Двенадцать. Увядшие цветы выбрасывают (сборник) Роздобудько Ирэн

Глава семнадцатая

О чем узнала Стефка

Оля-Олюся… Пятикомнатные апартаменты в центре города, детские праздники, на которые няни приводят… О, об этих детишках Олюсина мама тихо шепчет на ухо бабушке непонятные слова: «Это – Наркомпрос, это – ЦК, это – ЧК, это – Маскульт, это – Вхутемас…» И Олюся смотрит на них широко раскрытыми глазами. Все мальчики влюблены в нее – и Вхутемас, и Маскульт, а девочки – толстенькая ЦК и кудрявая ЧК – ревниво рассматривают ее платьица.

На холодных улицах сплошной мрак, фонари не горят, по ним ходят только «бабаи» (пугает Олюсю бабушка) в фуфайках, в серых длинных пальто («шинелки», говорит бабушка) и какие-то темные личности шныряют, построившись в ряд («патрули»). Олюся редко выходит на ту страшную улицу, особенно зимой. Поэтому так радуется новогодним праздникам.

Детишки лезут руками в плошки с красной икрой, запускают друг в друга пирожками с картошкой и грибами.

– Хлебом нельзя кидаться! – строго говорит Оля-Олюся.

– Пусть забавляются! – с умилением произносит отец.

Потом все покрывается туманом. Провал в памяти…

Новый праздник наступает весной, когда Олюсе исполняется восемнадцать.

В ее спальне на стене висит портрет Веры Холодной, в шкафу – шелковые платья, шляпки, фильдеперсовые чулки и еще одна редкость – чулки из капрона. Но Оля стыдится их надевать – на них, в самом верху, узоры и кружевная резинка… «Стыдные» чулки. «Это для “Мулен Руж”!» – так говорит бабушка. Что такое «Муленруж», Олюсе не известно. Но в этом слове есть что-то притягательное, это – как название кинофильма. А о кино Олюся мечтает, как сумасшедшая, только не знает, как подступиться к этой мечте.

Но она подступает к Олюсе сама! И настолько близко, что у нее перехватывает дыхание. Это происходит весной, когда весь город покрывается каштановым и сиреневым цветом. А Олюся и сама становится цветком. На ней нежно-фиолетовое платье с белым кружевным воротничком, белые носочки и новые лакированные туфли на высоком каблучке, на шее – шелковый китайский платок, в руке – бархатный ридикюльчик под цвет платья.

Олюся отказывается от отцовской служебной машины и идет пешком. Идет сдавать документы в университет. Факультет выбирали всей семьей, но последнее слово, конечно, было за Олюсей – филология. Олюся любит поэзию, знает наизусть множество стихов, и у нее есть тайна: когда дома никого нет, она становится перед большим зеркалом в прихожей и читает их вслух. Время от времени красиво заламывает руки, как Вера…

Олюся – сама весна. На самом деле Олюси нет, тело – только оболочка, хотя и необременительная, но настоящая Олюсина сущность – это музыка, птичий щебет, шелк, молоко, ромашки, жемчуг, пух, лунный свет, розовый закат, шоколад, белый мех, «ананасы в шампанском», ахматовский «роллс-ройс»…

На всем этом она замешена, на этом воспитана родителями и бабушкой. И поэтому она не идет, а плывет – золотым корабликом – посреди золотой, залитой солнечным светом центральной улицы, чудесным апрельским днем 1937 года, будто во сне, в котором нет места ни черному страху, ни запаху пригоревшей гречневой каши!

Олюся становится в очередь за мороженым и краем глаза замечает, что за ней наблюдают два импозантных мужчины. Оба в модных белых макинтошах, костюмы – в тонкую полоску, велюровые шляпы…

– Фруктовое! – заказывает Олюся и с любопытством смотрит, как продавщица ловко накладывает в вафельную трубочку розовую пенку.

Потом, с мороженым в руках, она идет дальше и снова видит тех двоих – они идут за нею. Олюся садится на скамейку. Они останавливаются, достают из карманов портсигары… Пока один дает другому прикурить, Олюся быстренько встает и ныряет в арку, обходит отрезок улицы и снова возвращается на проспект. И снова натыкается на них! И теперь они идут прямо на нее. Их лица приобретают выражение мальчишеского азарта, будто говорят: «Ага, поймали! Теперь не убежишь!» Олюся не знакомится на улицах – это признак плохого воспитания. Но они преграждают ей путь, приветливо улыбаются, будто знают Олюсю сто лет.

– Очаровательное созданье, – говорит один, – хотите сниматься в кино?

Олюся замирает на месте.

– Иван, ну что ж ты так сразу пугаешь девушку? – говорит другой и лезет в нагрудный карман своего роскошного костюма, достает красную книжечку и раскрывает перед Олюсиными глазами. – Сначала нужно представиться. Читайте.

Олюся читает имя, фамилию, а потом ее охватывает тревога и восторг, ибо внизу указана профессия: «режиссер».

– Теперь ты показывай, – говорит своему товарищу, – хотя, уверен, девушка тебя знает и без бумажки…

– Не преувеличивай! – морщится тот и достает синюю книжечку.

– Ой! – восклицает Олюся. – Конечно же знаю! Вы у нас в школе прошлой весной выступали с новой пьесой. Мы ее даже поставили в школьном театре! Я вас не сразу узнала, извините…

– Вот видите, мы не злодеи и вас не съедим! – радуется режиссер. – У нас к вам интересное предложение.

– Может, обговорим его в более подходящем месте? – говорит драматург, указывая на ближайший ресторан.

На Олюсины щеки медленно и предательски наползает алый румянец. Такого с ней еще не было! Пойти с двумя мужчинами в ресторан, да еще и с какими! И чтобы надутый швейцар в форменной фуражке с золотым околышем распахнул перед тобою двери! Ого!!!

– Вы не против? – спрашивает драматург.

Олюся смотрит в его темные глаза и почти теряет сознание. Она способна только кивнуть головой. Слов нет. Дыхания нет. Только сердце колотится, как пойманная птичка.

Они пропускают ее вперед. Олюся чувствует их взгляды – спиною, бедрами, ногами, затылком…

– Славный типаж… – слышит тихий голос режиссера. – То, что мы искали…

– Увидим… – шепчет в ответ драматург и громко добавляет, заметив, что Олюся прислушивается к их шепоту: – Вы и правда не бойтесь. Мы сумасшедшие люди, но сумасшедшие на почве искусства. Собираемся снимать фильм, а актрисы подходящей так и не нашли…

– Уже нашли! – подмигивает Олюсе и ему режиссер. – Нельзя больше тянуть – нужно работать!

Официант почтительно провожает троицу к столику в уютный уголок, оплетенный цветами, и согнувшись, принимает заказ. Олюся от всего отказывается, соглашается лишь на шоколадку и бокал шампанского.

– Что ж, это правильно – мы же сюда не есть пришли, – говорит режиссер. – Пообедаем, старик, позже. А пока выясним наши шансы.

И он рассказывает Олюсе «про кино».

Олюся отчаянно, почти залпом выпивает шампанское под темным взглядом драматурга. И сразу хмелеет. Впервые в жизни. Собственно говоря, и пьет – впервые…

Голос режиссера глохнет, превращается в неразборчивое журчание, глаза драматурга – приближаются, зал ресторана становится шире, все – кружится. Оля облизывает губы. Драматург наблюдает за ней и смеется.

– Так что? – спрашивает режиссер. – Договорились? Если согласны – прошу завтра же на киностудию. Часов на одиннадцать. Сделаем фотопробы.

– Договорились! – смело говорит Олюся и еще смелее добавляет: – Моя любимая актриса – Вера Холодная. Я пересмотрела все фильмы.

– Вы будете лучше! – улыбается режиссер. – Итак, завтра утром – вы у нас. А кстати, вы учитесь или работаете?

– Я как раз шла сдавать документы в университет… – спохватывается Олюся и вдруг из ее груди будто сам собою вырывается смех, раскованный и откровенно-женский. – Боже, какая ерунда! Я ж всегда мечтала стать актрисой!!!

– Вот это – по-нашему! – радостно провозглашает режиссер и наливает еще бокальчик…

Потом Олюся понимает, что пора встать и уйти. Но шампанское и предчувствие совершенно новой жизни – той, в которой уже не будет места родительским замечаниям, – приковывают ее к месту. Решено! Олюся окидывает взглядом зал: в обеденный перерыв тут собралось много народу. И ее до мурашек, до дрожи пробирает одна сумасшедшая мысль: совсем скоро они будут узнавать ее! Режиссер и драматург о чем-то говорят между собой. А потом режиссер бьет себя ладонью по лбу:

– Господи, прелестное дитя, мы не выяснили главное: как вас зовут?!

Олюся называет себя, и они как-то странно переглядываются.

– Ольга? Яковлевна? Снежко? – переспрашивает режиссер. – А это не ваш ли батюшка…

– Мой! – с вызовом перебивает его Олюся. – А какое это имеет значение?!!

– Ну… Может быть, он будет против… Я не хочу рисковать…

– Я сама решу свою судьбу! – снова смело говорит Олюся. – Пусть вас это не тревожит!

– Но у вас… такое имя…

– А мы придумаем псевдоним! – весело говорит драматург. – Вы не возражаете?

Конечно, Олюся не возражает! Псевдоним – это по-настоящему, в нем есть что-то романтичное и независимое.

– А какой? – спрашивает она, полагаясь на волю темных глаз. Он смотрит на нее долго-долго…

– Нежная воздушная барышня… – задумчиво «медитирует» он. – Белая дама… Вам подойдет что-то легкое, как пух… Нежное…

– «Нежная»? – подсказывает режиссер.

– Это слишком прямолинейно! А если – Нежина? Очень близко к нежности и… к настоящей фамилии.

– Старик, ты – поэт! – восторгается режиссер. – А имя?

– Леда! – восклицает тот.

– Отлично – Лебедь создал Леду!

– Оставь свои дурацкие шуточки! – хмурит брови драматург.

– Ладно, ладно… Кто ж сравнится с божественной Эдит?! Но ведь действительно звучит отлично: Леда Нежина! Вам нравится, очаровательное дитя?

– Очень! – хлопает в ладоши Олюся.

– Заметано! – одновременно восклицают оба.

…Олюся переполнена впечатлениями, она поглядывает на свои золотые часики: пора!

– До завтра? – напоминает режиссер. Драматург со странным прозвищем молчит и разливает по стопкам водку, которую принес официант в граненом графине. Оба остаются пообедать.

Олюся идет по залу, по красной ковровой дорожке, и многие из присутствующих смотрят ей вслед. Потому что она – юная и прекрасная, как цветок, как сама весна. Обыкновенная советская девушка-комсомолка из хорошей благополучной семьи…

Но это уже не она, не Оля-Олюся!

Швейцар распахивает перед ней дверь и долго смотрит вслед.

Леда Нежина идет центральным проспектом.

Она больше никогда не позволит себе есть мороженое на улице!

Глава восемнадцатая,

написанная после разговора автора с издателем

…В метро играет саксофон. Весь эскалатор, весь черный тоннель окутан страстными звуками. Саксофон – самая сексуальная, самая откровенная музыка. Она – сама любовь. Лица людей моментально преображаются, когда они ее слышат. Ничто так не объединяет, как эта пронзительная, проникновенная колыбельная для рационального ума. Пока звучат эти магические ноты, можно улыбнуться первому встречному или растроганно бросить последнюю десятку в шляпу уличного музыканта. Суета отступает, эскалатор захлестывает мощная волна любовного дурмана. Толпа перестает быть биомассой…

…Собственно говоря, почему автор так прислушивается к саксофону, звучащему в метро, и предается мыслям, не относящимся к повествованию? Возможно, эдакий «крен» случился из-за недавнего разговора автора с издателем, который сказал, что «писатель, как никто другой, способен ощутить социально-политические перемены и настроения в обществе. А сейчас эти настроения – антигуманны, направлены на уничтожение последних духовных баррикад…»

Автор же, витая в своих эмпиреях (например, как теперь – в этом метро), никогда не задумывался о возможности быть в контексте «социально-политических» реалий. Поэтому автору интереснее наблюдать за историей, которая происходит с одним, отдельно взятым человеком в его непредсказуемом – параллельном по отношению ко всем «социально-политическим» реалиям – мире. Кроме того, автор старается избегать конкретных названий тех мест, в которых разворачивается действие. И делает это не случайно, думая о том, что похожая Стефка живет и в Португалии, и во Франции, и в Австрии, и, может быть, даже в Арабских Эмиратах.

Конечно, у нее другое имя, и ее город, который она любит так же, как и Стефка, – свой, имеет другое название. Могут совпасть разве что номер автобуса, на котором она добирается до работы, и настроение, с которым она это делает каждое утро. Эта другая Стефка – Белая Ворона или собака – носит в себе нераскрытый и нерастраченный дар всегда оставаться собой. Она коротко стрижется, прокалывает пупок золотым колечком, делает ужасные тату на плече, покуривает травку и считает, что лучше умереть молодой, чем влиться в некий «социально-политический» процесс. Поэтому она старается выглядеть циничной, вульгарной, отчаянной, она ненавидит занудных стариков, которые ворчат на молодых. Она листает комиксы, лежа в ванной, и мечтает быть похожей на Джулию Робертс. Но это только маска! Несмотря ни на что, она всегда остается самой собою и всегда говорит правду. Поэтому с ней нелегко ужиться, но так просто полюбить, потому что она – естественна и умеет служить тому, кто имеет счастье быть рядом с ней…

Конечно же, автор мог бы указать названия любимых улиц и пригородов, описать все важнейшие события, происходящие в это же время в стране, где живет Стефка, но это было бы несправедливо по отношению к другим – таким же женщинам, старикам и детям, живущим на любом другом континенте маленького земного шара, который вращается в бесконечном мрачном пространстве среди других небесных тел.

Так что если издатель нашел в этой истории «настроения общества» и не настаивал на изображении социальных реалий, автору остается только приятно удивиться. И… спокойно продолжать свое повествование, пока…

…Пока Стефка слушает саксофон, спускаясь эскалатором метро.

Слушает и старается представить, как в апреле 1937 года центральным проспектом ее города гордо шла девушка со странным новым именем – Леда.

Беззаботная и счастливая.

В белых носочках и лакированных туфельках.

Белых-беленьких носочках.

В сиреневом платье.

В «газовой» косынке.

С бархатным ридикюльчиком.

А ей вслед смотрел швейцар ресторана.

Смотрел и думал о том, что… таким, как эта маленькая сучка, никогда не будет страшно и голодно…

Глава девятнадцатая

О чем узнала Стефка (продолжение)

«Известная актриса Леда Нежина возвращается из Ташкента в родной город. Ее встречает восторженная публика. Фильм «Дочь партизана» впервые будет демонстрироваться в единственном уцелевшем после бомбежек кинотеатре освобожденной столицы!»

Это – подпись под фотографией. Леда внимательно рассматривает газетную страницу: вот она, в толпе молодежи и военных, все – с цветами в руках, улыбаются, машут ей, стараются подойти ближе. У Леды растерянное выражение лица, она смотрит – поверх голов – на разрушенные колонны вокзала…

Первые шаги по родному городу, зафиксированные репортерами. У Леды загорелая, немного обветренная в южном климате кожа. Но это ее совсем не портит. Наоборот – очень даже идет к светлым волосам. Леда значительно похудела, хотя там, в Ташкенте, ее обеспечивали неплохо, даже квартиру дали не коммунальную, а большую, отдельную, горисполкомовскую. И уважаемые люди частенько забегали «на огонек» – с восточными сладостями, шампанским, и ей приходилось постоянно выкручиваться, хитрить, сопротивляться. Как она уставала от всего этого! Не могла же Леда Нежина упасть в первые же объятия, даже если ей за это предлагают построить театр, сделать примой! Она принципиальна и чиста! Она – настоящая советская актриса, которой пишут письма с фронта, она должна быть достойна этой всеобщей любви! Но как же тяжело жить одной в чужом далеком краю, где женщины в выцветших узорчато-полосатых платьях смотрят ей вслед с осуждением…

Слава богу, все возвращается «на круги своя»! И дом в центре города чудом уцелел, квартира снова принадлежит ее семье, на киностудии работают военнопленные, они быстро расчищают завалы. Все будет хорошо, Леда Нежина! Скоро запустят в работу новый фильм…

Почему же тебя снова и снова мучает воспоминание о той единственной ночи в теплом Ташкенте? Ты пытаешься понять: что это было? Зачем? Почему – так?

Но с еще большим жарким стыдом Леда постоянно думает о… повторении этой минуты – стыда и восторга. Что, что это было?!!

Случайная встреча на восточном базаре…

– А-а, нежная Леда? Да вы же теперь – настоящая звезда! А помните тот ресторан? Кажется, вы тогда впервые пили шампанское? И щеки у вас горели, рожденная из пены… Когда ж сыграете и в моей пьесе? Или мне уже следует стать в очередь?

Он много и весело говорит. На нем красивая военная форма – «с иголочки». Но она ему так не идет! Не подходит к глазам, ведь они – из другого столетия, глаза искусителя или… инквизитора.

– Дыню или виноград? Выбирайте! А где тут можно достать вина? Ничего не знаю. Я только что с поезда, пытался разыскать своих… Даже не знаю, что делать… Что делать, нежная Леда?

Он смеется. Но его глаза остаются серьезными и, как кажется Леде, печальными. Ему все равно, слушает ли она его, хочет ли идти с ним. Он подхватывает ее под локоть и тянет за собой по базарному ряду.

– Да, это совсем не то, что было раньше! – говорит он. – Видели б вы эту восточную роскошь! Можно было сойти с ума от запахов пряностей, сладостей и шашлычного аромата! Вы бывали в этих краях раньше? Нет? Не молчите, милая барышня, я вас не съем!

– Я не молчу, – говорит Леда. – Я рада вас видеть. Тут все такое чужое… Это утомляет.

– Прекрасно вас понимаю!

Он покупает дыню. Пробует у торговки вино и недовольно морщится.

– У меня есть хорошее вино, – говорит Леда. Она произносит это и не слышит собственного голоса. Она ведет его раскаленными узкими улочками, на которых совершенно нет деревьев – таких раскидистых и тенистых, как на проспекте ее родного города. Прохожих тоже нет. Навстречу идет лишь одна старуха в черном платье и ведет на веревке облезшую козу. Вымя несчастного животного раскачивается, как маятник, и мешает переставлять тощие ноги. Старуха останавливается и долго смотрит вслед красивой нездешней паре – женщина в розовом легком платье с оголенными руками и щеголеватый военный в чистой новенькой форме. Леда ощущает на себе этот взгляд. Он так отличается от тех, к которым она привыкла, – от него леденеют спина и затылок.

Несмотря на жаркое солнце, мурашки покрывают ее обнаженные руки, мурашки проникают внутрь – от них щекотно, как от шампанского. Совсем как тогда…

У дверей она дрожащей рукой достает ключ и долго не может вставить его в замочную скважину. Он смеется, помогает ей, их руки соприкасаются…

Он совершенно спокоен. А у Леды от этого прикосновения кружится голова, она уже знает: оно только первое, за ним будут другие, и она с ужасом и восторгом понимает, что ждет их…

Длинный темный коридор, в конце которого – комната. Пока она ведет его по этому коридору, в голове возникает мысль: еще не поздно все остановить. Остановись, Леда Нежина, уговаривает она себя. Но это уже невозможно!

…Потом, когда вино выпито и душный восточный вечер плавно перетекает в ночь, таким же тоном, каким он спрашивал: «Дыню или виноград?», он говорит:

– Раздевайся!

И когда она уже стоит, как новорожденная под водопадом лунного света, снова приказывает:

– Стой так!

И курит в постели. На широкой родительской кровати, чудом вывезенной сюда. Потом он подходит и нежно дует ей в затылок, будто Леда – ребенок. Он совершенно голый – в этом она чувствует доверие к себе. Он не прикрывается, не стесняется – и это так трогательно, так странно… Его тело в голубоватом свете южной луны похоже на водоросли, что плавно колышатся на дне моря. Все нереально. И это невесомое дуновение в затылок, и эта нежность после резкого приказа. Господи, что это?

Он знает, что делает! Он знает, чем покорить Леду. Вот такими нежными невесомыми прикосновениями. Ведь и сама Леда нежная и невесомая. Леда теряет сознание от малейшего прикосновения.

– Иди ко мне, Леда… – дышит он в затылок. – Я так устал. Я слишком долго был один. Ты так прекрасна! Ты моя единственная. Мне никто не нужен, кроме тебя. Рядом с тобой я схожу с ума. Ты не понимаешь…

Леда не понимает. Она не понимает, о чем он говорит, чего хочет от нее. Она чувствует только это легкое дыхание за своей спиной. А еще она знает: это дыхание – сладкое и ядовитое. В нем – темная ложь. Такая темная и такая сладкая, что даже не верится, что ложь бывает такой притягательной. Намного притягательней, чем правда. Намного опаснее, чем просто смерть…

Ведь Леде известно все! Все, о чем судачат в этом кругу «священных чудовищ», – там ничего ни от кого не скроешь! Когда ОБ ЭТОМ говорят, Леда всегда настораживается – ей интересно каждое слово, каждый намек, каждая статья в газете (она даже собирает эти вырезки!), каждая новая лента. Леда знает, что его жена – та самая, с иностранным именем, которое всегда застревает у нее в гортани, встает поперек, как кость! Ведь той всегда достается что-то из Достоевского, Чехова или Мопассана, а Леда – вечная «дочь партизана»…

Но дело не только в этом! Ей досталось нечто большее, чем эти фильмы, – то, чего у Леды никогда не будет. Неужели – никогда?! Или, может быть, есть надежда?

И она, надежда, появляется после той ночи в Ташкенте! Ведь Леда – нежная и покорная, мягкая и податливая, как воск, Леда веселая, как щенок, у Леды широкая кровать и большая квартира с теплой водой в душе. Судачат, что его условия не так хороши – не по его рангу и таланту! А все из-за этой взбалмошной женщины, которая запросто может влепить пощечину любому и болтает опасные глупости о «сильных мира сего». Она, твердят, «не наша», «не нашей закалки», «темная лошадка» и скоро – «вот, увидите!» – от нее и следа не останется. Рассказывают о ее непозволительном поведении за границей и о том, что она больше не «голубка мира», как когда-то писали в прессе.

Леда читала в газетах, что она ездила на фронт, выступала, взобравшись на танк, и что даже в сильные морозы могла сбросить с плеч солдатский кожух, под которым взблескивало расшитое стеклярусом платье, облегающее фигуру! И солдаты, вместе со всем командным составом, готовы были умереть с ее именем на устах. Леда видела подобные снимки в газете. И задыхалась!

Позже кто-то из своих принес весточку: «эта стерва» дала пощечину какому-то важному генералу прямо на торжественном приеме в его штабе, отказалась есть красную икру, а потом, вопреки запрету, дала незапланированный концерт в штрафбате.

Зная все это, Леда даже не может надеяться! Ей страшно. Та, другая, кажется ей ведьмой, способной очаровать кого угодно. Леда совсем не такая! Если бы она была верующей, пошла бы в церковь, чтобы избавиться от ташкентского воспоминания…

Но после возвращения домой все возвращается «на круги своя»!

Так же естественно они встречаются на съемочной площадке. Он написал сценарий на «производственную тематику». Ходят слухи, что главная роль написана для жены, чтобы спасти ее репутацию, но та (шепотом об этом сообщил знакомый режиссер) «слишком сексуальна» и не подходит – типаж советской женщины-труженицы не для нее. Героиню сыграет Леда Нежина. Так решили «наверху».

Разбивается бутылка шампанского, первый съемочный день проходит в сутолоке и суете и заканчивается ужином в ресторане и… у Леды дома.

Все просто. И так тяжело, так неимоверно запутанно.

Потом он наведывается сам. Все чаще. Приносит вино и цветы, иногда – только вино или водку, набрасывается с порога, страстно целует, не глядя в глаза, не обращая внимания на то, что рвет шелковый китайский халат с драконами…

Но отчего в этом нет радости? Из-за белых лилий, которые приносят Леде в гримуборную неизвестно от кого?

Из-за того, что он приходит когда угодно, в любой час дня и ночи, и она должна быть всегда готовой к этому? Готовой раздеться и стать посреди комнаты. Или до утра слушать, как он читает свою новую пьесу. Он – принадлежит ей и… совершенно чужой.

Наконец Леда не выдерживает. Леда требует. Плачет, выкрикивает ужасные слова, ставит вопрос ребром: «Она – или я?!»

Леда прекрасно понимает, что этот вопрос может звучать совершенно иначе: «она» – или эти белые шелковые простыни, огромная ванна, влиятельный отец, автомобиль, домработница, которая печет потрясающие булочки, чистые большие окна, что выходят на центральный проспект, дубовый стол в кабинете, зеленый абажур, пижама с атласным воротником, ялтинские пальмы… Но Ледина любовь оправдает все это! Все станет на свои места. Все наладится. Все будет хорошо…

Он исчезает на долгих два месяца. Леда выбрасывает из себя маленькую девочку – это так страшно! Леда лежит в больнице, и врачи говорят, что у нее никогда не будет детей…

Он появляется однажды ночью. С порога падает в ее объятия, и Леда понимает, что он такой пьяный, каким еще не был никогда.

– Я твой… – хрипит он.

Потом он плачет, вжимаясь лицом ей в грудь.

– Я подлец, сволочь… – говорит он. – Мне нужен револьвер! Я больше не могу так жить. Я запутался… меня запутали…

Леде страшно. Леда просит прощения.

– При чем тут ты?!! – кричит он. – Ты никогда ничего не понимала – жила, как у Христа за пазухой! При чем тут ты?!! Кто ты такая?! Не спрашивай ни о чем – спаси меня. Просто спаси. Или… дай револьвер. Я знаю, у вас есть.

Он плачет, плачет, плачет. Он не требует, чтобы она стояла напротив окна в лунном свете, он – как ребенок. Ее ребенок. Других ей не нужно!

Потом наступает утро. С кофе, со свежими булочками.

Потом они едут на море.

А та, другая, исчезает. И цветы больше не приносят.

И это могло бы называться счастьем.

Глава двадцатая

Собрание по поводу празднования Нового года

Первый снег выпал и растаял, будто его и не было. На его место пришла слякоть, жиденькая грязь, чавкающая под ногами, и неприятная сырость, заползающая в рукава и за воротники даже наглухо застегнутых курток.

Но, несмотря на это, вакханалия приближающегося праздника уже витала в воздухе. Она чувствовалась в ускоренном шаге прохожих, которые уже стартовали за новогодними подарками, на прилавках появились елочные игрушки, гирлянды, всевозможная пиротехника, синтетические елки и венки из искусственной хвои, скатерти с новогодней символикой, маски, клоунские колпаки, свечи… В супермаркетах – одна в одну, словно близнецы, – лежали ощипанные тушки гусей и индюшек.

Наблюдая за всем этим, Стефка всегда вспоминала слова одного маленького мальчика: «Что ж это за праздник такой, ради которого убивают столько животных?!!»

Стефку удивляет этот массовый психоз. Она не любит праздновать Новый год. Понимает, что в этом есть что-то неправильное, но не любит, – и все тут! Особенно его приближение пугает именно теперь…

Она уже решила, что ляжет спать и специально проспит и гимн, и поздравление президента, и похабный очередной мюзикл с участием «кощеев бессмертных» – Киркорова, Пугачевой, Бори Моисеева и Верки Сердючки. Если с первой троицей – все понятно, то последняя (вернее – последний) всегда вызывает в ней странное чувство чего-то неосуществленного: «пипл хавает», «бабки» капают, а глаза у мальчика печальные… Хотя под его «Ха-ра-шо!» скачет и хохочет полстраны в ближнем и дальнем зарубежье. И вот под это «Ха-ра-шо!», звучащее отовсюду, она упрямо заснет, выключив свет, телефон и накрывшись с головой теплым одеялом!

В прошлом году она готовила оливье, варила холодец, плача нарезала лук для салатов. А гости во главе с хозяином пришли в полвторого ночи, после посиделок в театральном ресторане – чужие, пьяные люди, которых нужно было уложить на чистые простыни. Они съели все приготовленное Стефкой для «романтического ужина на двоих». И до утра она мыла посуду и сидела на кухне, так как все спальные места были заняты…

Теперь она хочет только покоя.

Но перед тем еще нужно отбыть новогоднюю вечеринку в Доме. А его обитатели очень любят это дело! И Новый год, и Восьмое марта, и День космонавтики, и Первое мая. Ведь тогда приезжают милосердные спонсоры и дарят всем кульки с конфетами…

А в канун Нового года число таких «данайцев» удваивается и даже утраивается – все хотят войти в новый год с маской благотворительности на лице. Особенно представители всевозможных партий и движений. Поэтому подарков так много, что перепадает не только старым одиноким актерам, но и всему персоналу.

Поэтому к празднику нужно подготовиться как следует – чтобы было не стыдно перед возможными гостями.

Сегодняшнее собрание по этому поводу длилось в три раза дольше: Директор требовал свежих идей, Бухгалтерша меткими выстрелами, основанными на цифрах бюджета, срезала на корню полет фантазии Заведующего культмассовым сектором, Старшая Медсестра настаивала на том, что спонсорам нужно сразу сделать заказ на новые тонометры, а не принимать никому не нужные и вредные для зубов конфеты (тем более что своих зубов у подопечных практически не наблюдается!). Нянечки тупо молчали. После таких вечеринок у них всегда прибавлялось работы.

– Итак, что мы имеем? – попытался подвести неутешительный итог Директор.

– Имеем то, что имеем… – ни к месту процитировал пророческие слова первого президента Заведующий культмассовым сектором.

– Визит шефов из театра нам обеспечен, – продолжал Директор. – Минимум четверо актеров согласились приехать и выступить на торжественном собрании. Стихи почитают, монологи, споют под гитару – людям будет интересно. А еще мне звонили из одного издательства, обещали приехать, подарить всем женские журналы и косметические наборы…

Стефка, а за ней и все остальные, захихикали в кулачок.

– Ничего не вижу смешного! – возмутился Директор. – Посмотрите, как они прикипают к телику, когда идет «Бедная Настя»! А это ж сплошной гламур!

– А что в таком случае перепадет старикам? – спросила Старшая Медсестра.

– Презервативы с клубничным вкусом! – захохотал Заведующий культмассовым сектором.

– Хватит, господа! – постучал по столу карандашом Директор. – Оставим дурацкие шутки. Лучше подумаем о концерте или капустнике!

– Ага. И я снова буду играть на баяне песни советских композиторов!!! – ехидно сказал Завкультмас.

– И сыграете, – сказал Директор, – в конце концов, это входит в ваши обязанности!

– А я скоро уволюсь, – не успокаивался тот. – Меня приглашали пожарником в театр… Там хоть зарплата повыше…

– Ваше право. Кто еще хочет высказаться?

– Можно прочитать отрывки из какой-нибудь пьесы, – предложила Библиотекарша, – Я поищу такую, чтобы была из времен их молодости. Подберем соответствующую музыку, зажжем свечи…

– …и будем читать «Поднятую целину»… – снова съехидничал Завкультмас.

– Ну, тогда можно инсценировать какой-нибудь рассказ Чехова, – не сдавалась Библиотекарша, – чтобы все было по-домашнему, тепло…

– А кто будет читать?

– Так у нас же есть актриса! – воскликнула Старшая Медсестра, бросив взгляд на притихшую Стефку. – Стефания, ты же, кажется, собираешься в театральный? Вот и будет тебе тренировка перед экзаменами! Достанем костюм… Прочитаешь монолог Офелии или Джульетты…

Эта мысль ошпарила Стефку, будто на нее вылили ведро кипятка.

– Я не собираюсь в театральный! – неожиданно для себя уверенно произнесла она. – Откуда вы это взяли?!

– Как это «откуда»?! – растерялась Старшая. – А кто летом рыдал у меня в ординаторской после третьего тура?! Кого я отпаивала валокордином?! Что, передумала уже? Быстро…

– Ну и молодец! – поддержал Стефку Директор. – Что теперь за театр? Стыд один, нищета на фоне, извиняюсь, пьянства… И билеты по сто баксов на заезжих антрепренеров. Театр абсурда. А у нас – жизнь! Правда, Стефания?

И Стефка совершенно серьезно ответила: «Правда». А потом молчала, пока в ее голову не пришла чудная идея, которую она и высказала и которую, к ее удивлению, поддержали все присутствующие. Даже Завкультмас. Даже нянечки.

Вместо песен и танцев Стефка предложила, чтобы каждый обитатель Дома рассказал самую яркую историю из своей жизни. И пусть горят свечи, звучит тихая музыка, а посреди зала стоит большая елка. И пусть все это зафиксирует на кинопленку ее знакомый оператор, который… пока что работает фотографом.

Глава двадцать первая

Стефка и Эд. Выходной день в городе. Рождение «Увядших цветов»

– Есть в обществе две категории, которые я терпеть не могу! Первая – это те (в основном мужчины неопределенного возраста), кто во время дня толпится под гастрономом, особенно вечером, когда бедные женщины в мохеровых беретах тащат домой сумки с продуктами… Вторая – те, кто до утра скачут в навороченных ночных клубах под подобострастным прицелом телекамер. Потом такие вечеринки «нон-стоп» крутят по молодежным музыкальным каналам. Собственно говоря, между этими двумя категориями есть что-то общее: выражение лиц! Как правило, они бессмысленны. Только у первой категории эти лица – испитые, в глазах плещется водка, а под ними – тяжелые «мешки», как следствие «нечеловеческой усталости». У других – бессмысленность возникает на почве такой же бессмысленной музыки и транквилизаторов. Первые – неухоженные и грязные, ведь мамы не научили их стирать собственные носки, вторые блестят потными от танцев телами, как искусственные бриллианты. Первые выручают друг друга кредитом на «стопарик», вторые одалживают тысячи баксов «до утра, когда предок отстегнет». И первые и вторые – обезьяны, пропащая сила, зверинец, царство теней, роботы-саморазрушители. А между этими двумя видами деградации – та славная прослойка «нормальности», которую гордо именуют «средним классом». Судить о том, существует ли таковой вообще в искривленном пространстве, – гиблое дело, риторический вопрос. Есть еще политики – это инопланетяне, «зеленые человечки»… Но где-то вдали есть еще те, которых никто не замечает (разве что во время праздников): старики и дети. Они – как святые…

– А мы с тобой кто?.. – спросил Эд.

– Во-первых, не «мы с тобой», а ты и я.

– Какая разница?

– Большая. «Мы с тобой» – это абстракция, что-то наподобие кубических рисунков позднего Пикассо: треугольник, вписанный в круг… Ты – это ты. Я не могу влезть в твои мысли и душу. Это будет не честно.

– Я тебя понимаю. Хоть ты и слишком радикальна. Ты всегда была такой?

Стефка улыбнулась. То же самое он прошептал ей пару часов назад, когда они одевалась на заднем сиденье его автомобиля. Но тогда это касалось совершенно другого… И это другое – то, что она, такая необычная и резкая, в какие-то мгновения могла совершенно раствориться в нем, как щепотка сахара в воде…