, что это «нормально» и «угодно Богу» – это богохульство, самое настоящее, – и отъявленнейшая сатанинская клевета на Бога! Более того – ты ведь сам по себе видишь, Шломо – именно эти страдания невинных существ, если их трактовать как «норму», являются одним из главных соблазнов, не дающих духовно ищущим людям верить в благость Бога – или и вовсе заставляющих подозревать, что Бога нет – раз такое откровенное зло происходит на земле.