Распечатки прослушек интимных переговоров и перлюстрации личной переписки. Том 2 Swann Lena

The Voice Document has been recorded

from 11:01 till 23:17 on 19^th of April 2014.

LENA SWANN – MOBILE WISDOM – SKYPE voice chat session, started at 23:17 on 19^th of April 2014.

MOBILE WISDOM: Подруга, ты просила позвонить тебя разбудить. А мобильный у тебя выключен. Ты где?

LENA SWANN: Это бессовестный, неправильный, провокационный вопрос, Анечка. Откуда я знаю. Здесь темно. И сыро.

MOBILE WISDOM: Включи видео тогда, я сама посмотрю, где ты.

LENA SWANN: Дудки. Я думаю, я ужасно выгляжу.

MOBILE WISDOM: А по сторонам оглядеться слабо? Что ты видишь, например, перед собой?

LENA SWANN: Экран лэптопа, что же еще. Ох, Аня, я же опаздываю, действительно. Как хорошо, что ты позвонила. Ты получила от меня e-mail?

MOBILE WISDOM: Нет, а что, ты мне разве что-то посылала?

LENA SWANN: Да нет, ничего, не важно. Проверь все-таки e-mail на всякий случай, может быть, дошло. Который сейчас час, я не могу понять? У меня часы в компьютере, кажется, сошли с ума, причем не в лучшую сторону! Который час?

MOBILE WISDOM: Который теперь час – это зависит от того, в каком ты часовом поясе, ты не находишь, подруга? А если ты мне не говоришь, где ты, то я не могу тебе и сказать, который у тебя час.

LENA SWANN: Хватит умничать, стервозина.

MOBILE WISDOM: Подруга, будь любезна, оглядись все-таки по сторонам и скажи мне, что ты видишь?

LENA SWANN: Пирамиды. Неужели я уже опоздала? Что же делать?!

MOBILE WISDOM: Я тебе скажу, что тебе делать: берешь лэптоп под мышку – взяла? – выходишь на ближайшую проезжую часть и машешь ручкой. Удачи.

User MOBILE WISDOM went offline at 23:21 on 19^th of April 2014.

Успеть уже нет, конечно же, никакой возможности, но я все-таки говорю водителю:

– Какой шабат?! Шабат закончился несколько часов назад!

Таксист говорит:

– А всё равно налог: за темное время суток. Платите четыреста шекелей или не поеду!

Я говорю:

– Я готова заплатить хоть пятьсот шекелей, если вы успеете за тридцать минут.

Водитель верещит, что невозможно, но набирает реактивную, авиационную скорость. Немного закладывает уши, когда начинаем подниматься в гору. Халва, криво взрезанная слоеная подсолнечная халва по обе стороны от дороги. От скорости уже забываю все тревоги: успеть, конечно же, невозможно – и именно от этой невозможности чувствую сердцем, что чем невозможнее, тем вероятнее. Вот уже и улитка, сверкающая в черной мягкой ночи огнями, закручивающаяся спиралью по разноуровневым холмам. Улитка на сизой запотевшей от ночного холодка масличной ветке. От вида которой захватывает дух. И вот уже, в темноте пережаренная маца камней городской стены с кивающими маками – и пролом узеньких Яффских ворот.

Минуты две-три все-таки осталось в запасе, я должна успеть. Бросаюсь к David Street – и в ужасе вижу запруду, устроенную полицией: какой-то светский клобук пожаловал, никого не пропускают! Бросаюсь направо, в армянский квартал, чтобы оббежать, в квадратурного круголя, тайными, партизанскими, давно родными (и, к счастью, давно известными наощупь до камушка – потому что иначе бы не нашла сейчас в темноте), лабиринтами-проулками. Бегом, вслепую, с городской стеной поводырем на правом плече. В пустынном очень узком, тесном каменном городе с некоторым изумлением и отстраненным гулким эхо слышу грохот своих же сандалей по отшлифованным камням. Налево, я прекрасно помню, что главное успеть с разбега нырнуть налево в Сэйнт-Джеймс к Арарату перед аркой, распихивая каменные стены ладонями – иначе никакого ковчега не будет, главное не пытаться разбирать семантически всех этих бессмысленно звучащих памятных фенечек, а доверить тактильной памяти. Зубы каменной городской стены в непонятной злобе вгрызаются в кобальтовый прозрачный янтарь, в который превратилось небо. Сколько осталось? Минута? Успею? Чувствую себя немножко как внутри какой-то компьютерной игры, стремительно приближающейся к завершению. На крупных камнях низеньких домов – ледяная изморось, камни дышат холодом, холодно, жутко холодно ночью в этом городе. Я только сейчас понимаю, что на самом-то деле побаиваюсь этого города, что он страшен, что вот сейчас, ночью, он показывает мне на секунду страшное свое лицо, в этом городе нельзя жить – здесь все наэлектризовано, здесь зашкаливает, как будто тебя включили в розетку, в какую-то неземную супернапряженную сеть, раз вкусив напряженья которой, ты больше никогда не можешь жить обычной земной жизнью, здесь нельзя просто жить мещанской жизнью, здесь вообще нельзя жить – сюда можно только прийти совсем ненадолго и умереть. Или воскреснуть. Но размышлять об этом сейчас уже поздно – потому что мне надо успеть, а поэтому надо бежать, а я как раз в той развилке самых узких проулков в мире, где я путаюсь иногда даже днем, а бежать все равно надо Дальше – пинг-понгом эха от стен – главное чтобы меня не забило от скорости в одну из отверстых луз из дерева, в дверцу в камне, в пол-роста, для тайного выплеска полночных армянских помоев полов. Двойным отскоком от борта на повороте по центру – и дальше – уже легко – по центральному стоку, аки по суху, под критическим склоном скоком по валунам, следя уже только за тем, чтоб не смыло от скорости и скользкости камней кубарем через голову. Еврейский квартал. Еще поворот – рывок – в объятья к Давиду Бар Леваву, живому, мертвому, нет, все-таки живому – вот здесь, на углу, у Кардо, где была когда-то, земную вечность назад, его антикварная лавка – и дрожит, звенит на ветру чечетка подсохших пальцев пальм – у самого сердца! Теперь по прямой. Узкая, но все-таки забивающая собой весь переулок чистящая машина. Водитель тормозит и дает мне протиснуться с боку. Границу кварталов узнаю по запаху, по свирбенью в носу. Завороток пути. Базар Муристан. Мало, что есть страшнее на свете, чем пустынный базар Муристан ночью. Звон пяти осушенных бутылок, вздернутых, как поводырь для слепых, на леске смотровой крыши закрытого, запертого ресторана. Пасти лавок задвинуты ржавыми железными масками. Здесь главное не увязнуть в пейзаже. Здесь главное вовремя нащупать лаз в сужающейся бегом булыганной кладке низеньких домов – и вот уже я в защищенном высокими каменными стенами большом квадратном дворе Храма – проверяю, как всегда, идиотка, взглядом, не сдвинул ли никто недвижимость – двухсотлетнюю истлевшую кедровую пятиступенчатую лестницу снаружи от вылаза из узкого высокого стрельчатого окна на древнем втором этаже? Дрожа от холода и бега, бросаюсь к каменному крыльцу – и, странным образом, музыкальный строй звуков изнутри Храма говорит мне, что я не опоздала: этот особый лад рыдающе-ликующих греческих напевов – за которыми явственно чувствуется прямая эстафета от подслушанных греками у входа в пещеру воплей, песен, рыданий и ликований укрывшегося на островах от репрессий еврейского апостола. Я сажусь на каменный порожек у правой распахнутой створки двери: здесь удивительно хорошо, свет и тепло из Храма уже обнимают авансом; но странно – я так бежала – а теперь вот, поняв, что минутка еще есть, медлю, не решаюсь войти, борюсь с ощущением, что что-то еще должна доделать здесь снаружи… Чертог вижду украшенный, и одежды не имам да вниду в оный. Я выкладываю любимую красную беспроводную мышь от лэптопа на плиту порожка Храма, отшлифованную слезами и коленями молящихся, наколотую ударами посохов кавасов – и включаю лэптоп. Почему у меня смешное ощущение, что ты до сих пор всё еще меня слышишь? Где, где может быть жучок, прослушка? Я нахожу выключенный мобильный и на всякий случай еще и разламываю его, выдергиваю змеевик сим-карты: ну, и где твое жало? Все разговоры с тобой, встречи, разборки – всё это кажется сейчас уже почти не существующим – как великопостные сны, в которых всегда борьба, – и проснувшись после которых я всегда чувствую себя как будто вернулась с войны – и не могу надивиться, что ничего больше нет страшного. Лэптоп? Неужели же ты все-таки исхитрился внедрить жучок-маячок в мой новый компьютер? Знаешь, я, пожалуй, оставлю лэптоп здесь, на пороге, снаружи. Но перед этим надо успеть раздать все компьютерные долги: нажать в ICQ и скайпе «ignore user» напротив твоего секретного ника – раз уж произнесение мною в твой адрес «Abrenuntiо» покажется тебе чересчур старомодным, непонятным, и несоразмерным с твоими убористыми масштабцами.

Грозно-приветливый грек с двумя бумажными стаканчиками чая, завидев, что я сижу дрожу на порожке, присаживается рядом и протягивает мне горячий, горячейший чай:

– Я брату купил, – говорит грек на английском, – а не могу его найти нигде, договорились во дворе встретиться, а он в Храме наверное уже… – снимает с себя черную мягкую куртку и накрывает меня.

Чаю, чаю, безусловно чаю!

Я говорю:

– Который сейчас час? У меня странное чувство, что я должна была опоздать, но почему-то не опоздала, я ничего не могу понять, уже должно же, вроде, быть уже заполночь, почему еще не…

Грек хитро улыбается, как продавец минут на базаре, делающий щедрую скидку:

– Вы забыли?! Внутри Храма же – другое время действует! Внутри Храма – всегда на час меньше, чем здесь, снаружи, за порогом! Идеально для тех, кто опаздывает! – смеется, встает, забыв и свой чай тоже, и входит внутрь Храма, на порожке затормозив и взглянув на почивающую на каменной плите мою ярко-красную компьютерную мышку.

– Ladybug! – говорит грек, указав на нее пальцем.

Я смеюсь тоже – потому что это то самое сравнение, которые мне всегда приходит в голову, когда я на нее смотрю. Красная, с черными точками.

Я говорю:

– А как будет «Ladybug» на греческом?

Грек смеется еще более хитро – как будто я остроумно пошутила – хотя теперь я не могу понять, в чем цимес шутки.

Грек говорит:

– Заходите внутрь скорее, чего вы здесь на порожке медлите?

Я зайду, безусловно зайду, веселыми ногами, ровно через минуту. Чуть-чуть глотнуть чаю, после всех этих дней. Хотя, вероятно, выпить чаю нынче так и не получится… Да сколько его и осталось-то – сегодняшнего дня?! Всего ничего! Уже же почти завтра!

Ах, да – я забыла! Надо отправить по и-мэйлу еще один файл – адресат давно уже ждет! Сейчас, сейчас, быстро отправлю и зайду, бросив лэптоп – как отживший свое, упразднившийся, ненужный больше для коммуникаций, чересчур земной носитель информации, – снаружи на пороге.

Что я надеюсь услышать за этой открытой, лучащейся теплым светом, дверью, когда войду внутрь? На самом-то деле, надеюсь я услышать, на арамейском, с мягким галилейским акцентом, что-нибудь вроде:

The Voice Document has been recorded

from 23.23 till 23.59 on 19^th of April 2014.

The e-mail has been sent from lenaswann@hotmail.com to gadi_zabari@hotmail.co.il at 00:00 am on 20^th of April 2014.

Дорогой Гади,

извини, что так долго всё не могла расшифровать запись нашего с тобой разговора: всё это время он в прямом смысле болтался у меня на шее, в том смешном кругленьком мажентовом mp-3 плэйере, который тебе так понравился!

Гади Цабари: – Ты спрашивала про фотографии. Вон, посмотри, на стене висит – вся наша тогдашняя олимпийская команда… Сейчас покажу, кто из них… Вот – это Моше Вайнберг: мертв. Раз. Смотри: два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять… И этот. И вот он еще. Все мертвы. Одиннадцать. А это – я. Видишь? Как всегда меня самым последним ставят, запихивают в самый задний ряд.

Я: – Ты знал их всех лично?

Гади Цабари: – Конечно знал: мы все тренировались здесь, в Тель-Авиве, в одном и том же зале. Но что значит «знал»? Как я могу сказать, что я их «знал»? Мы ведь не были в прямом смысле командой. Мы были самостоятельные спортсмены. Каждый отдавал себе отчет, что судьба свела нас на несколько дней всего. На тех олимпийских играх. И что мы обязаны думать прежде всего о своем результате. И что как только мы уедем оттуда – мы снова станем такими же разными людьми, с разной судьбой. Которая другому не известна. Так что, что значит «знал»? Максимум, что я вообще могу – это назвать каждого из них по имени…

Я: – Ну попробуй найди еще фотографий!

Гади Цабари: – Видишь – у меня даже в доме ничего невозможно найти. У нас не принято развешивать, как у вас, в России, на видном месте свои вымпелы, награды и регалии. Израильский стиль – все это попрятать. Я даже не знаю, где мои медали – где-то в кладовках зарыто. У меня даже и этой-то фотографии не было. Они мне даже этой-то фотографии не дали! Пришлось выкрасть – в Институте спорта… Украл, украл, сам, собственноручно, не смейся… Под стекло – и повесил на стену. Сейчас, подожди, попробую выкопать для тебя старый альбом… Может, еще какие-то снимки… Ага! Вот он… Нашел… Видишь: отлично – альбом у меня оказался в тумбочке с засоленными оливами… Оливы я тоже сам делаю! Попробуй-ка вот из этой банки. Хоть это-то тебе есть можно? Хоть на это-то у тебя нет аллергии?! Да, видишь – тут еще у меня и стикеры, лэйблы для бутылок вина из моего виноградника в Ашдоде – Каберне Совиньон и Мерло – у меня же куча заказов, представляешь! Видишь, я отпечатал свой фирменный знак для винных лэйблов на заказ – и попросил на каждом, где год урожая, проставить внизу только цифру «2…» – в смысле: «Две тысячи такой-то год» – а дальше – сказал им оставить свободное место – чтоб самому год от руки вписывать…

Вот, вот, еще снимки, ты просила…

Видишь: это я стою со своими глухонемыми учениками… Смотри – я возле них каждую минуту, чтобы они не сделали неправильного движения, и не ранили один другого. Они ведь не слышат, если другому больно. Видишь, я физически им всю технику показываю, так как я не могу с ними разговаривать.

Я: – Слушай, Гади, а как тебя вообще угораздило начать заниматься с глухонемыми? Когда тебе в первый раз пришла в голову мысль учить их борьбе?

Гади Цабари: – После Мюнхена.

Я: – Из-за чего?

Гади Цабари: – Я встретил там, на олимпиаде, глухонемого спортсмена. Был канадец один, ему было 28 лет. Так вот он был не просто глухонемой, но еще и слепой. Представь себе: не слышит, не видит, и не говорит. И приехал на олимпиаду бороться.

Я: – Греко-римская борьба?

Гади Цабари: – Нет, фристайл.

Я: – И неужели ты сражался с ним?

Гади Цабари: – Нет, я с ним только познакомился.

Я: – Как же ты понимал его? Как ты говорил с ним?

Гади Цабари: – Он приехал туда с сестрой. Так вот эта сестра все время держала его руку в своей руке – она с ним говорила. Вот так – руками. И так я с ним через нее объяснялся, он всё понимал.

Я: – И что – ты хочешь сказать, что у него там состоялся бой с кем-то?!

Гади Цабари: – У него было пять соревнований, представь! Три он проиграл – но два он выиграл! А сначала его вообще не хотели принимать на олимпиаду. Ему не хотели давать возможность участвовать в соревнованиях. Но его семья подала апелляцию – и выиграла. И тогда организаторы сказали, что сделают особые законы для него. Специальные. Например, что когда судья держит его вот тут за плечо: значит, ему нужно остановиться. Он ведь не слышит, когда ему свистят.

Я: – Так ты знал эти его коды, азбуку?

Гади Цабари: – Никаких особенных кодов не было. Всё просто. Просто чтобы начать соревнование его противник должен был положить ему свою ладонь на ладонь – дать ему одну кисть в другую: вот так. Потому что, чтобы начать сражаться, он должен был как минимум схватить какой-нибудь палец противника. Потому что если тот отойдет – то он его – элементарно – не найдет. Поэтому он сразу должен был схватить того, против кого боролся, за руки. Иначе он ведь не может бороться, не глядя! Иначе ведь тот может сильно ранить его.

В Рамат-a-Шароне есть большой зал для легкой атлетики. Вернувшись, тогда, в 1972-м, с олимпиады, я открыл там группы. У меня там было тридцать ребят. С каждым я работал один на один. Я сам покупал им медали, дипломы – и тренировал, и судил, и награждал. Я свихнулся на этом! Каждый у меня был чемпион!

Кроме того – я увидел в газете объявление: ищут воспитателя, который будет заниматься со сложными, отсталыми детьми. Я подумал: «Как они могут решить про ребенка, которому пять лет, что из него ничего не выйдет в двадцать лет?» И я пошел в муниципалитет, и сказал: как вы можете говорить, что такие дети – ««отсталые»? Я могу их выучить! Мне сказали: у тебя ничего не получится. Поэтому я сам, на свои деньги, купил матрас, мат, громадный, и сказал: «Если будут дети, которые захотят заниматься – тогда вы заплатите мне за матрас – а не за работу. А если нет – тогда это мои личные расходы». И они сказали: детей не будет. Но дали объявление. И на завтра было так много детей, что они едва помещались на матрасе. Я решил не воспитывать детей, и не говорить детям, что им делать – потому что я ведь не педагог. Я просто позволил им играть на этом матрасе. Их было так много – но я не хотел сказать кому-то: уходи, ты не достаточно хорош для этого вида спорта. А ведь показатель элементарный: если ты слишком много лежишь на матрасе – значит ты слабый, значит, я должен тебя выгнать, это понятно. Но я не хотел так. Это бы было слишком просто. А я хотел быть с ними. Я сказал им: если ты больше десяти минут лежишь на матрасе – ты вылетаешь. Но в действительности – я скажу тебе, что я делал: я не смотрел! Как только я видел, что кто-то лежит на матрасе, я моментально отворачивался – чтобы не видеть этого, чтобы не сказать ему: «Уходи». Я решил, что, если это несколько раз случится с ним – то он сам должен решить, есть ли у него силы продолжать, или он сдается, решив, что совершенствоваться – это не для него. Что он и остается таким, как он есть.

Смотри, вот еще фотографию нашел: это я, на дискотеке. В 1969-м году. Или в 70-м… или в 71-м… Молодой, да? В двадцать четыре года у меня была куча денег от трех квартир, которые я сдавал. И я открыл дискотеки. Я пригласил туда всех самых лучших израильских певцов. У меня там был и Бени Амдурский (ты, конечно, не знаешь, он уже умер, но очень известный в свое время!), и Исраэль Гурион, и Яэль Кетэр. Я звал самых модных. Дискотеки были в японском стиле, более интимные, мягкие. Но – в Джесси Коэн: это был самый бандитский район, какой ты только можешь себе вообразить. Вокруг – тяжелые наркотики, ЛСД, рэкет, убийства. Всё как в боевике. Как раз в то время мафия сожгла в Тель-Авиве две дискотеки: Тиффани и Инн-бар. И меня они, разумеется, тоже пытались поставить под «крышу». И каждый день, каждую ночь, мне приходилось драться против них. Физически драться. Я должен был быть физически сильным, чтобы держать там дискотеку, чтобы спасти свой бизнес. Спал всего по три-четыре часа в день… Впрочем, честно говоря, спал я так всю жизнь…

А перед олимпиадой у меня был еще и свой бизнес в издательской области. Я был линотипистом. Для всех газет: Маарив, Аарец, и большинства остальных. Я сам себе был фирма. Я не хотел получать зарплату ни от кого, я не хотел принадлежать к какому-нибудь издательству, хотел оставаться свободным. Я работал по ночам, чтобы заниматься спортом днем. Я все делал на свои деньги, меня никто не поддерживал.

Пять лет у меня не было тренера, никто меня не готовил. Я сам тренировал себя, сам был себе тренером. Тренировался весь день, вставал в пять утра, плавал пятьдесят дорожек, бегал пятьдесят километров.

Я: – Тоже здесь, в Тель-Авиве?

Гади Цабари: – Да, я здесь всю жизнь. И вот, я сам тренировался, без чьей бы то помощи, пять лет, с 1967-го по 1972-й год. И работал по ночам, всю ночь…

Ты должна понять: мне пришлось воевать за то, чтобы поехать в 1972-м в Мюнхен на ту олимпиаду. В 1967-м я организовал клуб борьбы в «Маккаби» – это спортивный клуб, при партии «Ликуд». Но тогда «Ликуд» еще не была правящей партией, а правящей была, наоборот, «Маарах» – которой принадлежал спортклуб «А’поэль»…

Я: – Не-не, подожди-подожди, я ни слова не понимаю в ваших апоэлях. Давай все еще раз и по порядку.

Гади Цабари: – Да нет же – все просто! Смотри: сначала я был в «A’поэле», но ушел оттуда, потому что они не давали там мне создать секцию моей борьбы. Я просто хотел быть тренером, заниматься своим спортом. И я ушел. Но в «А’поэле» и «Маарах» так и не смогли простить мне этого: что я как будто бы перешел в другую партию. А я стал основателем клуба борьбы в «Маккаби». Поняла?

Я: – Более-менее.

Гади Цабари: – Смотри: В 1968-м я уже должен был ехать в Мексику, на олимпийские игры. Потому что я был лучшим. Но так как в 1967-м я перешел из «А’поэля» в «Маккаби» – существует правило, что если переходишь из одного клуба в другой, то год не должен иметь соревнований за границей. И поэтому я не поехал в Мексику – и должен был штурмовать следующую олимпиаду. Пять лет я готовился, пять лет каждый день, круглый день.

А в 72-м, когда надо было ехать в Мюнхен – они меня не вписали! Представляешь! Потому что составление списков было под контролем «А’поэль». А взяли новых русских приезжих, восемнадцати-девятнадцатилетних. Несмотря на то, что я уже десять лет был самым лучшим спортсменом в стране, в своем виде спорта. Человек, который занимался составлением списков – Моше Вайнберг – меня не хотел брать. Потому что он был тренер из «А’поэля», а я – уже из «Маккаби». И когда я зашел к нему – вот он, Моше Вайнберг, смотри, вот он на снимке, я же тебе показывал! – так вот, я зашел туда к нему в офис и сказал: «Если я не поеду в Мюнхен – то никто туда не поедет, и в том числе ты. Это я тебе обещаю. Потому что ты прекрасно знаешь, что я – лучший».

И с этими словами я пошел в спортивный комитет. Сказал им, что это – политические интриги. Они сказали: ладно, тогда езжай раньше на соревнования в Румынию, борись там против олимпийского чемпиона. Победишь – поедешь в Мюнхен. Я сказал: «Хорошо. Буду бороться с кем угодно. Но только с одним условием: Моше Вайнберга со мной не посылайте. Потому что я не понимаю, почему он не вписал меня в олимпийскую делегацию. Он руководствуется не спортивными принципами, а еще чем-то. Тут какая-то вторая игра идет. Поэтому – пусть едет кто угодно, но только не он». И еще я сказал: «Он мне не нужен на ринге – я могу и сам справиться. Пусть со мной едет кто угодно: судья, или даже журналист, если вы хотите – кто угодно – но кроме Вайнберга». Только пусть Вайнберг не едет. Я пытался доказать им, что в Мюнхен, на олимпиаду, не то что «без меня» – а и никто кроме меня ехать не должен.

И поэтому – знаешь, у меня все время было глупое чувство, что я не соревноваться с кем-то должен ехать в Мюнхен, а победить того, кто должен был меня туда посылать.

Так, перед Мюнхеном, я поехал в Румынию со спортивным судьей. Судьей, кстати, из «А’поэля». Были два боя. Против румынского олимпийского чемпиона. И оба я выиграл. Я вернулся в Израиль с документами, что я победил. Так даже после этого, увидев эти документы, черным по белому, они, в этом спортивном комитете, все равно оправдывали Вайнберга, потому что он – из их партии. И говорили: «Как так? Может быть, ты там что-то подделал, в этой Румынии? Ведь Вайнберг же, по каким-то причинам, не хотел тебя посылать?» И тогда Моше Вайнберга все равно отправили в Мюнхен. Вместе со мной.

Я: – Если они так не хотели тебя посылать – то что же им могло помешать опять тебя вычеркнуть из списка – объявить что ты сфальсифицировал бумаги и оттянуть время?

Гади Цабари: – Нет, ну, во-первых, я выполнил все их условия и действительно имел документы. Это же международный уровень. Во-вторых – пойми: я ехал в Мюнхен за свои деньги. А в-третьих – в 71-м году в Болгарии уже были европейские соревнования, где постановили, что если какой-то израильтянин займет одно из первых двенадцати мест, то он поедет в Мюнхен. Там были пятеро человек из Израиля. И только я – один-единственный из всех этих пяти – вошел в число двенадцати. Так что, в принципе, я уже и спрашивать-то никого не должен был. И имел право ехать. Но – видишь – они устроили всю эту борьбу и выкинули меня из списка.

Так что когда меня наконец-то записали в олимпийскую команду, у меня было чувство, что я уже выиграл соревнование, которое было самым главным на олимпиаде.

Я: – Ты помнишь, как вы приехали в Мюнхен? Что вы там делали? Кроме выступлений на соревнованиях.

Гади Цабари: – Ну, разумеется помню. Кто не видел олимпиаду – тот не жил. Это самый лучший в мире праздник, когда тебе каждую секунду есть что делать! Тебя просто разрывает – потому что тебе каждую секунду и везде интересно! В самом центре этой олимпийской деревни было такое большое помещение, где играли в шахматы. Фишер с кем-то русским… Каспаров? Нет? – играл в шахматы, и мы видели все ходы. Там их показывали на большой доске.

Я: – Каспарова в Мюнхене точно еще быть не могло. Он же еще маленький был. И к тому же – шахматы же вроде вообще не олимпийский вид спорта?

Гади Цабари: – Ну, видишь, а мне казалось, что там был Каспаров – я уже не помню точно всех имен. Да это и не важно. Но какой-то русский гроссмейстер там точно был… Ну вот, а кроме того – я ходил на дискотеку каждый вечер. Музыка, вкусная еда, выпивка. Мы же молодые были. Я отлично танцевал.

Я: – А под какую музыку – помнишь? На какой вы там были дискотеке, где она находилась?

Гади Цабари: – А почему ты спрашиваешь? Ты бывала в Мюнхене?

Я: – Ну да… Как-нибудь позже тебе расскажу.

Гади Цабари: – Ну, ту музыку, под которую мы танцевали, ты там в Мюнхене точно уже не застала! У нас был рок-н-ролл! А дискотека, куда мы ходили, была внутри олимпийской деревни. Здесь, в Тель-Авиве, я был лучший танцор рок-н-ролла! Когда я был мальчишкой – двенадцать-тринадцать лет, бар-мицва, – я учился танцевать, здесь, в танцевальной школе на Бен-Иехуде. Там был такой учитель Жак, его все здесь до сих пор помнят. Так вот я сначала учился там танцевать, а потом даже преподавал танцы другим. Хочешь, поедем завтра на Ям а’Мелах – я тебе там покажу, как я танцую, на танцплощадке?

Я: – Расскажи лучше, в какую секунду там, в Мюнхене, ты понял, что все началось?

Гади Цабари: – Да ничего я сначала не понял. Мы накануне ходили в театр, в центре Мюнхена. Нас всех организованно вывезли. Смотрели «Скрипач на крыше». Знаешь, знаменитый мюзикл. По Шолом-Алейхему. В общем, еврейская давка. Но идет там, естественно, по-немецки. Вернулись в олимпийскую деревню, поздно. К часу ночи. Лег спать.

Я: – И кто тебя разбудил, как ты узнал, что все началось?

Гади Цабари: – Да подожди ты. Дай я тебе сначала все по порядку объясню. Для начала ты должна представить себе место, где мы находились. Дай мне бумажку – я тебе нарисую… А-а-а, вот, подожди, я нашел ту фотографию, которую хотел тебе показать… Это моя мать. А это мой отец – рабай.

Я: – А как называется эта штуковина над ними, я забыла?

Гади Цабари: – Хупа, хупа она называется. Только это не над ними – а над нами. Надо мной с женой. Это ведь моя свадьба. А не его. Смотри: он же ведь старый здесь уже совсем.

Так вот: мой отец был великим человеком. Вот сейчас я тебе расскажу что-то мистическое. Мой отец сделал очень большую синагогу, в которой двадцать четыре книги… Ну, знаешь, Торы такие? Написанные не на листах, а, знаешь, на таких… Свитках. Ну, понимаешь – Библий таких? Не знаю, как по-английски. В свитках.

Я: – Слушай, я хоть и гойка – но ведь не идиотка же. Знаю конечно.

Гади Цабари: – Так вот, каждая такая книга стоит сто тысяч долларов. Потому что пишется от руки. И когда пишешь, нельзя ошибиться ни в одной самой минимальной букве или значке – потому что если ты ошибся хоть в точке – все, переписывай весь текст заново.

А чтобы люди шли молиться утром, мой раввин-отец вставал в три часа ночи и шел орать по улицам, чтобы все вставали и молились. Но люди ленились, или не желали идти молиться. А просто закрывали окна, чтобы не слышать его воплей. Тогда отец придумал хитрость: чтобы привлечь их внимание, он вроде делал вид, что ругается со своей женой: «Оставь меня в покое!», – кричал – как будто он даже дерется со своей женой – чтобы люди проснулись и выглянули в окна – хотя бы из любопытства, и вышли молиться.

Там где он жил, его звали Шерифом. Район был бедный. Примерно как Гарлем в Нью-Йорке. Но если кто хотел жениться, а денег не было, так он шел за помощью к моему отцу-раввину, а мой отец-раввин шел к каждому, про кого он знал, что у того есть деньги, и говорил дать тысячу шекелей, чтобы нищие могли жениться и устроить себе дом. Никто не мог сказать ему «нет». Потому что он был «Шериф». На нем – три семьи, спасенные из Аушвица – мой отец дал им жилье, пищу. Поедем сейчас со мной – я тебе покажу синагогу. Это в районе Маккаби Ахадашэ – что значит Новые Маккавеи. Только сейчас поздно уже, темно, там закрыто все – но ты хотя бы через окно посмотришь на все эти свитки.

Так вот: почему я рассказываю тебе о своем раввине-отце? Когда в 72-м я вернулся из Мюнхена с той олимпиады, так все здесь сказали: «То, что ты спасся – это не ты заслужил – это с неба заслужил твой рабби-отец».

Ручка есть? Вот, смотри, рисую: это дом, где ираильская команда жила в олимпийской деревне в Мюнхене. Это улица. Пешеходная улица над шоссе. Машины там не ездили, только для пешеходов. Мидрахоф. Оттуда можно было войти в наш дом.

А снизу, под мидрахофом – шоссе, тоннель, для машин. И из этого тоннеля тоже шли лестницы вверх, прямо к каждому дому.

Так вот: террористы пришли к нам снизу, из тоннеля, где ездят машины. Перелезли через ограду и пошли по шоссе. Шли внизу, чтобы добраться до нашего дома незамеченными. Потому что вверху, где пешеходная зона, там были сторожа – и если б они пришли оттуда, охрана бы их заметила. А снизу – они свободно поднялись прямо по ступенькам к нашему дому.

Я: – Значит они точно знали план?

Гади Цабари: – Слушай, это было не сложно. Они ведь не в первый день пришли – они же появились где-то через неделю после открытия игр. Успели высмотреть, где и как.

Мы ведь не прятались ни от кого. Мы были обычной спортивной делегацией, как и все остальные. Для каждой делегации, для каждой страны, был свой дом. И террористам не трудно было узнать, какой именно – наш. И каждый дом был устроен так же, как наш.

Кроме того, один из восьми террористов (их было восемь), явно работал в этом олимпийском центре как инженер.

Я: – Откуда ты знаешь?

Гади Цабари: – Об этом не говорили вслух. Но это логично. Во-первых, они точно, на сто процентов, знают, куда идут. Во-вторых, все они идут с незакрытыми лицами – потому что их все равно никто не узнает. И только он, один единственный, был с маской на лице. Значит, он был там кому-то известен.

Я: – Может быть он закрывал лицо потому, что был с ярко выраженными арабскими чертами?

Гади Цабари: – Там все они были с ярко выраженными арабскими чертами. Тогда почему только он? Он там точно работал, в олимпийском центре, и его знали. Но поскольку это было в Германии – никто потом не хотел об этом говорить и в этом сознаваться.

Так вот, смотри: в нашем доме есть несколько боксов. Как подъезды. И в каждом боксе – по четыре комнаты. Одна комната для одежды, и три другие – для жилья. В каждой из них – по два спортсмена.

То есть, в каждом таком боксе – по шесть людей.

Они зашли в бокс номер 1 – и там было шестеро людей. И в том числе – Моше Вайнберг. Трое террористов остались следить за другими пятью спортсменами, а другие террористы взяли Моше Вайнберга, чтобы он им показал, где находятся другие израильтяне. И Моше Вайнберг показал. Он их привел ко мне.

Так вот. Мы говорили с тобой до этого о Моше Вайнберге. Он был главным тренером по борьбе. Мы все время ругались с ним. Он не любил меня. Все время. Когда я поехал бороться в Румынию, я не хотел, чтобы он поехал со мной. Потому что он не любил меня.

Я: – Что ты мне сейчас про свои старые обиды?! Объясни лучше, почему он показал им путь?

Гади Цабари: – Потому что он ненавидел меня! Я же тебе говорю! Ты что – так и не поняла еще, что ли?

Я: – Ты это серьезно?

Гади Цабари: – Еще как! Я уверен на сто процентов! Он привел их ко мне именно из-за этого!

Я: – Не может быть.

Гади Цабари: – Ты не веришь? Вот я тебе сейчас докажу. Если он боялся террористов, которые его захватили, то он должен был сразу зайти в бокс номер 2, по порядку, а не в бокс номер 3 – где был я. Вот! Вот! Смотри: Вот – бокс номер 1, вот бокс номер 2, а вот – где мой бокс номер 3! Я рисую тебе всё как было, чтобы ты поняла! Поверь мне – для меня все это тоже было шоком, понять все это. Но я уверен: только из-за меня Вайнберг сразу привел террористов в третий бокс! Во втором боксе люди могли бы еще хоть как-то против них защищаться: там были спортсмены с оружием, люди, которые занимались фехтованием, у которых были рапиры. Кроме того, во втором боксе было трое людей, занимавшихся стрельбой – значит, у них были пистолеты. Почему Моше Вайнберг не пошел в бокс номер 2? А пошел в бокс номер 3? Почему он прошел мимо номера 2? Почему он пошел прямиком ко мне? Специально.

Я: – Что он сказал, когда пришел?

Гади Цабари: – Он был ранен. Когда он вошел, он сказал: в меня пулей стреляли. У него кровь была на лице, и он был завязан платком, вся голова была перевязана. Я не знаю, на самом ли деле это была пуля, или он просто получил сильный удар. Но это безразлично. Когда он вошел, он сказал: в меня стреляли. Это значит, как вроде, сказать: «Я пришел не потому, что у нас между собой вражда, а потому, что в меня стреляли». Значит, вроде как, он был вынужден. Мои друзья уговаривали меня потом, что, может быть, Вайнберг привел террористов к нам, подумав, что мы – такие сильные люди, что мы сможем защищаться. Но ведь это же нелогично! Какая бы сила ни была – но она не могла идти против оружия. А оружие было только во втором боксе. Только у них был шанс сражаться.

Я: – Слушай, ну и что они могли бы сделать своими крошечными пульками из спортивных пистолетов – против террористов с автоматами?

Гади Цабари: – А что мы могли сделать, безоружные? Что-то – это лучше, чем ничего.

Я: – А ты не считаешь, что психологически как раз логично, что Вайнберг от шока пришел за помощью именно к тебе, своему главному врагу? Именно потому, что ты для него был главным раздражителем, вызывал в нем наиболее живые эмоции? И – извини, но ты уверен вообще, что Вайнберг в тот момент мог быть адекватен? Довольно жутко себе представить: прийти в последние минуты своей жизни к своему врагу и сказать: «Прости, друг, что я привел к тебе смерть – в меня стреляли». А ты не думаешь, что он действительно мог привести террористов к тебе, потому что считал, что ты – борец, и поэтому ты сильнее.

Гади Цабари: – Я был самый маленький! Самый легкий! Пятьдесят два килограмма – я же тебе говорю! Ну посмотри же сама на фотографию: вот – большой, сильный человек. Мертв. Вот – тоже сильный человек. Тоже мертв. Реслинг, реслинг, этот огромный, этот тоже. Все мертвы. А это – опять Моше Вайнберг. Огромный. Взгляни – я самый крошечный среди этих огромных людей! Почему он не привел террористов к ним?

Я: – А о чем ты вообще подумал, когда увидел Вайнберга? И почему ты, собственно, вообще открыл среди ночи дверь кому-то? Именно из-за того, что услышал, что это Вайнберг?

Гади Цабари: – Открыл дверь не я. Дверь открыл Фридман. Постучали в дверь. Фридман встал и открыл. Все просто. Иосиф Романо – так быстро бы не встал. Потом объясню тебе почему. Я тебе уже сказал, что в каждом отсеке было по три жилых комнаты. Но я тебе еще не сказал главного: в отсеке было по два этажа. На первом этаже – одна жилая комната. И на втором – еще две. И чтобы подняться на второй этаж, нужно было пройти по винтовой лестнице. Так вот я был на втором этаже. Я спал в одной комнате с Бергером, который всего за два года до этого приехал жить в Израиль из Америки – вот он на фотографии, смотри – потому что он единственный, как и я, был из клуба «Маккаби». В другой спальне, рядом с нами, на втором этаже были Хальфин и Славин. А внизу были – Романо с Фридманом. Поэтому их поймали первыми.

Я: – А как пришли за тобой? Вот в первую секунду – что ты увидел, когда открыл глаза?

Гади Цабари: – Нет-нет. Я скажу тебе. Было так. В половину пятого я услышал, как стреляют. Был один выстрел. Я услышал его, потому что никогда не сплю крепко. Услышал, проснулся от этого, понял, что это выстрел. Но решил, что это празднуют – отмечают какую-то медаль.

Я: – Видимо, это когда в первый раз выстрелили в Вайнберга. Значит, он говорил тебе правду. По крайней мере в этом.

Гади Цабари: – Я не знаю, что это было. Возможно. Может быть – в него стреляли, может быть просто сильно ударили. Но это ничего не меняет.

Через двадцать минут после того как я услышал выстрел, пришли уже к нам. Когда стучали уже у нас, внизу, в нашу дверь, и Фридман открыл, я услышал даже не шум, а просто разговоры.

Я: – И что ты подумал в этот момент?

Гади Цабари: – Подумал… что пришли будить меня взвешиваться. На соревнованиях я ведь должен быть в точном весе. И нужно заранее знать вес: потому что если я вешу слишком много – тогда нужно срочно побегать или посидеть в сауне, чтобы сбросить вес. Или наоборот поесть срочно – если я вешу слишком мало. Так вот – я услышал разговоры без десяти пять, и подумал, что пришли меня разбудить. И – представь – сам вышел из комнаты.

Я: – У тебя были часы? Как ты узнал время?

Гади Цабари: – Разумеется – часы были все время на мне. Но плюс к этому я знал, что официальное взвешивание – между шестью и семью утра. И я решил, что просто пришли разбудить пораньше – чтобы, как я тебе уже сказал, успеть скорректировать вес.

И я вышел. И увидел, как открывают дверь у Славина и Хальфина.

И я увидел террориста. И он сразу повернулся ко мне с оружием. И я не смог ничего сделать. И мой друг, который спал со мной в одной комнате, точно так же попался: он не видел, что там вооруженные люди – просто тихие разговоры – и он тоже вышел за мной – вместо того, чтобы выпрыгнуть в окно. А выпрыгнуть было легко: там, с другой стороны, наш второй этаж был как первый. Но думаю, он выпрыгнул бы и с четвертого, если б знал, что с ним будет.

Смотри: я тебе здесь нарисую подробнее, вот здесь, отдельно. Смотри, смотри. Вот представь, что это наш бокс номер 3, изнутри. Вот здесь моя комната – потом винтовая лестница вниз, а вот здесь Хальфин и Славин. Когда террорист захватил меня, и повел по лестнице вниз, я увидел здесь еще террористов. А вот здесь я увидел Фридмана и Романо. И Моше Вайнберга. И тут террористы спросили: «Где все остальные израильтяне?»

Я: – На каком языке они спросили? На арабском? На иврите?

Гади Цабари: – На английском. И тут Давид Бергер (тот, единственный, который был со мной из «Маккаби») сказал на иврите: «Друзья, давайте нападем на них – нам нечего терять все равно!»

Я: – И террористы не поняли? Они не знали иврита?!

Гади Цабари: – Один из них, оказалось, знал иврит. Он моментально приставил мне Калаш вот так, к боку, и сказал: «Пошел вперед».

И меня первым вывели наружу. И все захваченные за мной. А потом – террористы. У Иосифа Романо – был порван мениск в колене – и поэтому он шел на костылях. И это мешало террористам двигаться быстро.

Я: – Господи… Он порвал мениск на этой олимпиаде? Во время соревнований, до теракта?

Гади Цабари: – Да, он был тяжелоатлет. Он поднимал тяжелый вес и порвал мениск. Но такая сила воли была, что он этот груз, несмотря на дикую боль, поднял! Он таки взял этот вес! Такой вес, какой он никогда в жизни до этого не поднимал! И из-за этого теперь мог передвигаться только на костылях.

И так я дошел до первого бокса. Террорист сказал мне: спускайся вниз. А там – мадригот, та самая лестница – в тоннель, по которому террористы туда пришли.

Думаю, у них был план: собрать всех пленных внизу на лестничной клетке, и что туда подъедет машина, чтобы забрать всех заложников.

И меня заставили спускаться – впереди всех пленных. А террористы оставались снаружи.

Я стал спускаться. И вдруг, там, внизу, я как раз и увидел этого самого террориста в маске. Этот террорист вообще не говорил. А общался со мной только с помощью оружия. Ткнул меня в живот автоматом.

Вот, смотри, рисую дальше: на этом шоссе, куда мы должны были спускаться, есть столбы, которые держат всю эту верхнюю конструкцию, всю эту пешеходную эстакаду.

Но они нас явно хотели всех собрать еще до выхода на шоссе, на лестничной клетке.

И когда я спустился до этого, в маске, внизу, и он приставил мне автомат, я просто оттолкнул от себя рукой ствол оружия и бросился бежать наружу, на улицу, по шоссе. Другие пленные шли за мной. Я был первым. И я отстранил от себя ствол оружия и вышел на улицу.

Я: – То есть, ты вышел ровно тем самым путем, которым вошли террористы?

Гади Цабари: – Абсолютно точно. Пойми, я не знал, есть ли там еще террористы снаружи на шоссе, ждет ли там кто-то у выхода. Это была лотерея. Это просто был мой шанс. Ты должна понять: я был без одежды, почти голый, я был в одних трусах – даже без туфель, без ничего, босой. Это было пять часов утра. И я побежал. Побежал зигзагами, между столбов, чтобы они меня не пристрелили. Потому что террористы открыли по мне огонь. Выпустили две или три автоматные очереди. А друзья мои уже не смогли выйти, потому что террорист, который стоял здесь, заблокировал собой выход, снаружи, и стрелял по мне.

Я: – Скажи мне, пока ты шел от третьего бокса к первому – ты уже понимал, что ты в смертельной опасности?

Гади Цабари: – Нет, совсем нет. Во-первых, террористов, которые меня захватили, я видел глаза в глаза. И это психологически сразу меняет ситуацию: если ты видишь человека глаза в глаза, ты не думаешь, что он в тебя будет сейчас стрелять. Пусть даже он и вооружен автоматом. И я только думал сам в себе одно: «Как я доехал на эту олимпиаду?! Как я боролся, чтобы попасть на эту олимпиаду! Этого просто не может быть, чтобы я попал сюда для того, чтобы меня захватили террористы!» Я был как во сне. Я не боялся ничего, у меня не было ощущения страха. Никакого такого ощущения. До той самой секунды, пока я не спустился по этой лестнице. И пока не увидел этого террориста с маской вместо лица. И тогда – я как будто получил удар в сердце. Физически. Я почувствовал себя очень плохо – физически – как будто мне – физически – воткнули нож в сердце. Видишь: было темно, этот проход, эта темная лестница. И до этого все террористы, там, наверху, были как будто бы нормальными людьми – с открытыми лицами, я видел их глаза. У тех, которых я видел до этого наверху, были лица. И вдруг я спустился – и он стоит в темноте в маске.

Я: – Ты в этот момент понял, что можешь погибнуть?

Гади Цабари: – Я проснулся! Ровно в этот момент я проснулся. Я его увидел – того, кто стоял внизу – в четырех ступеньках до конца лестницы. И эти четыре ступеньки я, как получил этот удар в сердце, я уже осознавал, где я нахожусь. И когда я спустился к нему – я ведь не планировал этого – я не знал заранее, кто там есть. Я не знал, кто снаружи есть. Но за эти четыре ступеньки, которые я должен был к нему пройти, я проснулся, я понял, что я должен что-то с собой сделать. И я даже не знал, что именно я должен сделать. И только когда я уже подошел вплотную к нему, я просто отстранил его оружие рукой. Отвел от себя. До этого момента – клянусь – я этого не планировал. И тут я почувствовал себя как взведенная пружина. И отвел оружие рукой. Я не думал, что я делаю. Чисто механически.

Я: – Ты понял, что если ты этого не сделаешь, то погибнешь?

Гади Цабари: – Ничего я не понял. Я делал это без плана. Без плана.

Я: – Где был Калашников? Куда он тебе его приставил?

Гади Цабари: – В живот. Вот сюда. Смотри! Вот так.

Я: – И ты мне хочешь сказать – что вообще не думал в этот момент, что он может тебе выстрелить в живот, как только ты дернешься?

Гади Цабари: – Говорю же тебе… Я не сильно верующий. Но я тебе точно говорю: я не делал этого спланированно. Я сделал это по наитию. Потому что нормальный человек на такое бы не решился. Потому что тут надо было брать шансы, решать: выходить – не выходить наружу. Вспомни: это еще почти ночь, раннее утро, я – почти еще сплю, совсем сонный. Я не силен против них, я не быстр, гол, бос – и безоружен. Но что-то в меня вдруг вошло! Говорю же тебе! За один миг как будто откуда-то извне – весь адреналин мира вошел в меня. И – если бы я начал думать, рассчитывать – я бы такого никогда не сделал. И я побежал.

Я: – Когда ты понял, что ты спасен?

Гади Цабари: – Метрах в семидесяти от выхода на шоссе оказался забор. И когда я до него добежал, петляя от пуль меж столбами, и перелез через него – я почувствовал, что я жив. Я перелез через забор, и через двадцать метров после этого забора оказался дом, и я туда зашел.

Я: – Что это за дом был?

Гади Цабари: – О! Это целая отдельная история – я тебе чуть позже расскажу. Для начала: меня там встретили люди, говорившие по-английски. Я сказал им: «Я – из Израиля. Я – борец. Я – с олимпиады. Меня – захватили палестинцы, и там, за забором, в плену остались мои друзья». Они не поверили мне. Они подумали я сумасшедший. В трусах прибежал к ним среди ночи. Они не хотели даже слушать меня! Потому что я был только что с постели, едва сам понимал, что произошло, и был очень возбужден, запыхался, говорил очень быстро. И по-английски я тогда говорил – честно говоря, не очень… Я и сейчас-то не очень… Секунд двадцать надо мной там все ржали. Потом я схватил одного человека, и сказал: пойдем со мной – я тебе покажу. И притащил его к забору и заорал на него: «Кен ю хир ми?!» Он сказал: «Да, да». Я спросил: «Ар ю щюр?!» Он еще раз ответил: «Слышу тебя». И тогда я начал еще раз говорить: «Я спортсмен, на олимпиаде, террористы-палестинцы ворвались ко мне в дом. У них в руках остались мои друзья!» А этот парень опять сказал: «Ладно, ладно, пойдем в дом». Они думали, что я ненормальный. Но все-таки вызвали полицию. На всякий случай. Чтобы хотя бы забрали этого сумасшедшего. В трусах.

Я: – Так что это все-таки был за дом?

Гади Цабари: – А это просто гениальная история! Оказывается, что там жила пресса, Си-Би-Эс. И они получили такой scoop, такой эксклюзив! Но не поняли, что у них в руках. Они вызвали полицию, но не поняли, что они могли бы получить информацию первыми. Через шестнадцать лет, когда какие-то журналисты брали у меня интервью, и спросили: «Ну, и куда ты побежал дальше, когда освободился и перемахнул через забор?» И я ответил: «В дом, где находилось «Эн-Би-Си». И тут они как на меня закричат: «Нет! Ты пришел в наш дом! Скажи «Си-Би-Эс», а не «Эн-Би-Си»! А для меня, как ты понимаешь, было абсолютно все равно: что «Эн-Би-Си», что «Си-Эн-Эн». Я их и сейчас-то путаю. И все эти годы я говорил то «Эн-Би-Си», то «Си-Эн-Эн» – как придется – потому что для меня было ну абсолютно безразлично, что за пресса там была. Они ведь все равно мне не поверили! А потом, через шестнадцать лет, когда я попал к тем же самым журналистам – они захотели рекламы! Это был их последний вопрос в интервью! Они специально его так подгадали, как эффектную концовку – потому что надеялись, что я им отличный пиар сделаю. А я сказал – «Эн-Би-Си» вместо «Си-Би-Эс». Все им испортил.

Я: – А когда ты привел этого парня журналиста к забору – неужели он не увидел или не услышал, что за забором стреляют?

Гади Цабари: – Забор был не на ровном месте. Его построили на маленькой горке. На возвышении. И если бы даже кто-то в этот момент еще раз выстрелил, то пули бы все равно попали в горку, журналист бы ничего не увидел.

Кроме того, там, в олимпийской деревне, каждый день кто-то праздновал спортивные победы. А когда празднуют олимпийские медали – ты представляешь же, какой гвалт. Выпивают, кричат, стреляют…

Когда те вызвали полицию, и полиция принесла мне одежду и стала меня допрашивать, я сразу объяснил, где есть террористы. Пять часов я был на допросе. Но в самый же первый момент, как только я сказал, где террористы, полиция тут же окружила этот дом, и террористы не смогли больше гулять в другие отсеки здания. Тех моих товарищей, которых они поймали, они держали, но больше они никого захватить не могли. Они были блокированы. В первом боксе. Так как я бежал снизу, и полиция появилась со всех сторон, то террористы побежали наверх. И всех пленных посадили в эти комнаты, в первый бокс, который наверху. А у входа, чтобы доказать полиции, что это не игра, они убили Вайнберга, и выбросили его труп сверху на пешеходную улицу. Не на нижнее шоссе. А на мидрахоф. А тот, который был на костылях, Иосиф Романо, его они застрелили в той же комнате, где были все пленные – видимо, именно потому, что он мешал им двигаться настолько быстро, насколько им хотелось, на своих костылях.

Ты, конечно, сейчас спросишь, откуда я знаю, что Романо был уже мертв – еще до того, что произошло с ними потом. Дело в том, что они, эти террористы, объявили, что хотят иметь дело только с министром иностранных дел Германии, и только с ним готовы вести переговоры. Только с самым высоким лицом. И вот Геншер, который тогда был министром иностранных дел, зашел туда к ним, в первый бокс, чтобы говорить с ними. И когда он вышел, он рассказал, что Романо уже лежит убит. Геншер как раз и зашел туда, к ним, потому что хотел убедиться, что есть еще живые люди, что есть еще о чем говорить вообще. Он хотел убедиться, что остается предмет для переговоров. Поэтому он потребовал, чтобы его впустили. И тогда он увидел, кто там жив, кто мертв.

Я: – Надо же, не побоялся зайти.

Гади Цабари: – Террористы требовали, чтобы геликоптер увез всех их вместе с заложниками сразу в аэропорт. А в аэропорту – чтобы им предоставили самолет до Египта. А потом, на самом аэродроме, уже на взлетном поле, рядом с вертолетами, в которых сидели заложники, началась стрельба. И тогда уже было… то, что было.

Я: – Где ты находился в этот момент?

Гади Цабари: – Я был пять часов в полиции. После чего меня отвезли обратно в олимпийский центр. Там было большое высотное здание. И там, возле этого здания, было место для вертолетов – внизу, в саду. В этом здании были все главы этого олимпийского центра. И всех израильтян, которые там остались – кроме тех, что были пленены – отвезли в это здание на девятый этаж. И меня после полиции привезли туда же. А так как были переговоры террористов с министром иностранных дел Германии, то это длилось с самого утра по двенадцать часов ночи. И поскольку я все это время сидел там, я видел, что в десять часов их посадили в вертолет. Я видел, как они подъехали к этому дому на минибусах.

Я: – А как же удалось спастись второму? Я слышала, что вас было двое – кто оказался руках террористов, но спасся.

Гади Цабари: – Он в первую же минуту выпрыгнул в окно. Когда террористы зашли в первый бокс – они явно знали, что там жило все руководство делегации. Он тоже жил там. И когда он их услышал, он сразу выпрыгнул в окно. И на ту сторону, там, куда он выпрыгнул, выходило здание канадцев, живших примерно в таком же помещении. Я не знаю, зашел ли он к ним в спальню, или зашел только в дом. Факт тот, что пока террористы двигались в соседние боксы, он оставался там, в доме канадцев. И не поднял тревогу. Почему я это знаю? Показатель такой: террористы ворвались вот сюда – смотри! – в бокс номер один, в полпятого утра. А ко мне, в бокс номер три, они пришли уже без десяти минут пять. Значит, двадцать минут разницы! За эти двадцать минут, если бы тот, выпрыгнувший, поднял тревогу, террористы бы даже не дошли до третьего бокса. Доказательство очень простое: когда я прибежал к дому «Эй-Би-Си», и они мне долго не верили, думали, что я сумасшедший, и я повел этого парня к забору – но вместе со всем этим, ровно за пять минут они позвали полицию, и здание израильской команды было моментально оцеплено. Я сразу попросил их дать мне позвонить – и они дали – и пытался найти по телефону Лялькина – из нашей делегации, потому что он вместе с нашим доктором жили в самом последнем боксе. То есть, до него террористы еще не успели дойти. Я хотел его предупредить. И это все заняло пять минут – от того момента, как я оказался на свободе и в безопасности – до того момента, как полиция оцепила здание.

Я: – То есть, ты был первым, от кого полиция узнала о террористах?

Гади Цабари: – Да, и террористы больше не попали ни в один бокс. И если бы тот, который тоже выжил, сделал бы то же самое, то террористы не зашли бы даже ко мне, даже в бокс номер три, где жил я, и где жили еще пять человек – которые погибли. Это заняло всего пять минут! Времени бы хватило. Так как после моего звонка полиция сразу дала знать остальным израильтянам, которые находились в других боксах и не были захвачены, как они могут выйти или через окно или через дверь, чтобы оказаться в безопасности.

Я: – Слушай, получается, ты так и не успел выступить на олимпиаде?

Гади Цабари: – Почему же! Выступил, еще как. Два состязания было. Но после того, как произошел теракт, всю нашу команду – тех, кто остался в живых, вернули в Израиль. Я закончил выступление в греко-римской борьбе. Но не успел выступить во втором виде борьбы: во фристайле. Так что медали не достал.

Я: – Что это за девушки с тобой тут на фотографии? Какие красавицы. Ты помнишь их фамилии?

Гади Цабари: – Еще бы! Конечно помню! Это – Пловчиха. А эта – Атлетика. Шахаморов. Тоже олимпийка. А это – опять я. Видишь, это не обычная фотография, вырезка из газеты. Опубликовано накануне Мюнхена. Тогда, перед отправкой в Мюнхен, в газетах публиковали фотографии и биографии всех спортсменов, которые поедут на олимпиаду. Вот видишь – в этой газете напечатаны две биографии и фотографии рядом: Я – и Хальфин. Элиэзер Хальфин. Мертв.

Когда мы приехали в Израиль, Голда Меир сказала, что организаторов теракта будут убивать не прекращая. Только через семь лет всех уничтожили.

Я: – То есть, ты с самого начала знал про моссадовские подразделения возмездия?

Гади Цабари: – Просто время от времени в газетах что-то проскальзывало, и я понимал, о чем идет речь.