Пожить в тени баобабов Прашкевич Геннадий

– Подожди, – попросил Валентин. – Потом про Хунгера.

– А что? – насторожился Куделькин. – Проблемы?

– Есть немного.

– Выкладывай, не тяни.

– У меня братана убили.

– Серегу? – не понял Куделькин.

– Его. Серегу.

Радуга шумного будничного дня.

Над фонтанчиком, бьющим во дворе огромного гаража, крутилась, светилась, вставала, волшебно переливаясь светлая радуга. Ее бесконечное кружение сразу привлекало внимание входящих во двор гаража людей, но Игорек только сплюнул и сразу вошел в бокс.

В ярко освещенном пространстве празднично сиял новенький «мерседес» – чернильно черный микроавтобус с тонированными стеклами. К стене, будто стесняясь такого великолепного соседа, прижалась немытая «девятка» с помятым крылом, с трещинами, густой сетью оплетшими все лобовое стекло. И без того чистенький борт «мерса» еще сильнее сиял от спецраствора, которым щедро поливал полировку из узкого баллончика тощий Коляка, недовольно что-то бурча под тоненькую ниточку усов, вызывающе устроившихся под длинным носом. Коляка, как всегда, дергался, подмигивал непрестанно, ни секунды не стоял на месте, что-то вслух приговаривал, спрашивая сам себя и тут же самому себе отвечал.

Небось, еще сильней бы задергался, узнай, откуда я явился, усмехнулся про себя Игорек. Когда ему скажут, что мы с этим быком наделали в крематории, он ко всему прочему заикаться начнет.

– Нет, бля, ты представляешь! – обиженно обрадовался Коляка, увидев Игорька. – Еду, значит, бля, под мостом, дулю этому козлу в панаме, а он, козел, ни хрена не слышит. Я на обгон, значит. Жму на газы, выскочил из-под моста, чувствую – все, успел! А тут трамвай… Хоть ты лопни!.. Видишь теперь – крыло меняй, лобовик меняй…

Коляка приуныл:

– А тот козел даже не остановился. Ему что. Он вроде не виноват. Посмеялся и уехал. Сам понимаешь, КАМАЗ. У него колесо выше моей крыши.

– Смылся?

– Ну да!

– А что за козел?

– Я ж говорю, в панаме. Как в Сочи, бля. Я дудю, значит, а он, козел, ничего не слышит. Вот теперь сам считай. Лобовик – штука, крыло – семь сотен. Что делать, Игорек? Где взять такие бабки?

– Ты да не найдешь? – не поверил Игорек. – Кончай придуриваться. Я же знаю, ты с шефом едешь. Крутанешься там в Германии, обратно привезешь не лобовик для «жигуля», а пятисотый «мерс». И не для кого-нибудь, а для себя. Я тебя, Коляка, знаю.

– Ну, ты скажешь! – довольно задергался, заморгал Коляка. – «Мерс»! Откуда у меня валюта на «мерс»?

И с надеждой глянул на Игорька:

– Слышь, Игорек, ты-то мотался к немцам. Ты у нас все знаешь. Ты все книжки перечитал. Подскажи, с чем там у них напряженка? Чего им, немцам, не хватает? Или у них правда, как в Греции, все есть?

Игорек пожал узкими плечами:

– Да чего… Икры возьми всякой. Водочки возьми, это само собой. Они после своего поганого шнапса на водочку бросаются, как лоси на водопой. Золотишко идет. И вообще, кончай придуриваться. Я тебя хорошо знаю. Ты что привезешь в Германию, то и сбудешь. Никогда не поверю, чтобы Коляка да не откусал что-нибудь! В жизнь не поверю.

И добавил сухо:

– По делу я.

– То-то я гляжу, ты в раздрае, – удивился, засуетился Коляка, замахал, как ветряк, руками. – Чего-то психуешь. Фонарь под глазом. Прихрамываешь. Подрался, что ли? Или машину разбил?

– Вроде того. И подрался и разбил. Ты только не придуривайся, Коляка. Будто у тебя никогда не бывало синяков.

И перешел на деловой тон, обрывая всякие воспоминания:

– Слышь, Коляка? Мне надо одного человечка прямо сегодня срочно забросить на борт.

– В Пулково, что ли?

– Не в Пулково! На паром. На «Анну Каренину».

– А шеф? – растерялся Коляка.

– А я потому и пришел к тебе, чтобы шеф ничего такого ни от кого не услышал. Сам понимаешь. К тебе пришел. К тебе лично, а не к шефу. Оплата по договоренности, обману нет. Сразу говори – сколько. Сколько скажешь, столько и получишь.

– Наличкой, – добавил он на всякий случай.

– Ну, ты чё, Игорек?… Ты чё?… – растерялся Коляка. Было видно, что жадность в нем борется с осторожностью. – »На борт!..» Вот придумал! Эту же не в Вологду съездить… В порту таможенники, погранцы. Там контроль на каждом шагу… Ты чё, Игорек? Дохлое дело!

– Не гони дурку! – зло ощерился Игорек. – Мало я тебя покрывал тайком от шефа? Забыл? Напомнить?

Как дулом пистолета, ткнул длинным пальцем в лоб враз побледневшему Коляке:

– Забыл?

– Ты чё? Ты чё, Игорек! Как я могу забыть? – еще сильней заюлил, задергался Коляка, испуганно всматриваясь в побежавшие по борту «мерса» неясные нежные отражения. – Ты же знаешь, я всей душой. Только ты это… Только ты это малость хватанул… Малость, значит, загнул, Игорек… Ну ты сам подумай? Как это так, без разрешения шефа?…

– А я тебя, козел, покрывал с разрешения шефа?

– Да нет, Игорек, ты пойми, я же всей душой, – юлил, дергался Коляка. – Только ведь шеф!.. Как без его разрешения?…

– А я спрашивал его разрешения, когда тебя покрывал? Я ведь видел, что помочь надо тебе, именно тебе, и, чтобы тебе помочь, разрешения ни у кого не спрашивал. Потому теперь и пришел к тебе. Должок за тобой, Коляка. А потому о человечке, которого надо закинуть на борт парома, шеф вообще ничего не должен знать. Ни сном, ни духом. Понятно?

– Да как такое сделать?!

– Как – это твои проблемы. А у меня просьба простая – срочно переправить на борт нужного человечка.

Коляка приуныл:

– Что хоть за человечек?

– Тебе паспорт показать? Трудовую? Справку из домоуправления? – снова ощерился Игорек. – Человечек как человечек. Две ноги, две руки. Нос, бля! Ты этого человечка, Коляка, и не увидишь. Ни к чему тебе это, а то потом замучают воспоминания…

– Такой страшный? – испугался Коляка.

– Страшней, чем ты думаешь, – ощерился Игорек. – Он в каком-то месте подсядет тихонечко в твой микроавтобус, а на борту парома так же тихонечко выйдет. «Мерс» ведь у Николая Петровича не досматривается?… Так что ничего тебе и не надо знать об этом человечке. А вот с долгами, – со скрытой угрозой добавил Игорек, – с долгами надо честно расплачиваться.

И сунул руку в карман:

– Сколько?

– А я знаю? – все еще колеблясь, затаился Коляка. Жадность, кажется, в нем побеждала.

И подобрался хищно:

– На сколько тянет тот человечек?

– Ты меня не понял, Коляка. Бабки выдаю я. Бабки ты получишь не с кого-то, а с меня.

– С тебя?

– Вот именно. И сейчас. И наличкой.

– А как же…

– Я уже сказал, не надо тебе никого видеть. Лучше всего, если ты вообще этого человечка никогда не увидишь. Для тебя самого лучше. Он незаметно сядет в «мерс», а потом незаметно выйдет на пароме. Ты никого не видел, ничего не слышал. А я тебе заплачу. Прямо сейчас. Наличкой.

– Сколько?

– Это другое дело. Называй цену.

– Откуда ж мне знать? – жадно заюлил Коляка. – Откуда ж мне знать, сколько за того человечка могут дать?

– Лет десять. Не меньше.

– Ты это кончай! – всерьез испугался Коляка. – Я без шуток. Прогадать боюсь. Посоветуй.

– Держи.

– Сколько тут?

– Четыре сотни.

– Всего-то?

– Марками.

– Да ты чё, Игорек? Ты чё? Четыре сотни! За такое-то дело? Сам говоришь, оно тюрьмой пахнет!

– Для тебя, Коляка, даже Летний сад должен пахнуть тюрьмой.

– Ты такого вслух не говори! Не надо никогда вслух говорить такое! – еще сильней испугался Коляка. – Ты чё такое говоришь? Я же о деле, я помочь хочу, о тебе забочусь и сам не хочу промахнуться, а ты… Не понимаешь, что ли? Мало четыре сотни. За такое дело – мало!

– Не ной. Будто шеф не зарядил тебя?

– Так то ж свое! То горбом отработанное. То к этому не имеет отношения. То свое!

– Отказываешься? – прищурился Игорек.

– Да ты чё, Игорек! Как можно? – еще больше испугался Коляка. – Тебе да отказать! Никак нельзя! Не могу я тебе отказать, Ты только пойми, я же шефа боюсь! Ты вот говоришь, что шеф мне отстегнул. Будто не знаешь шефа. У него во всем экономия. Он и отстегнул-то мне всего сотню. Тех же дойчмарок. Вот, говорит, тебе, Коляка, сразу на все. И на бензин, и на пиво. Только, говорит, не запейся. Сам ведь знаешь, какой веселый нрав у нашего шефа. А я, Игорек, в ремонте. Мне бабки сегодня вот так нужны!

И сплюнул, задергался:

– Соточку хоть добавь.

– Соточку добавлю, – кивнул Игорек. – Держи.

И спросил:

– Где подсаживать человечка?

– Сюда его приводи.

– Во сколько?

– К восьми.

Дергаясь, подмигивая, приговаривая что-то, Коляка жадно спрятал деньги в потрепанный бумажник.

– Это только для тебя, Игорек, – приговаривал он. – Только для тебя. Сам понимаешь. Приводи своего человечка к восьми. В это время в боксе обычно никого нет. Я, значит, дверь микроавтобуса оставлю открытой. Мало ли? Забыл. Пусть твой человечек незаметно лезет в салон, закрывается и сидит там тихо, как мышь. Без единого звука! Там кое-какое тряпье есть в салоне, пусть укроется. Стекла тонированные, но пусть он не торчит на сиденье. Пусть приляжет, только без храпа. После восьми я заглядывать в «мерс» больше не буду, сразу погоню его на паром. Но на пароме, Игорек, пусть твой человечек из машины сразу линяет. Мне ни лагерь, ни тюрьма, ни конфискация имущества не нужна, сам знаешь. Так что, успевай к восьми.

– Я успею.

Выкуплый.

Именно – выкуплый.

Игорек зло рассмеялся.

Суеверно притронулся рукой к «беретте», аккуратно и привычно заткнутой за пояс. Нежный холодок металла успокаивал. Хорошая машинка, надежная машинка, сглотнул слюну Игорек. Вызолоченный курок, хорошо пристрелян. Бой точней, чем у щвейцарских часов. Серега Кудимов на подарки никогда не скупился. Если уж подарок, то вещь.

А должок этот бык мне еще вернет, вдруг вспомнил Игорек Валентина. Сегодня он мне помог, и сегодня я ему помогу. Тут все путём. Тут нет слов. Но свой должок он мне вернет. Должок за унижение. За беседу с жадным Колякой. За потерянный пистолет, который, правда, он же мне и вернул… И за Хисаича… И вообще, за все… Убить не убью, но за все эти унижения я оставлю быку отметину на черепе.

Закон чести прост. Ты мне, я тебе.

Игорек зло сплюнул.

А крематорий…

Ну, тут сложней… Это, конечно, сложней… Он не спорит, тут придется самому платить… Тут счет особый… Тут совсем не шуточный счет… Это хорошо, если бык всерьез настроен на шефа… Не надо, пожалуй, мешать быку… Пусть упрется рогом, пусть попробует повалять шефа… Может, и поваляет… Вот только забодать…

Нет, решил Игорек, покачав головой, не сможет забодать этот бык шефа. Здоров, конечно, вон как дверь у Утковой вышиб! Но чтобы забодать шефа необходимы мозги, а не рога. А с мозгами у этого быка напряженка. По всему чувствуется.

А раз так, окончательно решил Игорек, если есть сомнения в быке, значит стоить проверить пристрелянное местечко на морвокзале. Других решений теперь нет. Если шеф в ближайшее время не сыграет в ящик, в ящик придется сыграть ему, Игорьку.

Игорек захолодел от ненависти.

Выжал газ, бросил машину в левый ряд, выругался:

– Козлы!

Но странно, чуть ли не впервые в своей жизни Игорек почувствовал что-то вроде глухой, неясной, но благодарности к совсем незнакомому ему человеку. Этот человек чуть его не покалечил, отнял оружие, мог убить его в том же крематории… Но вот…

– Козлы!

Игорек обоими кулаками ударил по рулю:

– Козлы!

Он не знал, почему козлы? Кто козлы? Зачем козлы? Просто чувствовал – козлы! И все тут!

– Подожди, подожди! Директор крематория? – странно удивился, даже моргнул Куделькин.

Они уже час сидели на скамеечке в нелюдной аллейке.

Валентин кивнул:

– Ну да. Шадрин Николай Петрович. Наверное, помнишь его? Курировал в свое время сборную.

– Ох, Валька…

Куделькин вдруг побледнел.

Валентин представить себе не мог, что Джон Куделькин, бывший тяжеловес, а нынче полноценный рубщик мяса, человек, известный в своей среде как Джон Куделя, всегда умеющий припугнуть кого надо, может так побледнеть, но Джон действительно побледнел.

– Ох, Валька! Ох, тесен мир!

– О чем ты?

– Вот честно, Валька, как на духу! Сразу откроюсь. Знал бы, что речь пойдет о Николае Петровиче… – Куделькин опасливо огляделся вокруг. – Знал бы, что речь пойдет о Николае Петровиче, в жизнь бы не прилетел в Питер…

– Ты что, серьезно?

Куделькин кивнул.

Валентин изумленно поднял глаза.

Испуганного Куделю он видел впервые.

Всяким ему приходилось видеть Куделю – и поверженным, после проигрыша на ковре, и ликующим, после выигрыша, и пьяным вдрызг, и свирепо дерущимся, и не в меру хвастливым… Но испуганным… Испуганным Валентин видел Куделю впервые.

– Ты что, серьезно? – повторил он.

Куделькин смятенно выпучил серые воловьи глаза:

– Ох, Валька! Я-то считал, что никогда больше не пересекусь с Николаем Петровичем.

И пригнулся, зашептал быстро, негромко, чуть не в ухо:

– Слушай сюда, Валька. Тебе можно. Ты должен знать. Год назад подвалил ко мне на рынке один фрайер. В приличном костюмчике, в очечках. Весь такой плешивенький, аккуратненький, уважительный. Ну, весь такой из себя. Я, говорит, к вам, Джон Гаврилыч. Мне, говорит, вас сильно рекомендовали, Джон Гаврилыч. Спрашиваю, кто рекомендовал? Он говорит, питерские друзья. Спрашиваю, чего надо? А он смеется уважительно, весь в очечках, плешивенький, аккуратненький, и без всяких слов заряжает мне сразу пять штук. Это, говорит, только для начала. Позже, говорит, еще столько получишь. Это где ж позже? – спрашиваю. А в Питере. Есть там один серьезный разговор в Питере, подстраховка нужна. Я прикинул: в руках пять штук, светит столько же. А что, говорю. Если нормальный разговор, если нормальная подстраховка, нет проблем, прокатимся. Спрашиваю на всякий случай: без стрельбы? Да ну, смеется, какая стрельба? Просто разговор одного интеллигентного человека с другим интеллигентным человеком. На том и порешили. И я, Валька, дурак, прикатил в Питер. Взял тачку, подъехал к указанному санаторию. Прости, к крематорию. Ну, крематорий как крематорий, мне до лампочки. Хоть церковь. Вошли. Мой плешивенький с Николаем Петровичем обнимается, целуется, ну прямо друзья не разлей вода. Прошлое вспоминают. То да се, да еще это. Мне-то что? Я сижу в сторонке, не прислушиваюсь, даже как бы прикемарил немножко. На Николая Петровича внимания не обращаю. Мало ли, что раньше встречались. Жизнь, она штука хитрая, и разведет, и сведет. Но настороже сижу, конечно, настороже. Сперва все в лучшем виде, а потом чувствую, пошла напряженка. Я глаз, значит, глаза приоткрыл, мало ли что? Гляжу, а мой, тот, что плешивенький и в очечках, окрысился, трясет перед Николаем Петровичем какими-то бумажками. А директор крематория, ну, Николай Петрович, он так ласково, но как бы и с укором, напирает. Ты, напирает на плешивенького, Федя, значит, подслушивал мои разговорчики, баловался запрещенной законом техникой? Ты, напирает на плешивенького, Федя, значит, копил на меня всякие документики? Нехорошо, Федя. Ох, недооценил я тебя! И совсем уже ласково, с улыбочкой добавляет: ну, ладно, признаю, прав ты, Федя! А раз признаю, значит, и заплачу сполна. Свои же люди, сочтемся. Нам и дальше жить в одной стране. Если ты, конечно, не собираешься слинять за бугор. Мой Федя даже обиделся. Он? За бугор? Да ему самая поганая родная березка родней масличной рощи! Не знаю, что за роща такая масличная, не коровы же ее насрали, но Николаю Петровичу это страшно понравилось. Он ласково так говорит: ты, дескать, меня заловил, Федя. С меня теперь, дескать, причитается, Федя. Я твои условия принимаю, кроме одного. Платить не в три приема, а в один, сразу. И ту же сумму. Устроит тебя такое? Федя даже не верит: а ты сможешь разово такую сумму выплатить? Ну, а как иначе? – говорит Николай Петрович. Конечно, смогу. Меня именно такой вариант устраивает. Чтобы разом, и чтобы без никаких продолжений. Чтобы, значит, никогда больше, Федя, такой разговор между нами не возникал. После таких слов, Валька, в кабинете аж сразу просветлело. Пусть будет по-твоему, разово, радуется Федя. Что мы, не люди? Я, радуется, сейчас получу свое, и все! Никогда больше, дескать, не появлюсь на горизонте. И вообще, говорит, Коля, если бы не нужда!.. Ну, короче, сторговались они, Николай Петрович вышел из кабинета, мой в очечках оперную арию от полноты чувств насвистывает, мне подмигивает – дескать, вот и все дела! Просто разговор одного интеллигентного человека с другим интеллигентным человеком. И я, понятно, радуюсь: накинет мне фрайерок на радостях пару штук! А тут, Валька, двери распахиваются, и трое, как в кино. Двое с пушками, один без пушки. Но тому и пушки не надо. Крепыш, вроде нас с тобой. Его одного я бы еще повалял, но те-то двое – с пушками! Стволы нам в затылок и вниз по металлической лесенке. Как скотов в пароходный трюм. Лесенка подо мной прогибается, иду и думаю: купился, дурак, на пять штук с доплатой! А внизу помещение, плита такая на поршнях, и печь за высокой ширмой. А на табурете не строганном сидит Николай Петрович. Уже не улыбается, уже строгий. Я, говорит, Федя, все тут обдумал. Я, говорит, Федя, из вверенных мне родиною больших денег на себя не использовал ни цента. Я даже во много раз умножил эти большие деньги. Это ж, говорит, не наши деньги, Федя. Они у меня хранятся для Дела. Мало ли что говорят вожди на баррикадах. Будущее, оно строится не на баррикадах, а в тихих закромах, незаметно. Эти деньги, Федя, они, может, позволят нам всем впредь вообще обходиться без баррикад. Значительно так произнес. И спрашивает: где, Федя, главные документики? Федя, понятно, осознал – его солнышко закатилось. Бросился в ноги Николаю Петровичу: я пошутил, дескать, Коля! пошутил, родимый! Ну, пошутил и пошутил, строго говорит Николай Петрович. Где главные документы? А документы, говорит мой плешивенький Федя, они глухо укрыты. Так, дескать, глухо укрыты, что ты, Николай Петрович, можешь спать спокойно – никто никогда не докопается до тех документов. Где укрыты? А там-то и там-то. Раскололся мой фрайерок. Николай Петрович кивнул: вот мы сейчас проверим твою правду, Федя, и сразу отослал каких-то людей по указанному адресу. А ты, Федя, говорит, отдохни пока. И закатывают они, Валька, на моих глазах моего аккуратненького фрайерка в гроб. Самым натуральным образом закатывают. Даже очечки ему туда бросили. А крышку напрочь заколотили. Федя постанывает в гробу, плачет по-детски, а Николай Петрович кивает своей команде – действуйте, мол! И ручкой делает. А сам Федю как бы даже успокаивает сквозь крышку: да брось ты, Федя, не стони. Ты же, Федя, кадровый офицер, ты многое видел. Полежи в гробу, пока мы проверим твою правду. Ты ведь не врешь с документами? Не вру, Коля, кричит из гроба плешивенький, не вру, родной! Ну, под эти нежные Федины стенания гроб и закатили в огонь. У меня, не поверишь, волосы дыбом. Ты не поверишь, а мне все это до сих пор снится. Бывает, что ночью криком кричу. Нинка моя не раз уже говорила: не жалей, дескать, денег, сходи к психиатру. А как я пойду к психиатру? Денег я не жалею, но только что я расскажу психиатру? Так, мол, и так, расскажу, что на моих глазах человека живьем в гробу в огонь закатали?

Голос Куделькина дрогнул.

Он прикурил новую сигарету от уже догоревшей.

– Отстонал, откричал свое мой Федя, Николай Петрович на меня уставился. Глаза, Валька, серые, как грязь летняя. Вурдалак. Но спрашивает ласково и вдумчиво: а с тобой-то как быть, бедолага? Я говорю: а меня надо отпустить домой. Я тут, дескать, по глупости. Николай Петрович засмеялся, понравился ему мой ответ. Давай, говорит, все выкладывай – где ты сейчас, чем занимаешься, как давно работаешь на Федю? И не поверишь, Валька, я Николаю Петровичу все выложил, как на духу. И выложил не из-за стволов, а… Ну, не знаю, как тебе объяснить… Сломался… А Николай Петрович выслушал все внимательно, взвесил каждое мое слово и говорит: вроде ты ничего не врешь, молодец. Я ведь хорошо помню тебя, имел касательство к спорту. Ты-то меня помнишь? Не помню! – говорю. И это ему тоже понравилось. Ты-то был известным человеком, говорит мне, это верно, только зря спутался с Федей. Да не спутался, объясняю, просто хотел срубить деньжат. Просто разговор одного интеллигентного человека с другим интеллигентным человеком. Откуда, дескать, мне было знать, что Федя не интеллигентный человек? Николай Петрович опять засмеялся: тебе, Куделькин, нюх надо иметь на людей. Даже и не знаю, что с тобой делать? Ну, как что? – кричу я и чуть не плачу. – Отпустить меня надо! Настоящие слезы навернулись на глаза, не поверишь? Я ж, говорю, все забуду! Я ж, говорю, и не видел ничего! Я ж, говорю, вот прилетел в Питер, надрался, как свинья, это у меня просто видения. Мало ли что привидится в пьяном бреду! Николай Петрович посмотрел на меня пристально. Верю тебе, говорит, Куделя. Ты впредь на очкастых не покупайся. И спрашивает: сколько он тебе обещал? Я честно говорю: пять штук выдал, еще столько же обещал. Николай Петрович усмехнулся и выкладывает передо мной десять штук. Хватит на дорогу? – смеется. Я говорю: еще бы! Тогда, говорит, рви сейчас же из Питера и никогда больше не смей появляться в этом городе без спросу. Не твой это город. И еще добавляет: помни, должок теперь за тобой, может, когда и понадобишься. Когда? – спрашиваю. А это, говорит: неважно. Может, скоро, а может, никогда. Если понадобится, позову. Главное, забудь обо всем. Сам ведь видел ведь, как бывает… А я только киваю радостно, как болван. Не помню, как добрался до дому.

– Ну и как? Позвал он тебя?

– Кто? Николай Петрович? – Куделькин беспомощно пожал огромными плечами. – Да нет. Не пришлось как-то.

– Крутишь?

– Ей Бог, Валька! Похоже, без надобности я ему.

– А если понадобишься?

– Не пугай меня. Я лучше повешусь, чем еще раз загляну в его крематорий. И с тобой туда не пойду. Ты меня прости. Я тебе друг, сам знаешь, но не пойду. И тебе совету, возвращайся. Двигай в свою деревню. Проживешь дольше. Не по нам это дело, Валька. За Николаем Петровичем что-то такое угадывается, что дух спирает. Он не то, что нас, он танковую дивизию может перемолоть. Не нам с тобой чета. Всей шкурой чувствую.

– Ладно, Джон. Заметано. Я не в обиде.

Куделькин растерянно полез в сумку:

– Слышь, Валька. С тобой не пойду. Но вот… Возьми на дорожку…

Сунул в руки сверток.

– Что там?

– Бабки. Двадцать штук. Ты возьми. Я тебя знаю. По глазам твоим вижу, что ты не отступишься.

– Ладно, Джон. Без обид.

– Валька!..

Валентин улыбнулся и твердо хлопнул Куделькина по плечу:

– Все. Забудь. Заметано.

Они обнялись.

Валентин снова опустился на скамью.

Он видел, как Куделькин, торопясь, не оглядываясь, плюнув на все, двинулся через улицу прямо на красный свет.

Взвизгнули тормоза старенького «запорожца».

Парень в берете, в кожаной куртке, сняв темные очки, изумленно выпялился на Куделькина:

– Ты, слон выборгский! Чуть машину мне не разгробил.

– Это ты мне? – спросил, останавливаясь, Куделькин.

– Тебе, чучелу сраному.

Куделькин выпрямился.

Он не сказал ни слова.

Он даже не выматерился.

Он просто ухватил «запорожец» за передок и рывком развернул его поперек улицы.

– Чучело сраное, мать твою! – крикнул вслед остолбеневший хозяин «запорожца».

Он не видел, как с поребрика, не торопясь, подошел постовой.

– Старший сержант Абышев. Нарушаете. Предъявите документы.

Губы парня запоздало дрогнули:

– Да я… Да это ж не я… Вы же сами видели… Это тот слон… Вон он уходит… Вы его окликните!..

– Документы!

Парень, вздохнув, подал документы.

– Почему нарушаете?

– Да не я же… Вон он уходит!..

Валентин встал.

Он не хотел вмешиваться в происходящее.

Не хватало ему еще постовых. Он, Валентин, небось, уже со вчерашнего дня объявлен в розыске.

Встреча чемпионов

– Сюда.

Игорек пропустил Валентина в гараж.

– Не шуми. Видишь микроавтобус? Черный «мерс». Ныряй в него и не подавай жизни. Ни курить, ни чихать, не храпеть. Там есть какое-то тряпье. Приляжешь, прикроешься. Когда можно будет выйти, тебе дадут знать. Тогда и выйдешь. Ни минутой раньше, ни минутой позже. А случится что… Запомни… В микроавтобус ты залез сам.

– Заметано.

– Погоди. Рванул… – Игорек хмуро сунул в карман Валентина тугой сверток. – Это в дорогу.

– Что там?

– Так, мелочишка… В марках… Черт тебя знает, может, правда попадешь на борт. Или захочешь гульнуть с Николаем Петровичем. Он умеет…

И нехорошо ощерился:

– Не для тебя стараюсь, ты мне не приятель. Стараюсь для Николая Петровича. Ты помни, за тобой тоже есть должок.

– За потерянную пушку, что ли? – усмехнулся Валентин.

– И за нее. И за Хисаича… Если выкарабкаешься с парома, – нехорошо пообещал Игорек, – встретимся.

– Где тебя найти?

– Сам найду.

И сплюнул на пол:

– Все!

Валентин бесшумно скользнул в микроавтобус, и Игорь недоуменно покачал головой. Вроде бы увалень, морж, бык быком, которому голову повернуть и на то надо время, а вот вспыхнет, пойдет – и не улавливаешь движений.

Дверца захлопнулась.

– Ну? Чё там? – появился в дверях гаража Коляка. Задергался, зашипел сердито: – Порядок?

– Не шипи, Коляка. Заткнись.

– Он там не пожрет мои харчи? – подозрительно спросил Коляка.

– Какие еще харчи?

– Ну как. Сам советовал. Икорка разная. Водочка. Не двигать же порожняком в Германию.

– Если и пожрет, не обеднеешь. Пока, Коляка!

И предупредил:

– И смотри, смотри, Коляка! Чтоб все путём! Чтобы все нормалёк!

– Да ты чё, Игорек! Меня не знаешь?

Коляка заюлил, снизил голос:

– Что хоть за человечек? А? Игорек? Что хоть за человечек?

– Видал бизона в зоопарке?

Страницы: «« « ... 7891011121314 » ... »»