Двенадцать. Увядшие цветы выбрасывают (сборник) Роздобудько Ирэн

Глава тринадцатая

Эдит Береш. Трубка с вишневым табаком

…Никогда не стремилась быть лучше, чем я есть! Я этого так боялась. Сколько себя помню, мне всегда приписывали качества, которыми, как мне казалось, я вовсе не обладала. Даже отец, которому верила, как никому другому потом, смотрел на меня такими глазами, будто говорил: «Ты – сильная девочка. Тебе будет тяжело, я знаю. Я хочу все самое тяжелое взять на себя… Но так, наверное, не бывает…»

И мне от этого взгляда хотелось делать разные глупости, чтобы доказать: я – самая обыкновенная, я не заслуживаю ничьих страданий и опеки, я – хуже всех, я – грешница. Поэтому и протестовала. С четырнадцати лет. Потом, когда прочитала «Доктора Живаго», удивилась, что не одна такая. Что Борис, наверное, встретил такую же «Лару», какой была и я…

Почему думаю об этом сейчас? Потому что наконец-то курю трубку, и она дрожит в моих руках, как рюмка в пальцах абстинента. Странные ассоциации возникают в старческих головах! Чувствую себя той гимназисткой, которая пробиралась в полночь в дортуар после свидания: восторг и стыд! Интересно глянуть в зеркало – пылают ли мои щеки теперь? Вряд ли. Разве что болезненно алеют из-за сосудов, которые видны сквозь истончившуюся кожу. Курю и вижу напротив себя – в отражении стекла… девочку, оболочка которой теперь похожа на омертвевший кокон. Девочка в длинном коричневом платье, в высоких ботах, с разметавшейся косой. Крадется к постели, поддерживая ворот, из-под которого бесстыдно выглядывает кружево наспех застегнутого корсета. Девочка сбрасывает платье и ныряет под тонкое шерстяное одеяло. С соседней кровати тут же поднимается светлая кудрявая головка:

– Ну, как?

…Я знаю, что от меня пахнет табаком, шампанским брют и еще чем-то совсем непристойным: набриолиненными усами, чужими руками, одеколоном… Бр-р-р! Мне противно все это, но я ненавижу участливую интонацию, не люблю, когда меня ждут. Я – грешница. Я так решила.

И только я могу себе позволить в этот час гулять по бульвару.

Я отчаянная.

Я чувствую грядущие перемены.

Я знаю, что умру молодой.

Может быть – на баррикадах!

Но еще я уверена: стану Великой Актрисой. И поэтому часто по вечерам читаю в дортуаре монологи Марии Стюарт. Мои однокашницы замирают от восторга.

А однажды я принесла им – в этот холодный нищий полумрак – бутылку брюта. Когда она опустела, мы выкинули ее из окна – прямо под ноги полицейскому, а потом всю ночь стояли, трясясь от холода, в коридоре под пронзительным взглядом директриссы.

– Ну, как? – нетерпеливо переспрашивает кудрявая головка.

Я старательно вытираю с губ помаду и запах противных усов.

– Он будет моим антрепренером, – говорю я. – Закончу гимназию – и на сцену! Конечно, отец этого не переживет. Может даже, проклянет, как Марию Заньковецкую ее батюшка…

– Я не об этом… – разочарованно шепчет подруга.

– А-а… Да никак… – говорю я.

– Без любви так всегда…

– Да что ты в этом понимаешь?! – шепотом ору я. – Вот увидишь: твой Серж в брачную ночь будет читать тебе стихи и без толку уговаривать до утра, а потом… потом пропадет на войне! А ты нацепишь халат и будешь накручивать волосы на папильотки…

Светлая головка падает лицом в подушку и рыдает… Я сажусь рядом и глажу ее нежные перышки.

– Ты злая, злая, – рыдает головка. – Ты хуже всех!

Она поднимается и обнимает меня. Я тоже плачу. Два привидения в белых сорочках под нереально ясным лунным светом…

(Кстати, потом с ней все так и произошло…)

…Вишневый табак, плед под костлявой задницей. А утром девочка сварила кофе. Теперь у меня есть свой чайник и больше не нужно плестись в столовую за стаканом кипятка.

Я всегда пила крепкий кофе и листала газеты, хотя мама утверждала, что газета в руках дамы – это безобразие. Когда отца забрали, мама умерла через месяц, а я перестала читать газеты…

Эта девочка очень славная. Я сразу поняла. Сразу, как только услышала ее голос – слегка хрипловатый, резкий. Так говорят те, кто хочет казаться хуже, чем есть на самом деле. Я в этом разбираюсь! Меня не проведешь. Она размахивает тряпкой, как тореадор плащом. Мне смешно. А она такая хмурая, сосредоточенная.

– Печальные молодые женщины никому не интересны! – не удержалась я от реплики два или три дня назад.

Сказала – и неожиданно в моей голове прозвучал голос Коко Шанель: «У вас слишком печальные глаза… Нужно радоваться жизни…» Как мне тогда были необходимы эти слова!

Теперь девочка принесла мне столько сокровищ – плед, табак, трубку…

Я не посмела отказаться. Посмотрела в ее глаза и сказала: «Спасибо». И сама себе удивилась. Что-то в ней было. Что?..

Я люблю нестандартные лица. А еще людей, которых про себя называю «со стержнем», а не с истерическим бабским надрывом, основанным на собственных рефлексиях и неудовлетворенности жизнью (чаще всего эта неудовлетворенность – полная чепуха, связанная с бытовыми мелочами, которые яйца выеденного не стоят). Но иногда такие лица бывают чем-то похожи. Разница – в интонациях голоса… Вначале я ошиблась. Думала, что это надрыв. А потом поняла – нет. Спинка всегда прямая, ножонки, как у балерины – носочки развернуты, шейка гордо вытянута, в глазах – немой вопрос к человечеству. Конечно же, про смысл существования. Сразу видно: максималистка. Таким всегда трудно. Я бы прочистила ей мозги, только не знаю, как начать, с чего…

Пока утром пила кофе (даже на завтрак не пошла!) и размышляла над этим вопросом, периодически встряхивая свое прогнившее нутро качаньем в отремонтированном кресле, она вдруг спросила:

– Вы – Эдит Береш?

Вот так, без обиняков. Никогда не думала, что услышу это имя еще раз. Что я могла ответить? Я сказала: «Да». И сразу же превратилась в чучело – в забытую Богом старуху, которая никак не может покинуть этот мир. Стыдно быть такой старой и беспомощной, когда тебя называют таким именем. Эдит Береш – это огонь и лед, утонченный профиль, пальцы в перстнях, черный бархат, плащ Гамлета, мантия Марии Стюарт! И даже… Даже фуфайка и чернильный номер на лбу. Но только не немощная старуха, на которую вот так смотрит эта девочка… Смотрю и в ее взгляде не нахожу болезненного сочувствия – она смотрит с восторгом.

Можно расслабиться.

Она садится рядом.

Она прекрасно понимает, что первое слово уже сказано, поэтому продолжает:

– Почему у вас на стене фотография другой женщины? Кто такая Леда Нежина? А это – Лебедь?

Я смеюсь. Она хочет оживить привидения моей жизни. Но я еще не впала в маразм! Эти привидения ко мне не являются. Просто я констатирую факты, перебираю имена, будто гадаю на ромашке: Леда, Лебедь, Эдит Береш… Когда лепестки заканчиваются на Леде, я радуюсь… Это значит, что я могу умереть спокойно. Умереть и встретить ее ТАМ, если тут не довелось. Вот тогда и скажу ей все, что думала, посылая белые лилии на каждую премьеру, все, что не давало мне покоя в Джезказгане, Каргополе, Шелуте, Вятлаге, в ледяном или знойном одиночестве…

Я скажу ей: «По сравнению с Эдит Береш ты навсегда останешься жалкой субреткой, маленькой бездарностью!»

…Нет, не слушай меня, девочка, которая принесла кофе, табак и трубку! Совсем не то скажу я. Не так я думала, посылая те проклятые цветы или вываривая червей из протухших куриных тушек в Каргополе. Сейчас я скажу тебе правду…

Я думала: женщина, которая будет после меня, будет лучшей женщиной в его жизни! Я была уверена. Именно это не давало мне покоя…

Наконец-то я смогла сказать правду. Смогла сформулировать ее в своей седой голове через столько лет. Странно…

Ты спрашиваешь, кто такой Лебедь? О, как я ненавидела это прозвище, хотя он им так гордился. Эта история похожа на тысячи подобных, происходивших в те годы. Она не заслуживает твоего внимания – этого напряженного внимания, с которым ты смотришь на меня. Что ты хочешь увидеть? Все равно ничего уже не видно за этим тяжелым занавесом времени. Я могла бы показать тебе свои фотографии, но, увы, я давно их уничтожила. Все до единой. От Эдит Береш не останется ничего, разве что старые слипшиеся киноленты, лежащие на полках обанкротившихся киностудий.

Мой муж был известным драматургом. Посмотри, не правда ли он хорош в этом монокле и «бабочке»?! Настоящий аристократ, хоть и родился где-то под Бояркой. Но главное: он умел написать так, что его понимали все. Интеллигенция улавливала подтекст, плоскоголовые – все принимали за чистую монету. Первые выносили его на руках из театра, вторые – спаивали в кабинетах и лезли с поцелуями. Вот во время таких поцелуев он и услышал то, чего так боялся! Ему нежно намекнули, что у меня странный, нездешний «псевдоним», темное прошлое и слишком большой гонор, что во Франции я имела неосторожность общаться с «женщиной легкого поведения» по имени Коко Шанель, что я и сама являюсь такой женщиной…

Он рассказывал это мне и плакал.

Он был растерян, как ребенок.

Он смотрел такими глазами, будто в его затылок уже упиралось дуло револьвера.

Только я могла отвести это дуло. Понимаешь, он был совершенно не приспособлен к жизни, к страданиям, и когда что-нибудь происходило, вжимался в меня, как испуганный кенгуренок.

Я поняла, что должна освободить его от страха. Я отрывала его от себя, как омелу, которая плотно врастает в ствол дерева. Все – с кровью. Но иначе было нельзя. Я отпустила его, мы расстались…

Я надеялась, что со временем все уладится, о нас забудут. А еще я знала: он безумно любит меня. Он остался на свободе, а за мною вскоре приехал «черный ворон».

Обычная на то время история… Бывали и хуже.

Вскоре он женился. На женщине, которая была лучше меня. Иначе я никак не смогла бы объяснить этого поступка.

– Она не лучше вас, Эдит!

Девочка произнесла это так уверенно. И повторила три раза, будто бы я и вправду была глухой.

Я устала от этого разговора. От воспоминаний. Мне тяжело долго говорить… Я дала ей понять, что хочу побыть одна.

…Теперь уже вечер и я курю свою новую трубку. И больше ничего не хочу вспоминать. Напротив меня – в темном стекле отражаются два силуэта – две девочки в холодном дортуаре, которые, обнявшись, плачут под лучом лунного света. Одна из них – хуже всех, одна из них – грешница. Потому что не хочет, чтобы кто-нибудь в этом мире страдал из-за нее…

Странно, странно, Борис…

Глава четырнадцатая

Стефка. Ночной звонок

«Что-то не так в этой социальной организации, которая называется «институтом семьи». В таком искривленном пространстве, как наше, этот так называемый институт стал механизмом закабаления обоих полов. С той разницей, что одни ощущают это не сразу, а через годы, а другие – как только сойдут со свадебного коврика в загсе. Почему так происходит? На какой стадии эта программа дает сбой? Может быть, сразу нужно предупреждать об этом, а не твердить о терпении, самопожертвовании и великой миссии этой «ячейки» общества. Нужно трубить во всеуслышание, что жизнь – коротка и в ней нет ничего важнее гармонии с собой и миром. А это чувство может возникнуть только в душе свободного человека. Сколько раз мне приходилось видеть затравленных, зашоренных, нереализованных женщин, единственной вечерней радостью которых было то, чтобы «он поскорее захрапел», и мужчин, которые уже с полудня и до вечера кружат под гастрономами, лишь бы не идти домой, не подвергаться обыску и не слушать визг. Зачем они – вместе? Разве об этом мечтал каждый из них, вешая над брачным ложем свадебную фотографию?!

Можно ли все это построить только на сексе, на инстинктах? А если нет, то не случится ли, как в анекдоте про старого еврея, который всю жизнь отказывал себе в плотских удовольствиях ради призрачного «стакана воды», который подаст ему перед смертью верная Сара. Но, как оказалось, в этот торжественный момент ему вовсе не хотелось пить!

Что приходит на то место в душе, где гнездится любовь?

Что придет на то место, где есть боль?

Может быть – цинизм? И это уже неотвратимое чувство, что никто в мире не создан для тебя, под тебя и ради тебя.

И отвращение к сладеньким кинолентам и романам с любовными сценами, к любым словам, свиданиям, знакомствам, в конце концов – к жизни…

Но так не может быть! Не должно… Любовь остается в виде фантомных болей. От них очень трудно избавиться».

…За окном кружат крошечные филигранные снежинки. Их слишком мало для того, чтобы покрыть землю. Их жизнь длится до тех пор, пока они мечутся в воздухе в беспорядочном броуновском движении. Они хотят жить и сохранять свою микроскопическую красоту как можно дольше. А те, кто отваживается приземлиться на протянутую ладошку мальчика, вышедшего во двор, дарят его глазам свои замысловатые узорчики и… за секунду становятся едва заметной каплей воды. Любая жизнь – от мимолетного существования снежинки до человеческой – временна и непостижима.

Зазвонил телефон. Кто мог звонить ей в этот поздний час? Возможно, тот, у которого рабочий день на другом конце земли только начинается… Стефка взяла трубку и прошептала: «Слушаю…»

– Стефания! – это был голос пани Полины.

От неожиданности Стефка чуть не выронила трубку.

– Пани Полина, откуда вы звоните? Вы что, спустились на первый этаж?! Кто поможет вам подняться? Господи, что случилось?

– Тихо, девочка. Не кричи так громко. Я тебя чудесно слышу и еще способна передвигаться без санитаров! – сказала актриса наигранно суровым голосом, и Стефка сразу успокоилась. – Я тут все думаю, думаю… Не спится. Почему ты сказала, что та… ну, о которой я рассказывала, – не лучше меня? Почему ты так сказала?

Стефка молчала. Представила, как старуха в темноте пробирается к телефону, который стоит в нижнем холле, чтобы задать этот вопрос… Зачем? Неужели эти фантомные боли будут мучить до старости?..

Что ответить? Как есть? Но пока еще рано, нельзя, решила Стефка.

– Просто… я так думаю… – пробормотала она.

– И это – все?! Ты темнишь. Слишком уверенно блестели твои упрямые глазенки!

– Она не лучше, потому что… – на ходу сочиняла Стефка, – потому что, наверное, такая ж… немолодая, как вы…

На том конце проводу послышался смех. Слава богу! Потом пани Полина сказала:

– Ты права. Хорошо. Будем считать, что я напрасно ползла по этим проклятым ступенькам. Кстати, у меня на это ушло минут сорок. Значит, я – старая идиотка и…

– …и я вас обожаю, Эдит! – перебила ее Стефка.

– Тысяча чертей, как говаривал мой дядюшка! – прозвучало в ответ.

Стефка снова представила, как актриса бредет в темноте к своей комнате. Она знала, как тяжело ей даются подобные переходы. Примерно через двадцать минут, когда она выберется на свой этаж, судьба ее проведет мимо комнаты той, другой… Но пани Полина об этом не узнает. Неисповедимы пути твои, Господи!

Заснуть она не смогла. Думала об Эдит, о Леде Нежиной, о том, что утром ее будет ждать счастливый Альфред Викторович… Крутилась в постели, перебирала в памяти события последних дней, пока не наткнулась на «живую картинку» с новым знакомым с неприятным именем. Зачем он поплелся за ней? Разве так уж привлекательно выглядят ее строгие глаза, потертые джинсы, спортивная куртка и резкий, вызывающий тон? Пусть ищет приключений в другом месте!

«Кто это тебя провожал? – поинтересовалась одна из коллег и не дождавшись ответа, добавила: – Интересный мужчинка. Не теряй свой шанс. Он ТАК смотрел тебе вслед. Стоял минут десять…» – «Это его проблемы!» – равнодушно отрезала Стефка. Он был ей совершенно не нужен. Совершенно!

Засыпая всего за час до рассвета, она не знала, что утром он будет снова стоять перед Домом – прямо посреди трассы! – и остановит автобус. И когда удивленная Стефка выйдет, протянет ей завернутое в носовой платок яйцо. А потом снова будет смотреть, как она пойдет к дверям, ни разу не обернувшись…

Так будет и послезавтра, и потом, потом – когда она скажет ему (как всегда просто и резко), что НИКОГДА не ляжет в постель.

И они будут стоять ночью за углом уже засыпанной снегом хаты, перед грядой засахаренных яблонь, и им совсем не будет холодно…

Глава пятнадцатая

Засахаренные деревья. Наглое вмешательство автора

…Они стояли за углом дома. В темноте он светился, словно вырезанный из голубой льдины, в середине которой горела свеча… Яблони, густо растущие с этой стороны дворика, засыпанные снегом и поблескивающие в лунном свете, создавали причудливую иллюзию дворца Снежной королевы.

Стефка вжалась в стену, не думая о том, что может запачкать известкой новую зимнюю куртку. Он осторожно начал целовать ее – в виски, в щеки, в нос, стараясь подобраться к ее стиснутым губам. Наконец она сдалась. Но почти сразу же отстранилась, махнула головой.

– Что? – шепотом спросил он. – Почему?..

– Болит…

– Где? – заволновался он.

Стефка положила ладонь себе на грудь – посередине:

– Тут…

Он замер, уткнувшись лицом в ее шею, не зная, что нужно сделать, чтобы не испугать, не толкнуть. И боялся пошевелиться.

– …и тут… – услышал снова. Она взяла его руку и положила ее чуть ниже живота.

Он снова начал целовать ее лицо, опускаясь ниже – к шее, к ключицам, к груди, постепенно расстегивая куртку. Потом опустился перед ней на колени и осторожно потянул вниз молнию джинсов. Она раскинула руки и вцепилась в угол стены – так, что на белой влажной от снега известке отпечатался след ее пальцев. Ее запрокинутое вверх лицо в лунном свете было совершенно белым, как у статуи…

…На этом любопытном месте совершенно некстати должен появиться автор. Собственно говоря, в этом нет ничего странного – похоже на рекламную паузу во время показа самой острой сцены какого-нибудь боевика. Все обрывается самым подлым образом, жизнь экранных героев останавливается минут на пять, и в художественный процесс вмешиваются деньги. Но в данном случае автор прекрасно понимает, что не зарабатывает, а только теряет мизерные «очки», набранные в начале этой главы.

Эротические сцены автору категорически не даются! Скорее всего – из-за некоего чувства противоречия, ибо псевдоэротикой ныне переполнено все, что имеет визуальное влияние на потребителя субкультуры. Словечки, от которых целомудренные советские родители оберегали нежные ушки своих чад, посыпались как из рога изобилия из уст писателей даже преклонного возраста. И были приняты на ура. Автор не хочет присоединяться к общему хору. Ведь Уэльбеком еще никто из них не стал. По крайней мере, он – несчастный человек, несущий тяжесть своих детских комплексов, страхов, скованности, компенсируя вселенское одиночество достаточно навязчивыми сексуальными визуализациями. А что делать последователям? Зарабатывать себе «очки» изображением физиологических процессов… Поэтому не будем выдергивать и самого маленького лаврового листика из венка мсье Мишеля – поверим фантазии и опыту тех, кто хоть один раз… стоял в саду засахаренных яблонь, втиснувшись в белую стену, распятый жаром и холодом, в той тишине, какая бывает только зимней ночью, в тишине, которая одновременно напоминает и маленькую смерть, и сладкое воскрешение…

– Ты останешься? – спросил он, одевая ее с той же осторожностью, с которой высвобождал из плена замочков и крючков.

– Нет.

– Почему?

– Потом ты захочешь, чтобы я готовила тебе завтраки, стирала носки, вечерами сидела у окошка и… и не носила коротких юбок или красных очков…

– Никогда этого не будет!

– Никогда не говори «никогда»! – улыбнулась Стефка.

– Я тебя люблю.

– Это худшее из всего, что я сегодня услышала!

– Тем не менее это так. Не хочешь остаться – я тебя отвезу. Как скажешь… Я все понимаю… Все мужики – сволочи…

– Я этого не сказала! Но если это так, то… – Стефка задумалась, – …нельзя требовать от человека жить по тем канонам, по которым не живешь сам! Нельзя устанавливать эти каноны для других. Так не бывает. Если Иисус сказал: «Не убивай, не кради, не прелюбодействуй!» – это значит, он сам этого не делал! Но если ты это делаешь – не требуй кристальной чистоты от ближнего.

– Ты сейчас говоришь не со мной… – печально сказал он.

– Извини, – опомнилась Стефка. – Мне очень хорошо с тобой. Правда.

Он вздохнул. Ему снова ужасно захотелось целовать ее бледное лицо. Но минута, когда он мог превратить ее в воск, прошла. Она стояла перед ним застегнутая на все пуговицы, насмешливая и резкая, как обычно.

– Что ж, пошли в машину, – сказал он и не смог удержаться: – А может, все-таки поедем ко мне? Я приготовлю ужин. Я умею. Хочу тебя покормить. Хочу, чтобы ты ела хоть понемногу. Ты скоро станешь совсем прозрачной, и я тебя не найду!

– Нет. Не обижайся. Пусть это будет вот так… – она обвела рукой сад и дворик дома, в который попала совершенно случайно в поисках «чаши Грааля» для старого оперного певца по прозвищу Пергюнт. – И только так: в саду, в лесу, в пустыне, на берегу моря. Если хочешь – даже в подъезде, в лифте, на бильярдном столе, на верхней полке поезда, в последнем ряду в кинотеатре, в уборной ресторана, на американских горках, в воздухе…

– И под водой?

– И под водой!

– И на вершине сосны?

– Конечно!

– И посреди площади?

– Супер!

– Слава зверям, птицам и букашкам!!!

– Навеки слава! – она смеялась, как сумасшедшая.

– Отныне я буду молчать как рыба, но знай: я тебя люблю. В лифте, в подъезде, в короткой юбке, в кожаных шортах с плеткой в руках, в красных очках, в паран-дже, в пустыне, в лесу, в воздухе, на слонах и черепахах. Аминь! А теперь садись в машину. Я забегу попрощаться с мамой – и поедем.

…Они ехали по заснеженной трассе. Пригород уже спал, погруженный в тишину и ставший серебрянным от лунного света. Стефка посмотрела на Дом, на его темные окна. Засыпанный снегом парк перед ним был удивительно красив. Она была уверена, что на этот парк и эту ночь смотрит из своего окна Эдит Береш…

И у Стефки возникла сумасшедшая идея: на рождество вывести старую актрису в эти зимние декорации…

Глава шестнадцатая

Леда Нежина. Чеснок, таранка и шерстяные носки

…Гладкое круглое озеро растеклось посреди комнаты. Оно лежит, как зеркало…

В нем яркими островками отражаются огни фонарей, стоящих в парке.

Озеро – это луна.

Она лежит на полу в Лединой комнате, а на небе зияет большая черная дыра…

Но на улице все равно светло – в парке снег, а он светится сам по себе.

А лунное озеро лежит у Леды на полу…

Стоит лишь опустить ноги с постели и почувствуешь его прохладу.

А если Леда нырнет в амальгаму – выйдет из нее совсем молодой. С тонким станом, гибкими суставами, ровными ножками, обнаженная и прекрасная, как тогда…

Вот на гладь озера опускается белая птица с огромным красно-черным клювом.

Леда улыбается ей и прижимает палец к губам. Намекает: не шуми – все уже заснули, не чисти перья – на утро тут будет полно пуха, не размахивай крыльями – на шелест придут лишние… Они испортят озеро, взбаламутят и замутят его…

Белая птица смотрит человеческими глазами, сверлит ими Леду, гипнотизирует.

Эти глаза – темные, пронзительные.

Леда дрожит.

Леду притягивает это взгляд.

Леда тает под ним, как Снегурочка.

Леда, плохая девочка, что-то сделала не так?

«Ты все переврала по-своему! Ты – упрямая сука! Бездарная актриса! Ты без меня – нуль! Посмотри на себя: ты не Леда! Это имя тебе больше не идет!»

Длинная шея птицы вытягивается, он тянется к постели. Это уже не птица, это – змей.

Леда судорожно стискивает в пальцах крестик, который висит на шее. Он висит там вот уже полстолетия. Этот крестик принадлежал той женщине, имя которой Леда никогда не произносила вслух.

Вымолвила только недавно. Той девочке, которая по утрам стоит над ней, словно смерть, – прислушивается к дыханию. Вот отчего птица сердится на Леду!

А эта девочка добрая и недобрая – одновременно. Она расчесывает Ледину косу. Она чем-то похожа на ту, другую, которой Леда так боялась, чей крестик она теперь испуганно стискивает в ладони.

– Что случилось с Ледой Нежиной? – спрашивает девочка. – Она ведь не умерла! Говорите правду. Что вы сделали с Эдит Береш?!

Улетай, улетай отсюда, белая птица! Я все вспомню только тогда, когда тебя здесь не будет… Он так любил ту… Ту… Ту самую…

– Кого? – спрашивает девочка.

Ту самую… Ту женщину, которую любили все, ту самую…

– Кого? – спрашивает девочка.

Ту… Эдит… Береш…

О, как мне стало страшно. Добрая и недобрая девочка налила мне капель в стакан, испугалась, что я потеряю сознание. И сидела долго-долго, пока я говорила…

Пока Леда говорила.

Но только о том, о чем могла рассказать…

Леда не сказала о том, что невозможно произнести вслух. А разве можно рассказать о том, как…

…Как Леда – обнаженная и прекрасная – стоит у окна, купается в лунном свете. Юная, гибкая, стройная, с ровными ножками и спиною, пытается прикрыться руками, спрятаться за волной волос, за занавеской, за потоком лунного света.

Она стоит.

Так захотел он.

Он лежит на широкой кровати (таких кроватей, по его словам, он не видел никогда, разве что тут, у Леды) и курит…

Струйка дыма… Вспышка огня… Глаза…

– Не двигайся! – приказывает он. – Стой так дальше…

Леде холодно и жарко. Леда смотрит на струйку дыма и хочет залезть под одеяло. Но она знает, как она красива в лунном свете. Он будет принадлежать ей, пока она стоит вот так – на расстоянии – обнаженная и прекрасная.

А она… Она будет любить его до смерти. Вопреки всему.

…Как Леда прижимает его голову к своей груди и чувствует, как он вздрагивает всем телом, сопит. Хрипит что-то непонятное. Леде жутко. Но она знает: он невинный, он чист, как ребенок, как белый листок бумаги и первый снег. А если это даже и не так – Леда все равно будет любить его. Он – чистый и невинный, он – ребенок. Он не ведает, что творит. Леда выкупает его в ванной, обернет большим пушистым полотенцем и скажет: «Я всегда буду с тобой. Моя душа принадлежит тебе, чтобы ты ни делал…»

…Как Леда ждет звонка в дверь. Ей все равно, что он придумает на этот раз, какую пытку изобретет. Она сделает все! Он рассыпает по полу орехи (орехи из бабушкиного сада, которые привез отец!). От него пахнет водкой, коньяком, жареным барашком из ресторана «Националь».

– Собирай! – говорит он. – Я тебя ненавижу!