Роддом, или Поздняя беременность. Кадры 27-37 Соломатина Татьяна
– Сабина! Где Сабина?! Где Сабина?! – бормотала спасённая потерпевшая. Но тут у неё резко повысилось давление и начались судороги.
– Эклампсия! Интубируйте! Лейте! – закричала Настенька коллегам, подскочив и долбанувшись обо что-то головой. – О, мой бог! – простонала Настя.
Фирменные пакеты с напакованной в спешке – по распоряжению менеджера – Настиной едой, она оставила коллегам из «Скорой».
– Ургентный звонок! – заорала Настя, втопив кнопку этого самого звонка до упора.
В роддоме не было ни Мальцевой, ни Панина, ни Родина, ни Поцелуевой. Мобильные не отвечали. В обсервации дежурила одна из пенсионерок, от которых никак не могла избавиться Татьяна Георгиевна. На пятом дежурил опытный и грамотный врач, но он был в операционной главного корпуса.
И Анастасия Евгеньевна Разова прооперировала женщину. Трижды перекрестившаяся про себя пенсионерка ей проассистировала. После основного этапа – извлечения – начав давать ей умные советы. За что была изгнана из операционной. Нет, не Настенькой. Анестезиологом. Настя послойно ушила всё с операционной сестрой. Некоторое время женщину подержали на ИВЛ, но показатели были стабильными, экламптического статуса ничто не предвещало. И женщину, уложенную в ОРИТ, сняли с ИВЛ.
– Как вас зовут? – спросил анестезиолог после извлечения трубки.
– Сабина… – слабо прохрипела она.
– Сабина, как ваша фамилия?! У вас при себе не было документов! – чётко проговорил анестезиолог.
– Где… Где Сабина?! – продолжала хрипеть женщина, кардиомониторы начали попискивать, привлекая внимание к учащению сердечного ритма и повышению кровяного давления.
– Не волнуйтесь, Сабина. Сабина, вы в родильном доме! Вам сделали кесарево!
– Сабина! Моя! Дочь! – прохрипела женщина, перекрикивая сбесившиеся мониторы.
– Ваша дочь прекрасно себя чувствует. Он в детском отделении.
– Моя! Старшая! Дочь! – страшно просипела женщина и начала биться в кровати, пытаясь не то выгнуться, не то встать и бежать.
– Вырубай её, идиот! – командно заорала Настёна.
Дежурный анестезиолог моментально подчинился и вырубил женщину «по вене». Затем вопросительно посмотрел на Тыдыбыра. Ничуть не обидевшись ни на «идиота», ни на командный тон.
– Как предварительно догадывается Штирлиц, – сказала Настя, – истошно вопившая в Макдональдсе девочка – и есть старшая дочь Сабина этой пока безымянной тётеньки. В общем, смотрите тут за ней. Я пошла.
– Куда?
– На поиски.
– Кого?
– Сабины, разумеется, – и выражение её лица дало понять вопрошавшему, что слово «идиот» она в этот раз просто опустила – как потенциально обидное.
Настя разыскала телефон забегаловки. Менеджер не знала, где Сабина. Каких-то детишек тут же разобрали родители. Иных пришлось успокаивать. В панике и сумбуре никто не обратил внимание на саму, собственно, виновницу торжества. Папу и бабушку Сабины увёз полицейский «бобик».
Ещё полчаса Настя разыскивала координаты наряда. Но и там, куда оттарабанили папу и бабушку Сабины, о самой девочке ничего не знали. Зато они щедро поделились с Настей информацией о том, что папа и мама Сабины в разводе. Что папа отсудил Сабину у мамы. И сразу после этого поселил у бабушки. И что они пока посадили папашу и бабульку в «обезьянник», но сюда, к ним, уже мчится папашкин адвокат. И что если Настя хочет изучить наиболее полный словарь самых страшных, грязных и немыслимых ругательств и оскорблений в адрес женщины – то она может подъехать, послушать. Даже у них, у ментов, волосы дыбом. То есть у… У полицейских, да. А где сама девочка – они не знают.
А тем временем, пока молодой врач Настенька Разова спасала беременную маму, старшая мамина дочь бежала по холодным улицам города в одном нарядном платьице и заливалась слезами. Её поймал мужчина лет тридцати. Но она стала вырываться и кричать:
– Ты педофил! Бабуля говорит, что все мужчины – педофилы! И ещё… Ещё!… – захлёбывалась девочка. – Бабуля и папуля били мамочку! Ногами по животику и по голове! Отпусти меня!
Мужчина, не выпуская терзавшую его слабыми кулачками девчонку из рук, беспомощно оглядывался вокруг. Но спешившие по свои делами прохожие лишь ускоряли шаг, ещё внимательнее начиная изучать кашу из грязного снега у себя под ногами. Полиции тоже не наблюдалось.
– Эй, кто-нибудь! – крикнул мужчина. – Люди! Обратите внимание!
– Господи, что случилось! – к нему подошла молодая женщина.
Девчонка продолжала плакать и вырываться у него из рук. Молодая женщина сняла со своей шеи длинный вязаный шарф и, укутав в него девчонку, приняла её в свои руки.
– А ты – подружка этого педофила? – немного успокоившись и решив не колотить женщину, даже, можно сказать, дружелюбно спросила у неё девчонка.
– Нет, я учительница. Как тебя зовут?
– Сабина, – ответила девочка, которую уже начинала бить крупная дрожь.
– Тебе лет пять?
– Шесть! Сегодня исполнилось. Я со своего дня рождения бегу! – даже немного гордо произнесла Сабина.
– Что же произошло на твоём дне рождения, что ты с него бежишь?
– Мамочка пришла на мой день рождения, а папочка и бабуля стали её бить, кричать ей всякие гадости, и… И на мамочку упала какая-то толстая тётенька. Папочку и бабулю увезли полицейские. А упавшая на мамочку толстая тётенька, которую папочка ударил ногой по голове, увезла её на «Скорой». Наверное, потому, что у мамочки в животике ребёнок от Славы, а ребёнкам в животиках вредно, когда их бьют ногами.
– Ничего не поняла, – вздохнула женщина.
– Как раз всё предельно ясно, – вздохнул молодой мужчина, снимая с себя куртку и заворачивая в неё Сабину. – Я адвокат, специализирующийся по вопросам семейного права. Сейчас дети слишком часто становятся предметом дележа. Идёмте искать полицейского. Или ближайшее отделение.
Как раз в тот момент, когда Настя Разова зашла в тупик и не знала, что ещё предпринять для розысков, маленькая Сабина уже сидела в кабинете добродушного начальника отделения полиции. И пила чай с конфетами. А он, подперев голову мощной лапой, не знал, как ему поступить со всем этим. Кроме «папочки», «бабули» и «мамочки» у неё в этом городе никого не было. «Папочке» и «бабуле» добродушному менту не хотелось отдавать Сабину. Дело в том, что его собственная дочь не так давно развелась, и бывший муж взялся отсуживать у неё сына. Внука. И хотя мент даже… Ну да ладно. Не об этом. А Сабинина «мамочка», если выудить важную информацию из рассказов девочки, была вовсе не москвичка, за неведомым Славой замужем не была, «потому что они сказали, что поженятся, когда ребёночек родится, и папочка, к тому же, мамочке какие-то важные документы не отдаёт». Выяснить, какая «Скорая» и куда отвезла беременную бабу из гамбургерового заведения, ни малейшего труда не составило. Сегодня такая в столице была, тьфу-тьфу-тьфу, пока одна. Если верить оперативным сводкам.
В общем, из пункта А в пункт В… И когда пригорюнившийся Тыдыбыр подпирал щёки, глядя то в поисковик на мониторе, то на трубку телефона, в приёмную вошёл добродушный толстый начальник отделения с маленькой Сабиной за ручку. На Сабину был накинут его форменный китель, и она крепко держала его за руку, горделиво задрав подбородок.
– Сюда её маму сегодня привезли. Рожать, наверное…
Акушерка подскочила и побежала за Тыдыбыром. Она даже забыла, что есть внутренний телефон. От радости. Или от страха. Химии радости и страха подобны.
Через пятнадцать минут анестезиолог «включил» маму Сабины, взяв с девчонки честное слово не плакать и на маму с объятиями не кидаться.
– Сабина, доченька, – тихо сказала женщина, открыв глаза.
– Мамочка, любимая! Я больше не хочу к бабуле! Не отдавай меня, пожалуйста. Я знаю, что у вас со Славой уже новая дочка, но не отдавай меня!
– Господи боже мой! – снова захрипела женщина. И радости в этом стоне-хрипе уже не было. А только бессилие что-либо предпринять. – Не отдам! – решительно сказала она.
– Ты и раньше так говорила, а они… Они ругаются. Бабуля меня никуда не пускает гулять. Ты после суда говорила, что будешь видеться со мной, что суд разрешил…
– Они прячут тебя от меня, не дают! Я…
– Я сейчас маму усыплю! – строго сказал анестезиолог, сглатывая комок, застрявший в горле.
«Папочку» и «бабулю» выпустили. И уже через полчаса они были под родильным домом. Куда их, разумеется, не пустили. Акушерка и охранник услышали много нового не только о несчастной беременной, которую Тыдыбыр спас от экламптического статуса, но и о себе лично. Разумеется, они вызвали полицию. «Папочка» и «бабуля» слиняли до появления наряда, пообещав самые страшные расправы не только над бывшей женой и невесткой, но и над акушеркой приёмного и охранником роддома лично.
Сабина так и сидела в палате ОРИТ, держа маму за руку. А вечером и Слава появился. Он только прилетел из командировки – и сразу же, из аэропорта, принёсся в роддом. Вместе с Сабиной они пошли смотреть на новорождённую девочку. Сабине она очень понравилась. А мамочка не захотела пока смотреть на свою новую доченьку. Она лежала в палате ОРИТ и смотрела в потолок. А по лицу её беззвучно, непрерывным потоком струились слёзы. Слава понравился персоналу родильного дома. Хороший мужик. Любит свою бестолковую бабу. И детей любит. И новорождённую. И Сабину, у который страшный мусор в голове и огромная любовь к маме в душе. И даже к папе. И даже к бабушке. Огромная любовь ко всем тем взрослым, которые сделали её жизнь невыносимой.
– Хочешь, я покажу тебе, как правильно ухаживать за сестричкой? – спросил Ельский.
– А ты детским врачом работаешь, потому что ты педофил? – доверительно спросила у него Сабина.
– Я – неонатолог, – невозмутимо ответил Ельский.
– А это ещё что за извращенец?! – явно с бабулиными интонациями уточнила Сабина, уткнув ручки в бочки.
– Это такой извращенец, который ненавидит взрослых, – совершенно серьёзно (впрочем, как обычно) объяснил Ельский.
– Я тоже ненавижу взрослых. Значит, и я неонатолог. Но если я их не только ненавижу, но и люблю, то тогда кто я ещё?
– Слушай, я тебе только собирался показать, как младшей сестричке правильно попу мыть и памперс менять! Всё!
– Ты прямо своими руками будешь ей попу мыть? – с ужасом спросила Сабина. – Прямо вот своими мужскими руками? Ты же ей даже не папа!
Владимир Сергеевич внимательно посмотрел девочке прямо в глаза. Хорошие, чистые, ясные детские глаза. Жадно впитывающие всё безо всякого фильтра, безо всякого разделения…
– Не я буду мыть. Детская медсестра будет мыть. Женскими.
Анастасия Евгеньевна Разова не то что про Инстаграм за истекшие сутки не вспомнила, она даже забыла позвонить маме с папой. Сегодня же было не её дежурство. У неё же сегодня вроде как был выходной. «Деточка, у тебя всё в порядке?» – получила она в полночь сообщение от мамы. И расплакалась. Не могла понять, почему. От счастья, что у неё родители всю жизнь вместе и любят друг друга? Или от усталости. От внезапно взрослой усталости. Не такой, от которой хочется спать или залечь в горячую ванну. А от такой усталости, отдыха от которой нет. Настя Разова стояла в палате ОРИТ. На функциональной кровати в тяжёлом медикаментозном дурмане покоилась бессознательная женщина, потому что сном её состояние трудно было назвать. В кресле прикорнул уставший от командировок и треволнений Слава. Сабину час назад забрали органы опеки. За столом дремала анестезистка, положив голову на руки. А Настя Разова стояла и плакала, внезапно поняв, что её слишком затянувшееся детство закончилось. Закончилось раз и навсегда. Она ответила маме, что в роддоме. Отключила айфон. Умылась прохладной водой. И пошла на первый этаж, в обсервационный родзал. Было тихо. Женщин в родах не было. Персонал лежал по койкам предродовых. Настя села за стол. И уставилась в стену. Минут через пять вышла старшая акушерка смены Вера Антоновна, натягивая на пижаму халат. И, ничего не говоря Тыдыбыру, зашла в манипуляционную. Было слышно, как забурлил электрический чайник. Через минуту Вера Антоновна вышла, держа в руках чашку горячего кофе:
– Кофе, Анастасия Евгеньевна, – сказала она, поставив перед ней чашку. – И не пяльтесь полночи в стену. Это не помогает.
После чего вернулась в предродовую, сняла халат, легла на койку, шумно вздохнула, устраивая поудобней свою боль в пояснице.
Кадр тридцать седьмой
«В ожидании малыша»
– В подъевреивании! – хохотнула Марго.
– Что? – не сразу сообразила Татьяна Георгиевна.
Поздним вечером подруги сидели в кабинете заведующей. Маргарите Андреевне отказали в туристической визе США, и она была в ярости. Потому что она совершенно по-честному собиралась приехать-посмотреть. «Нахуй мне упала та ваша Америка?! Я посмотреть хотела! Но теперь я точно замуж выйду, хоть он окажется мудак, каких мало! Мало я, что ли, отечественных мудаков терпела? Святогорский говорит, что любой их мудак по сравнению с нашим, что котёнок с бычарой! Так что, дорогие США, получите новую гражданку, раз приличной женщине туристическую визу не дали!» – орала Марго. Кстати, да. Погорячился госдеп штатовский. Могли бы отделаться туристом, а так… Если Маргарита Андреевна чего решила, то непременно добьётся. И чем больше препятствий на пути – тем достоверней обеспечение результата. Отбушевавшаяся Марго вяло перебирала стопку книг на столе у Мальцевой. А Татьяна Георгиевна думала, что, пожалуй, пора посвятить подругу. Не то не забудет, не простит, проклянёт и на похороны в США не позовёт. Сейчас ещё можно отговориться тем, что сама Маргарита Андреевна была слишком занята.
– Книжица тут у тебя забавная валяется. «В ожидании малыша». Вот я и говорю: «В подъевреивании. «Пое-е-едем красо-о-отка ката-а-а-аться – давно я тебя-а под… евреивал!» – пропела Маргарита Андреевна, предварительно нарочито прочистив горло. – Что, в детстве не пела такую песню?
– Нет. Я в детстве не пела такую песню. Я любила романс про титулярного советника. «Он бы титулярный советник. Она – генеральская дочь! Он скромно в любви объяснился – она прогнала его прочь!» – густо продекламировала Мальцева. – Но моя мама терпеть не могла этот романс. Уж не знаю, по каким таким причинам. Мама называла этот романс убогим. Поэтому я распевала его, когда мамы не было дома. Вероятно, это было очень забавно. Мне было лет двенадцать, а я во всю глотку горлопанила про титулярного советника, который «пьянствовал целую ночь». И в не помню каком тумане не то бродила, не то что-то другое делала… «Вставала пред ним»? В общем, та самая генеральская дочь.
– Печальная история.
– Нормальная история. О мезальянсе.
– Это когда верхи не могут, а низы не хотят?
– Нет, мезальянс – это когда он титулярный советник, а она – генеральская дочь.
– Ага, – Маргарита Андреевна кинула на подругу острый, пронзительный и где-то даже осуждающий взгляд. – Или когда она – заведующая отделением, а он – интерн.
– Нет. Когда ей – за сраку лет, а ему – едва исполнилось двадцать шесть – это, Марго, не мезальянс. Это глупость. И всё, закрыли тему. Мне и так стоило колоссальных усилий отправить этого мальчика в отставку и перевести его в другое отделение.
– Всё равно он остался на нашей клинической базе и каждую пятиминутку смотрит на тебя, как… Кстати, он понял, что ты его прогнала? Наверное, уже понял. Потому что смотрит как тот самый титулярный советник на ту самую генеральскую дочь, которая прогнала его прочь. Кстати, кто такой этот титулярный советник? Звучит солидно. Чего это она его прогнала?
– Мелкая сошка в табели о рангах.
– Понятно. Но ты уводишь меня от темы.
– От какой? Тебя и уводить не надо. Ты сама скачешь с пятого на десятое.
– С темы ожидания малыша.
– Маргарита Андреевна, ты откуда эту дребедень вытащила?
– Вот, из стопки у тебя на столе.
– Ты видишь, сколько в этой стопке бумажного хлама? Фирмачи, представители и полусектанты таскают. У меня там даже журнал «Квартирный ребёнок» есть. И что, из этого ты тоже сделаешь какие-то далеко идущие выводы?
– Тань, – старшая акушерка обсервационного отделения и старая подруга Мальцевой внезапно стала серьёзной. В том смысле, что заговорила обыкновенным человеческим голосом, не забыв прикрутить децибелы до минимума.
– Господи, что ещё?! – испугалась Татьяна Георгиевна, потому что точно знала, о чём сейчас пойдёт речь. И хотя она сама хотел сообщить Маргарите Андреевне эту новость, но теперь, когда та догадалась, – Татьяна Георгиевна отчего-то испугалась.
– Танька, ты беременна, – констатировала Марго.
– С чего вдруг?
– Я акушерка, между прочим. Высококлассная акушерка. И твоя старая подруга. Тут никому не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что ты – беременна. Ты ограничила кофе до двух крохотных чашечек – утром и вечером, да и тот кофе скорее похож на подкрашенную воду. Ты выкуриваешь две сигареты под те самые крохотные чашечки слабенького кофе. По утрам тебя мутит, хотя ты это тщательно скрываешь за слишком уж удлинившимся утренним душем. И прекрати надраивать служебный унитаз – для этого есть санитарки, и я слишком сомневаюсь, что ты ублёвываешь его до ужаса. Твои глаза приобрели лихорадочный блеск, который кто-нибудь менее опытный посчитал бы за признак переутомлённости. Кто-нибудь, но не я. И ты совсем не прикасаешься к спиртному.
– Марго, я тебя прошу… – начала Мальцева, но подруга перебила её, подскочив со стула и крепко обняв.
– Танька, я так счастлива! Так счастлива!
– Зато я, кажется, не очень…
Татьяна Георгиевна разрыдалась.
– Ну вот, ещё и психоэмоциональная нестабильность! Да от тебя за версту прёт прогестероном, и немедленно прекрати рыдать! Это вредно для малыша!
Маргарита Андреевна подошла к двери и повернула замок.
– Марго, для какого, в жопу, малыша! Для эмбриона! К сожалению, остановку под названием «Масса делящихся клеток» я уже проехала.
– Ой, Тань! Если бы ты собиралась сделать аборт, ты бы не прекратила пить как лошадь, дымить как паровоз…
– И одеваться, как её мать! – хихикнула Мальцева.
– Ну вот, теперь она уже ржёт, – удовлетворённо констатировала Маргарита Андреевна.
– Это из «Бриджит Джонс». «Пьёт как лошадь, дымит как паровоз и одевается, как её мать». Жутко смешно! Хотя в оригинале она пьёт, как рыба.
– Я знаю, откуда это. А вот то, что ты стала смотреть романтические комедии – лишний раз подтверждает, что…
– Да нечего подтверждать. Я знаю, что беременная, раз я знаю, что время мини-аборта категорически упущено, – Мальцева глубоко вздохнула. – Странно, что заметила только ты.
– Другие от тебя шарахаются, как от гангрены. Ты же стала такой начальницей, что пиздец котёнку!
– Даже Панин не замечает.
– У Панина любовь, и оставь его в покое. Не будь собакой на сене.
– Да нет, я даже рада за него… – Мальцева глубоко вздохнула.
– Вяленько ты как-то за него радуешься, – скептически заметила Маргарита Андреевна. – Признайся, тебе было в кайф, что он всю жизнь при тебе, как верный доберман.
– В кайф, разумеется. Кому не в кайф верные доберманы? Только они нервные очень, эти доберманы. На них времени много надо тратить. Я бы предпочла верного ротвейлера. Или верную немецкую овчарку. Или верного сенбернара. Или верного ретривера. Или верного ирландского терьера.
– Тебя заклинило? Танька, ты все породы собралась перечислять?
– Спокойные породы.
– Я бы поспорила про «спокойные» породы. Мой, зараза, на старости лет стал таким дёрганым, что ой! Все уговаривают усыпить, потому как он слепнет, глохнет, а я… Я не могу. Я прихожу с работы, он встаёт с подстилки, шатаясь, и всё равно плетётся мне навстречу. Я на корточки присаживаюсь – он мне лицо лижет. Слюны уже почти нет, дыхание горячее, зловонное, но это такая нежность… – Марго всхлипнула и несколько секунд помолчала, справляясь со спазмом. – Самую дорогую «Роял Канину» ему покупаю. Крохотные пакетики по стольнику. Для послеоперационных собак. С ладони кормлю. Никто, Танька! Никто и никогда не любит сильнее, чем собака. Всю его жизнь он только и делал, что ждал меня с работы. И ни единой жалобы, никакого: «Где ты шлялась?!», «Куда тебя на ночь глядя несёт?!» Всегда ждёт, всегда лицо лижет. Даже если я ему миску с водой, сука, забывала оставить! Светка, тьфу-тьфу-тьфу, сейчас, когда наш древний пёс умирает, на человека стала похожа. Я всё боюсь, что он без меня умрёт. Ему же наверняка страшно будет умирать в одиночестве. Это так несправедливо – умирать в одиночестве… Я даже рада, что мне грёбаное посольство визу сейчас не дало. – Маргарита Андреевна украдкой слизнула предательски покатившиеся из глаз слёзы. – Так, всё, в ближайшие выходные начешу его, накормлю его любимой бужениной от пуза, в миску блатной минералки без газа налью, и ветеринара вызову. Пусть умрёт у меня на руках, счастливый. Я его буду гладить, и он просто уснёт. Ведь так? Я спрашивала и читала – сейчас у них усыпление двухэтапное, не такое жестокое, как раньше. Я его буду чесать за ушком – и он просто уснёт, да?
Татьяна Георгиевна с глубоким сочувствием смотрела на подругу. Пёс Маргариты Андреевны был огромной частью её жизни, она приобрела его, когда Светка была совсем ещё крохой, и для Маргоши эта старая собака была не просто собакой, а членом семьи, близким существом. Мальцева подошла к старшей акушерке и крепко обняла её.
– Да, родная. Он просто уснёт, – прошептала она.
– Всё! – Марго шумно вдохнула воздух носом. – Раз, два, три, Маргарита Андреевна – не дури! Ремонт, наконец, сделаю! И вообще, забодалась уже поносные лужи подтирать, падая с ног после суточных марафонов, – она решительно освободилась из объятий подруги. – Да и мужик этот, из Колорадо, собирается прилететь. Раз мне не… А в хате псиной так прёт, что с ног сшибает.
– Ну да, цинизм – единственно оружие беззащитных, – мягко улыбнулась Мальцева.
– Кто бы говорил! – усмехнулась Маргарита Андреевна.
– Довлатов говорил. Я его не очень люблю, но…
– Так! – решительно перебила её старая подруга. – А теперь главный вопрос: кто отец?
– Интерн. Сёма меня последний раз в Питере любил, когда мы с ним на конференцию ездили. С Волковым – и того раньше было, да и с Волковым я предохранялась.
– А с Паниным не предохранялась?
– С Паниным иногда было «как получится».
– Акушеры-гинекологи, блять! – саркастично прокомментировала Маргарита Андреевна.
– Ну, он ко мне с чемоданами явился, очередное предложение со стопроцентной гарантией делал – кстати, так до сих пор и не забрал. Ни чемодан, ни предложение. Смешно…
– Ну, тряпок у Сёмы много, наверное, не меньше, чем у тебя.
– Ага. И чемоданов. И пиздеть – не мешки ворочать.
– Господи, да ты же сама всю жизнь отказывалась!
Мальцева немного помолчала.
– Знаю. Всё равно как-то обидно, что он меня вот так… прокинул! И вообще, я беременная, могу сама себе противоречить!
– Собака на сене! – предупредительно подняла указательный палец вверх Маргарита Андреевна.
– Ладно, ладно… – улыбнулась Татьяна Георгиевна. – У меня от Сёмы три штуки «обручальных» колец осталось, а также цацок и мехов немерено, и в основном добрые воспоминания. Пусть идёт с миром. Надо ему как-то чемоданы вернуть. Ему или Варе?
– Да бог с ней, с блаженной Варварой Андреевной! Её остаётся только пожалеть. Останется одна на старости лет, попомни моё слово! «Молодухе нашей» на Сёминых детей и внуков посрать будет, в отличие от тебя. Она его быстро на себе женит. У неё муж, как выясняется, такой, «галочный», она от него избавиться – спит и видит.
– Да мне, в общем-то, тоже было – цитируя тебя – посрать на его детей и внучку, всё-таки «внуками» он ещё не обзавёлся.
– Тебе было не… Ну, ты поняла! Не посрать, что они есть в его жизни. А терапевтической начмешде…
– Да-да, рефлексий у неё куда меньше моих.
– И единственной на всю жизнь любви к надгробию и портретам нет, в отличие от тебя! – Не дав Мальцевой слова вставить или времени на разозлиться, Маргарита Андреевна продолжила без паузы и скороговоркой: – Короче, учитывая график вашего с интерном посещения конюшни, другого кандидата в папеньки не предвидится.
– Ну и слава богу, что это так! А то два таких пенсионера, как Панин или Волков, помноженные на мои тоже уже достоверно седеющие хромосомы – то ещё создание могло получиться. Несмотря на все эти модные веяния и прочую толерантность, я не горю желанием воспитывать «солнечного ребёнка». Одно дело умирать в одиночестве – это, вполне вероятно, не только очень трудно, но и страшно скучно, но совсем другое – умирать в том же самом, фактически, одиночестве, зная, что ты оставил неприспособленное к жизни существо на произвол судьбы. А у Денисова гены молодые, крепкие, здоровые и всё такое.
– А ты ему…
– Даже не говори об этом вслух! Нигде! Никогда! Вот здесь – и всё, тема умерла!
– Слушай, но всё равно же все твои мужики заколотятся.
– Да всем всё равно!
– Я не знала, что энцефалопатия беременных начинается так рано, – Маргарита Андреевна так посмотрела на подругу, что никаких сомнений быть не могло: она искренне считает ту идиоткой. – Они же у тебя не вокзальные бомжи, не алкаши-наркоманы и прочий антисоциальный элемент. Все дядьки как на подбор. Так что, уж поверь, как только твоё состояние станет заметным – все трое засуетятся.
– У Волкова не будет возможности заметить.
– Ха! Если бы он считал, что ты всерьёз и навсегда с ним горшки побила, он бы забрал кольцо и подарки. А он – не забрал! И что он тебе сказал, напомни? – ядовито приказала Марго.
– Сказал: «Билет с открытой датой», – вздохнула Мальцева. – И, увы, – он регулярно названивает.
– И что?
– И я регулярно не отвечаю. В любом случае, если он узнает, что я беременна – я ему скажу, что не от него – и все проблемы будут сняты. Панин сейчас по уши влюблён, «О, как на склоне наших дней…», и всё такое. Он, разумеется, заметит. И, конечно же, будет допрашивать с пристрастием, но ему я скажу, что это…
– Непорочное зачатие! – ехидно вставила Марго.
– …что это вообще от… Скажу, что ЭКО. От донорской спермы. И он перекрестится и трижды сплюнет через левое плечо. – Мальцева обрадовалась, как девчонка, которой подарили желанную, дорогую, прежде доступную лишь в мечтах игрушку. – Вот! Прекрасная идея! Я сбрендила от одиночества и воспользовалась услугами репродуктивных технологий. Всем так и буду говорить. Всем, кто осмелится спросить.
– Да-да… Так все, кто осмелится, – и поверят! – саркастически резюмировала Марго.
– Херня это всё. Далеко не самый важный вопрос. Вот что действительно важно: что я буду делать, когда ребёнок…
– О, ребёнок?! – хохотнула Марго.
– Малыш, блядь! – прошипела Мальцева. – Когда он родится – будет ребёнок. Не буду же я говорить хотя бы с подругой: «Когда плод родится». Это попахивает поздняком. А я, знаешь ли, намереваюсь, тьфу-тьфу-тьфу, безоблачно доносить и пристойно родить здорового…
– Ре! – вставила Марго и заржала.
Мальцева не удержалась – уж слишком заразительным был хохот подруги. Минуты через две, когда они, наконец, смогли остановиться, Татьяна Георгиевна, вытирая выступившие от смеха слёзы и всё ещё улыбаясь во всю пасть, сказала:
– Ре, ага! И что делать с до и ми, а также прочими фа-соль-ля-си?! С «пописами», «покаками», «сисями» и прочей суетой?! Я же заведующая отделением! И, мало того, – тебе одной и по большому секрету…
– Да ну! Ещё какие-то секреты есть?! – ноздри Марго хищно затрепетали.
Несмотря на чрезмерное любопытство, Маргарита Андреевна Шрамко отлично умела хранить тайны. Татьяне Георгиевне это было известно – стаж их дружбы шёл уже не на годы, а на десятилетия.
– Маргарита Андреевна, Панин в следующем году уйдёт в министерство. Замом по материнству и детству.
Старшая акушерка обсервации аж присвистнула от неожиданности.
– Ёксель-моксель!
– Не свисти! Деньги мне нужны, как никогда.
– Ни фига себе! Панин станет важной птицей!
– Марго, он никогда и не был неважной птицей. Но, догадайся, кто станет начмедом по акушерству и гинекологии в нашей больничке?
– Неужто…
– Да. Я. Таковы выставленные Паниным условия. Никого со стороны. Только Мальцеву Татьяну Георгиевну, которая тут знает каждую мелочь и будет продолжать холить и лелеять его любимое детище. И моё, между прочим, Марго. И твоё тоже, разумеется. Наше. И я не смогу отказать. Я люблю этот долбанный родильный дом, как любит старый пёс своё место. Но и этого…
– Малыша. Ре. Пузожителя! – снова не удержалась Марго, усилием воли подавив рвущийся наружу очередной приступ хохота.
– Да. Тоже – хочу! Дилемма. Как быть мамочкой, став начмедом здоровенной акушерско-гинекологической службы, входящей в состав огромной многопрофильной больницы?
– Нанимаешь детскую медсестру поприличней, и…
– Да. И няню. И ещё чёрт знает кого. И своё дитя я буду видеть исключительно посредством веб-камеры. Какая замечательная перспектива!
Подруги недолго помолчали.
– А может быть, ещё не поздно сделать…
– Даже не вздумай! Прокляну! Панину скажу, что ты беременна от него – и у него крышак поедет, несмотря на новый роман.
– Ладно, ладно… – улыбнулась Мальцева. – Я и сама не хочу. Только, Марго…
– Что?
– Дай мне слово…
– Да никому я не скажу!
– Я знаю, Маргоша, знаю. Я не об этом. Дай мне слово, что не будешь мне заботливой нянюшкой и мамушкой все оставшиеся лунные месяцы.
– Нашла дулу! – хмыкнула Марго. – Делать мне больше нечего. Ты – девочка взрослая, половозрелая. Про беременность и роды кое-чего знаешь, так что – не ссы, нахрен мне забота о тебе не упала!
– Спасибо, Маргарита Андреевна.
– Да на здоровье!.. У меня в холодильнике свежий творог стоит. Псу покупаю и Светке, корове! Я тебе в обед миску на стол поставлю – только попробуй не сожрать!
– Ну, началось!.. – Татьяна Георгиевна обессилено откинулась в кресле.
В дверь настойчиво затарабанили.
– Ну, началось!.. – возмущённо подхватила Маргарита Андреевна и мухой поскакала открывать дверь.
– Татьяна Георгиевна, вас Поцелуева срочно зовёт на пятый этаж! – выпалила запыхавшаяся молодая санитарочка физиологического родильно-операционного блока.
– А телефон что, не работает? – строго вопросила Марго, уставившись на девчонку холодным и пронзительным взглядом.
– Так Оксананатольна в операционной!
– А ты телефоном пользоваться не умеешь, да?
– Маргаритандревна, я новенькая, я не нашла список телефонов и решила прибежать, так быстрее! – извиняющимся тоном промямлила девица.
Марго даже не отдала себе отчёт в том, что стремительно вынесшаяся из кабинета Мальцева выставила и её, и санитарку за двери. Старшая акушерка просто автоматически посторонилась, давая путь заведующей, подтянув за рукав пижамы санитарку, эдаким безотчётным, отработанным движением, самой исчерпывающей характеристикой которого является термин лошадников: «Прими!» Слишком привычным в картине мира Маргариты Андреевны это было: стремительно выносящаяся из кабинета Мальцева.
Последующие минут сорок Маргарита Андреевна пыталась впихнуть в свою картину мира беременную Мальцеву, родившую Мальцеву. Мальцеву, так сказать, мать. Но… Но через сорок минут Маргариту Андреевну срочно позвали в родзал, и слава богу! Иначе бы её мозг разогрелся до температуры денатурации белка и свернулся бы к чёрту лысому. А кому нужна безмозглая акушерка? Особенно – безмозглая старшая акушерка отделения.
Не так уж и много времени спустя замминистра здравоохранения по материнству и детству Семён Ильич Панин прооперировал начмеда крупной многопрофильной больницы по акушерству и гинекологии Татьяну Георгиевну Мальцеву. А чьим ещё рукам она могла безоговорочно довериться? Пуповина плода Татьяны Георгиевны была опасно короткой, и в роды её никто не пустил. Она сама, в первую очередь. Так что с началом родовой деятельности она позвонила Панину, и…
И через час после прошедшей без осложнений операции Семён Ильич стоял в боксе детского отделения и задумчиво взирал на новорождённую девочку. Он всегда хотел девочку. Но Варвара рожала ему мальчиков. У него было трое сыновей и не было дочери. А Мальцева, сука, забеременела от этого мальчишки – и вот, пожалуйста! Нет, ну, он не знал наверняка, что от мальчишки. Но ему, Панину, отрезали: «Не от тебя!» Да и по срокам не выходило – что от него. Ну не сорок три недели же она носила… Хотя признаки переноса были. «Руки прачки»… На истинно переношенную ни состояние плаценты, ни состояние новорождённой, конечно же, не тянет. Но есть же ещё беременность пролонгированная! И та может длиться аж хоть и сорок пять недель! Исследования ВОЗ говорят, что чуть не десять процентов от общего количества беременностей – пролонгированные. И встречается пролонгированная беременность в основном у женщин старше тридцати пяти. Танька куда как старше!
Панин пошёл в лабораторию, благо была ночь. Немного потоптался… Затем решительно набрал у себя из вены кровь, так яростно затянув зубами жгут над локтевым сгибом, что получил резинкой по морде. Разыскал пробирки с пуповинной кровью младенца Мальцевой. Ещё немного потоптался. И занялся делом.
Панин зашёл к Мальцевой в палату. Удивительно, как эта гадина потрясающе выглядела! Как будто не полостную операцию перенесла, а… А у неё всегда так: чем хуже, тем лучше. Глубоко залёгшие тени, некоторая измождённость и очевидная слабость делали её прекрасной.
Панин сел рядом с кроватью. Взял её руку и нежно поцеловал.
– Ты как?
– Всё нормально, Сёма…
– Таня, я тебя люблю.
– Я знаю…
Читать бесплатно другие книги:
