Карма фамильных бриллиантов Володарская Ольга
Саня сбавил скорость. Машина тихо подкатила к инспекторской «Волге». Новицкий опустил стекло и выглянул наружу.
– Командир, – обратился он к одному из гаишников. – Мимо вас красный «Форд» с номерным знаком «Н222КУ» не проезжал?
– Мы только что сюда подъехали, – ответил тот. – Но насчет этого «Форда» нам передали, если что – тормознем.
– Тогда, может, подскажешь, где тут деревня Грязюкино?
– Какая деревня? – переспросил парень удивленно. – Грязюкино?
– Что-то в этом роде.
– Я такой не знаю.
– Есть деревня Большие Грязи, – подсказал второй инспектор. – Вам не она нужна?
Вульф обернулся к Отрадову, но тот отрицательно мотнул головой:
– Название из одного слова состоит. Это точно.
– Если из одного, – услышал его инспектор, – то тут только Ямская да Березняки. Восточнее есть Мыски, Пронино, поселок Дачный, а за ним Болотники…
– Болотники! – воскликнул Сергей. – Именно Болотники!
Вульф возмущенно фыркнул, но вслух мнения о никудышной ассоциативной памяти дяди не высказал. Вместо этого спросил у гаишников, как туда проехать. Те доходчиво объяснили и, получив в благодарность по красненькой купюре, взяли под козырек.
Анину машину первым обнаружил Саня. Издали приметив красную точку, четко выделяющуюся на белом фоне заснеженного леса, он направил «Мерседес» к ней. Когда автомобиль подъехал достаточно близко, чтобы можно было рассмотреть ее в деталях, он обернулся к Новицкому и взволнованно сказал:
– Эдуард Петрович, кажется, она там! – И указал пальцем туда, где среди гладких сосновых стволов сиротливо стоял маленький красный «Форд».
Новицкий и сам увидел Анину машину. Она по дверки утопала в снегу, а ее изогнутый от удара бампер чуть ли не обнимал толстую сосну.
– Тормози, Саня! – крикнул Вульф, рассмотрев через боковое стекло Анину голову в кабине.
Водитель затормозил. Новицкий выскочил из машины, спрыгнув с дороги, полез по снегу к «Форду». За ним следом скакал Данилка, Сергей же, высоко вскидывая острые колени, несся так быстро, что опережал его на полкорпуса.
– «Скорую» вызывай! – бросил он через плечо, адресуя свою реплику Сане, но тот растерялся и забормотал:
– Как звонить-то? Как номер набирать? Мы ж не в Москве, я не знаю…
– Свяжись с Лехой, обрисуй ситуацию, он все сделает, – ответил ему Новицкий.
– Если с ней что-то серьезное, – задыхаясь, прошептал Сергей, – я себе не прощу…
– Не каркай, – процедил Вульф, делая последний рывок и достигая машины. – У нее подушка безопасности сработала, так что ничего страшного…
Но Сергей уже и сам видел, что голова Ани опущена на пузырь подушки, только это его не успокоило, потому что лицо дочери было так бледно, будто она уже мертва.
– Аня, Анечка, – позвал он, распахивая дверцу. – Ты слышишь меня?
Дочь не пошевелилась. Сергей, зажмурившись, опустился на снег. Из-под морщинистых век потекли слезы. Вульф, увидев это, оттолкнул Отрадова и сунул голову в салон. Секунду он внимательно всматривался в Анино лицо, потом дотронулся пальцами до ее шеи. Почувствовав подушечками ровное биение пульса, Новицкий издал облегченный вопль:
– Жива! – И легонько шлепнул Аню по щеке. Потом по другой.
Девушка застонала и открыла глаза.
– Очнулась, – засмеялся Новицкий и, обернувшись к Отрадову, повторил: – Очнулась.
Тот утер рукавом влажное лицо и подполз к машине.
– Папа, – прошептала Аня, увидев его. – Как ты здесь оказался? – Тут она заметила Новицкого и улыбнулась ему застенчиво. – И Эдуард Петрович с тобой…
– Мы тебя искали, – ответил Сергей, предварительно прокашлявшись, чтобы избавиться от комка в горле. – Как ты?
– Вроде нормально… – Она уперлась рукой в надутую подушку. – Только дышать нечем… Давит.
Новицкий склонился над ней и попытался убрать подушку. Пока он делал это, Аня прислушивалась к своему телу, пытаясь понять, не нанесен ли ему ощутимый вред. Особенно она переживала из-за ребенка, но никаких болей в животе не чувствовала, как и минимального дискомфорта, посему беспокоиться почти перестала, но все же немного волновалась. Когда же, освобожденная Эдуардом Петровичем от плена, она пошевелилась, то с облегчением констатировала, что отделалась легким испугом. Все части тела слушались и практически не болели, только немного ныли руки да голова гудела…
– У тебя руки связаны! – охнул Сергей, увидев на запястьях дочери путы. – Это Марк, да?
Аня кивнула, а Сергей принялся нервно дергать за веревку, пытаясь ее развязать. Но у него от волнения так дрожали руки, что попытки его были безрезультатными. Тогда за дело взялся Новицкий и развязал узел с первого раза.
– Спасибо, – поблагодарила его Аня, с облегчением потерев окровавленные запястья. – Мне б еще попить…
– Пойдем в машину, я тебе коктейль с коньячком сделаю.
– Мне нельзя коньяк.
– От десяти граммов ничего не будет, – отмахнулся Новицкий. – Сама идти можешь?
– Да, конечно.
И она собралась сделать первый шаг, но отец подхватил ее на руки и понес, как раненого бойца.
– Папа, зачем? – запротестовала Аня. – Я отлично себя чувствую!
– А вдруг у тебя внутренние повреждения? Ты же сознание потеряла…
– Нет у меня никаких повреждений! Я просто испугалась. – Она сползла с его рук и последние шаги до машины сделала сама.
– Но медицинский осмотр тебе все же необходим, – настаивал Сергей.
– Леха «Скорую» вызвал, – подал голос Саня. – Но не знаю, когда она прибудет. Ближайшее отделение в Васильковске.
– Значит, надо ехать им навстречу, – высказался Новицкий, подходя к машине. – Так быстрее будет. – И он легонько подтолкнул Аню к двери, чтоб она поскорее забралась в салон.
– А если разминемся? – засомневался Сергей, залезая следом за дочерью.
– Дорога одна, не разминемся.
– А не лучше ли сразу в Васильковск ехать? В доме инвалидов наверняка отличный медперсонал…
– Давайте сделаем по-другому, – предложила Аня. – Сейчас поедем в Болотники (тут рукой подать) и дождемся «Скорую» там.
– Зачем нам ехать в Болотники?
– Там Марк. – Она посмотрела сначала на отца, потом на Эдуарда Петровича и добавила: – И «Слава». – Прочитав на их лицах непонимание, Аня пояснила: – Я заперла Марка в сарае, где он собирался держать меня. Надеюсь, ему не удалось выбраться…
– Ладно, поехали, – принял решение Сергей. – А по дороге ты все нам подробно расскажешь.
Во двор дома Марковой бабушки они въехали через четверть часа. За это время Аня успела все рассказать, а также выпить коктейль с коньяком и смазать истертые веревкой запястья йодом. Слушая ее, Отрадов сокрушенно качал головой, вздыхал и машинально глотал неразбавленный джин, а Эдуард Петрович делал звонки – в Болотники, кроме «Скорой», нужно было вызвать и милицию, а на место аварии гаишников. Когда «Мерседес» затормозил у крыльца покосившейся избенки, Вульф первым вышел из машины и направился к сараю, но Аня остановила его окриком:
– Осторожно, Эдуард Петрович, у Марка пистолет!
Новицкий шагнул за угол полуразвалившейся бани и, стоя там, крикнул:
– Господин Суханский, вы меня слышите?
Ответа не последовало.
– Марк Эрнестович, – вновь позвал Вульф, – послушайте доброго совета – сдайтесь. Сейчас сюда приедет милиция, и вас все равно арестуют… – Он выглянул из своего укрытия и посмотрел на запертую дверь сарая. – Я подойду, отодвину задвижку, и вы выйдете, хорошо? – Опять тишина. – Сопротивление оказывать не рекомендую. Нас много, и все мои люди вооружены!
Услышав это, безоружный Саня сдавленно хмыкнул. Но тут же вытащил из багажника большой разводной ключ и зашагал с ним к Новицкому. Сергей последовал его примеру.
– Суханский, вы поняли? – крикнул Вульф, но когда ему опять не ответили, повернулся к стоящей у «Мерседеса» Ане и спросил: – А из сарая точно нет другого выхода?
Она покачала головой.
– Может, он доску выломал?
– У меня это не получилось – они довольно крепкие.
– Эдуард Петрович, – обратился к боссу Саня. – Давайте я машину подгоню прямо к сараю. Она бронированная, и нам ничего не угрожает…
Новицкий предложение одобрил, и спустя минуту «Мерседес» стоял у самой двери сарая. Саня осторожно высунулся из машины и потянул задвижку.
Дверь открылась. Ожидаемых выстрелов не последовало. Но Суханский был внутри. Сидел на ящике в углу сарая, опустив голову на грудь и вытянув руки вдоль туловища. «Браунинг» валялся поодаль. Услышав шаги, Марк даже не попытался его поднять. Он вообще не пошевелился, только криво усмехнулся… А потом вдруг совершенно по-идиотски хихикнул! Аня, услышав его дикий смешок, поежилась.
– Сиди тут, – скомандовал Вульф, выходя из машины.
Сергей, успокаивающе похлопав дочь по плечу, тоже покинул салон. И они вдвоем направились в сарай. Аня, помешкав, последовала за ними, но, едва переступив порог, остановилась. В углу, там, где стояла пирамида из ржавых ведер, она заметила осколки стекла, а чуть поодаль обломки игрушечного домика. Аня присела рядом с останками Полиной игрушки и зачем-то стала подбирать их. Пока она это делала, Вульф с Сергеем подошли к Марку. Аня опасливо покосилась на него, но, убедившись в том, что он по-прежнему недвижим, вернулась к своему занятию. Она успела собрать почти все кусочки некогда симпатичной безделушки, когда отец окликнул ее:
– Аня, смотри! – и, подняв валяющийся прямо под ногами Марка кусок синего стекла, бросил ей.
– Что это? – спросила она, подбирая его.
– Это «Слава»! – ответил Сергей, а Марк эхом повторил за ним «Слава, слава…» и вновь хохотнул.
– Папа, что с ним? – прошептала Аня, указав подбородком на раскачивающегося в такт повторяемому слову Суханского. – По-моему, он тронулся умом…
– Похоже на то, – согласился Сергей. – А все из-за него! – Он ткнул пальцем в стекляшку, которую Аня держала в руке. – Из-за «Славы»…
– Пап, ты ошибаешься, это не бриллиант! – парировала Аня. – Корунд какой-нибудь в лучшем случае…
– Знаю. Но вы с Марком именно этот корунд приняли за «Славу».
– Так это он был внутри игрушечного домика? – Она удивленно захлопала глазами и пробормотала: – Ничего не понимаю…
Сергей подошел к дочери, помог ей подняться и вывел из сарая. Когда они оказались на улице, он протянул Ане лист бумаги и сказал:
– Прочти, и ты все поймешь.
Аня взяла листок и пробежала по нему глазами.
– Это почерк бабули, – удивленно воскликнула она.
– Да, это письмо Элеоноры.
– Где ты его взял?
– Марк зажимал его в пальцах, когда мы вошли в сарай. Думаю, он достал его из той игрушки… – Отец поощрительно кивнул ей. – Читай, Анюта.
И она стала читать:
– «Если вы держите это письмо в руках, значит, мои загадки вами разгаданы и ваш путь к «Славе» преодолен. Не зная, кто из вас, мои дражайшие родственники, сделал это: Сережа, Лена, Эдик, Фрося, Дусик или дочь Сережи и Леночки Аня (а может, это вообще посторонний человек!), я обращаюсь к вам просто на вы. Итак, вы нашли последний ключ к разгадке – самодельную игрушку, смастеренную моим другом Адрианом для своей дочери Дуни, разломали ее, вынули записку, читаете ее и недоумеваете: где же «Слава», за которым мы так долго охотились? Спешу огорчить вас: «Славы» не существует! Да, да, его нет! Он сгинул в огне вместе с моим другом Адрианом. Надеюсь, вам не надо объяснять, как бриллианты боятся перепадов температур? Когда я оставляла «Славу» на хранение Адриану, я и думать не думала, что камень погибнет при пожаре. Я знала одно: мой добрый друг сохранит бриллиант, не позарившись на его красоту и баснословную стоимость. На случай чьей-то смерти – его или моей – у нас был план «Б», но ни Адриан, ни я не могли предположить, что «Слава» погибнет вместе со своим хранителем…
Ну вот, я все и сказала! Простите меня за то, что не смогла сохранить фамильную реликвию, но не кажется ли вам, что тут не обошлось без вмешательства выше? Быть может, «Слава» погиб, потому что ни один из потомков Андрея Шаховского не достоин им владеть или напротив – достойны многие? Нет ответа! И нет «Славы»…
Простите меня еще раз, теперь за то, что втянула вас в бессмысленную игру и дала вам надежду! Всегда ваша Элеонора!
Р.S. Но согласитесь, игра «В погоне за „Славой“ удалась на славу!»
Прочла Аня последнюю строчку и, помолчав, тихо сказала:
– Знала бы она, что ее игра привела двух людей к смерти…
– А также чуть не погубила тебя и довела Марка до помешательства… – Отрадов тяжко вздохнул, несмотря ни на что, ему было немного жаль Суханского. – Очевидно, когда Марк прочитал письмо и понял, что все его старания, а также взятые на душу грехи были напрасными, он повредился рассудком! А наказание за убийство практически неминуемо! И выхода нет…
Он обернулся к двери, из которой как раз выходил Новицкий (его водитель остался сторожить Суханского), и обратился к нему с вопросом:
– Милицию вызвал?
– Давно, – ответил тот и, услышав далекие звуки сирены, добавил: – А вот, кажется, и она.
Но это была не милиция, а «Скорая». Милиция приехала чуть позже, когда Аню уже осмотрел врач и констатировал ее полное здоровье. Пока районные стражи порядка с провинциальной неторопливостью осматривались на месте, в Болотники на устрашающе грязной «Ниве» примчался Станислав Павлович Головин с двумя коллегами. Он сразу взял все под свой контроль и развел такую бурную деятельность, что васильковские менты аж рты пораскрывали. Споро проведя оперативные изыскания и усадив закованного в наручники Марка в «Ниву», Головин прыгнул в салон и, велев свидетелям – Ане, Сергею, Сане и Эдуарду Петровичу – следовать за ним в Москву для допросов, унесся. Свидетели погрузились в «Мерседес» и последовали за лихо рассекающей бездорожье «Нивой» в сторону столицы.
Аня
От Головина они ушли в десятом часу. Уставшие, изнервничавшиеся загрузились в машину. Аня забралась назад, Данилка устроился рядом, а отец сел за руль, хотя Эдуард Петрович предлагал им своего шофера, он решил вести сам, чтобы по дороге поговорить с дочерью с глазу на глаз.
Пока отец прогревал машину, Аня смотрела в окно. Вид вечернего города ее успокаивал. Приятно было смотреть на уютно светящиеся окна квартир, желтые огни уличного освещения, попыхивающие сизыми выхлопами машины, переливающуюся разноцветными искрами рекламу. Все то, что днем казалось обыденным, теперь представлялось ей прекрасным, особенно лежавший на обочинах снег, который при дневном свете был грязно-серым, тусклым, а сейчас голубел, переливался и искрился…
Как бриллиант «Слава», так и не попавший ей в руки!
– Ну что, Анюта, поехали? – услышала она голос отца. – Сейчас приедем домой, отпарим тебя в горячей ванне, напоим чаем с медом и уложим в кроватку…
– Пап, а Петр все еще не отвечает? – спросила Аня, тоскливо посмотрев на двух влюбленных, стоявших недалеко от их машины лицом друг к другу и державшихся за руки. – Набери его еще раз, пожалуйста.
Сергей послушно набрал номер Петра, но, услышав ставший за сегодняшний день привычным механический голос автоответчика, пробормотал:
– Наверное, у него что-то с телефоном.
– Наверное, – выдохнула Аня. – Ладно, поехали домой…
Когда машина тронулась, Аня бросила последний взгляд на парочку. Теперь женщина держала мужчину за плечи и тянулась губами к его щеке. И стоило только ей склониться к нему, как перед Аниным взором предстало лицо мужчины, которого до этого не было видно – его закрывала голова дамы. Увидев это породистое лицо, похожее в желтом свете фонаря на золотой слепок лица Аполлона, Аня зажмурилась. Это был Петр! Ее муж. А рядом с ним Ева. Она тянулась губами к его щеке, а он не препятствовал этому! И рук ее от своих плеч не отрывал. Улыбался своей неотразимой улыбкой, а его ладонь лежала на ее талии…
– Быстрее, папа, – прохрипела Аня, сжимая руками веки. – Умоляю, быстрее…
– Тебе плохо? – забеспокоился Сергей, решив, что дочери стало дурно. – Тошнит?
– Нет, только давай скорее уедем отсюда.
– Потерпи, Анюта, скоро будем дома.
– Я не хочу домой! – выпалила она и, разлепив веки, уставилась на отца лихорадочно блестящими глазами. – Давай поедем к тебе.
– Куда ко мне?
– В Светлогорск.
Сергей чуть руль не выпустил, услышав такое.
– Папа, прошу, отвези меня подальше отсюда, – прошептала Аня, уткнувшись носом в подголовник водительского кресла. – Я не хочу оставаться в Москве…
– Если не хочешь, то мы, конечно, уедем. Но не сейчас же!
– Почему?
– Во-первых, сейчас нет рейсов, а во-вторых, мы должны сначала обсудить все с твоим мужем, вдруг он не сможет полететь…
– Я лечу без него.
– Как без него? Почему?
– Папа, он любит другую! – выкрикнула Аня так громко, что Данилка вздрогнул. – Не меня – Еву! Он хочет быть с ней, только боится меня ранить…
– Что за вздор? – возмутился Сергей. – Зачем ты наговариваешь?..
– Он только что обнимался с ней у дверей прокуратуры, неужели ты их не видел?
– Нет.
– А я видела! Своими глазами! Ева целовала его, а он улыбался… – Аня яростно стряхнула с глаз слезы, с силой провела кулаком по влажной щеке. – А вернувшись домой весь пропахший ее духами, он будет врать мне, что она для него лишь клиентка!
– Даже если ты и права насчет мужа, то побег не выход. Ты должна бороться за Петра, глупая! – Аня тряхнула головой. – Но поговорить-то с ним ты обязана! Нельзя же из-за какого-то поцелуя рушить семейную жизнь… Тем более у тебя, у вас, будет ребенок! И ты, между прочим, обязана сказать об этом мужу…
– Чтоб он остался со мной из чувства долга? Ну уж нет!
Сергей отъехал на обочину, остановился и, обернувшись к дочери, стал ее увещевать:
– Ну дури, Аня. Нельзя принимать жизненно важные решения в нестабильном душевном состоянии. Ты перенервничала сегодня, ты не в себе и не способна мыслить трезво…
– Напротив – мои мысли трезвы, как никогда. Это раньше я была наивной дурочкой. Я верила, что такой мужчина, как Петр, может искренне полюбить меня и что я, рвань из коммуналки, стану ему достойной подругой жизни. – Она горько рассмеялась. – Да мы ж как те дельфин с русалкой из песни. Не пара, не пара, не пара!
– Какая же ты у меня дурочка, – покачал головой Сергей. – И очень на свою мать похожа. Она тоже лет до пятидесяти не могла поверить, что достойна и любви, и уважения, и счастья. – Он завел мотор и, вырулив на дорогу, сказал дочери: – Я не дам тебе все разрушить. И в Светлогорск уехать, не предупредив мужа. Сейчас мы вернемся домой, ты соберешь вещи, отдохнешь, а когда вернется Петр, вы обо всем поговорите…
– Да не могу я, как ты не понимаешь? Ни говорить с ним, ни видеть его… По крайней мере сегодня. – Она упрямо сжала свой пухлый рот, но почти тут же разжала губы и беспомощно прошептала: – Я не знаю, что мне делать, папа. Я запуталась… – Сергей хотел сказать что-то утешительное, но она не дала ему рта раскрыть, подалась вперед и выпалила: – Едем домой.
– Вот молодец, – похвалил было ее Сергей, но услышал совсем не то, что ожидал:
– Я возьму документы, соберу кое-какие вещи, Данилкин намордник найду и справки о прививках. Если за это время Петр дома не появится, мы уедем в аэропорт, там ведь есть гостиница, где можно переночевать.
– Но, Аня!..
– Все, папа, я так решила. А если тебя смущает то, что мы смоемся по-английски, то я согласна написать Петру записку.
И она, плотно сжав губы, замолчала. После этого, обняв Данилку, Аня придвинулась к окну и стала в него смотреть, всем своим видом показывая, что разговор окончен.
Петр
Ева подалась вперед и порывисто обняла его. Застигнутый врасплох, Петр вздрогнул и стал ждать привычной реакции своего тела на Евино прикосновение, но ее не последовало. Ни дрожи, ни томления, ни возбуждения – ничего! Это было так удивительно, что Петр, не поверив собственным ощущениям, не отстранился сразу. Он ощущал прикосновение ее роскошной груди, чувствовал ее завораживающее тепло, ловил дразнящий запах, не исчезнувший бесследно даже за многие часы заключения, но ничего, кроме легкого удовольствия, не испытывал. Как будто с него сняли заклятие! Ева продолжала ему нравиться, и Петр все еще находил ее безумно сексуальной, но не горел тем бешеным желанием, что овладевало им при одной только мысли о ней. После разговора с Батыром Петр взглянул на нее другими глазами и в роскошной самке рассмотрел женщину: красивую, умную, сильную, но бездушную, холодную, эгоистичную, и понял вдруг, что эти черты его отталкивают. И стоило ему это осознать, как Евины прелести перестали его манить, а сама она уже не казалась ему богиней…
– Спасибо вам, Петр Алексеевич, – шепнула Ева ему на ухо. – Вы не представляете, как я вам благодарна…
– Это моя работа, Ева, так что не за что!
– Нет, есть за что. Если б не вы…
– Вас все равно бы выпустили. Головин сообщил, что преступление раскрыто. Убийца найден.
– И кто он?
– Он не сказал. Буркнул про тайну следствия и унесся по своим делам.
– Засранец! – с чувством процедила она.
– Зря вы так, Головин молодчина. Он настоящий профессионал. И умница. Между прочим, своим освобождением вы и ему обязаны…
– Да перестаньте вы его пиарить! – отмахнулась Ева и улыбнулась лучисто. – Дайте я лучше вас поцелую.
И она, легонько обняв Петра за шею, чмокнула его в щеку. Именно чмокнула, бесстрастно, сухо, вскользь, а не как обычно – горячо, влажно, завлекающе. А оторвав губы от его лица, с улыбкой посмотрела ему в глаза и тихо сказала:
– Я отпускаю тебя, Петенька.
И он почему-то сразу понял, что она имеет в виду. А Ева, видя, что он понимает, добавила:
– Больше я тебя не потревожу. Я начинаю новую жизнь… – Ее улыбка немного притухла, но стала нежнее. Ева бросила взгляд за спину Петра, где у фонарного столба стоял высокий черноволосый мужчина в распахнутой куртке, и, кивнув ему, закончила фразу: – С ним!
Петр обернулся и увидел Батыра. Парень ждал Еву, держа в одной руке огромный букет белых лилий, а в другой небольшой чемодан с вещами – похоже, этот чемодан был единственной его собственностью.
– Правильный выбор, – одобрил ее решение Петр и, сжав на прощание Евины пальчики, заторопился к своей машине.
– Куда вы убегаете, Петр? – окликнула его Ева. – Поедемте с нами. Закатимся в какой-нибудь крутой ресторан, отпразднуем мое освобождение…
Петр отрицательно мотнул головой и зашагал к «Пежо» так быстро, будто хотел нагнать потерянное время!
Аня
Вещи были собраны. Документы с деньгами положены в сумку. Данилкины справки и намордник найдены. Записка написана («Прощай!») и прикреплена к зеркалу в спальне. Но Аня все сидела на кровати, теребя край подушки и тяжело вздыхая. Она не знала, как поступить. Вернее, знала, что надо уходить, немедленно уходить, потому что столь долгое отсутствие Петра говорит лишь об одном – он с Евой, ибо в такой час ему больше быть негде; но никак не могла решиться на это. Ее раздирали противоречия. С одной стороны, она любила мужа и хотела прожить с ним всю жизнь, но с другой, если ее не любят и не хотят, что это за жизнь? Вот и мучилась Аня, не зная, как поступить: либо остаться и примириться с унизительной действительностью, либо уйти и гордо страдать в одиночестве…
Аня покосилась на часы, на которых было начало двенадцатого, и снова вздохнула. Она презирала себя за нерешительность, мягкотелость, трусость, но все тянула и тянула с решением. Измучив себя окончательно, Аня взяла с тумбочки бабулин дневник. Она иногда использовала его в качестве советчика (это мать научила ее «гадать» по книгам – она использовала для этого сборник японской поэзии). Открывала наугад, наобум выбирала строчку и, прочитав ее, принимала решение. Вот и теперь Аня решила обратиться к помощи дневника. С зажмуренными глазами она раскрыла тетрадь, провела пальцем по странице и, уперев подушечку в одну строку, разлепила веки.
«У меня было море мужчин», – прочитала Аня и подумала: «Это не про меня, а раз так, то на совет бабули надеяться не стоит…» Но все же решила для верности дочитать отрывок до конца и вот что увидела:
«… Некоторых из них я любила, кого-то уважала, многих лишь терпела, но всех бросала, ни на миг не сомневаясь в правильности такого поступка и не сожалея о содеянном. И лишь один разрыв едва не разорвал мое сердце! Когда я бросила Сережу, думала, что умру. Я страдала долгие годы, изводя себя тем, что пошла по самому легкому пути. Я отвергла его, потому что так подсказывал мне разум (и намекал господь, послав нам в наказание больного ребенка), а надо было слушать сердце. И бороться за свою любовь! До конца бороться даже в том случае, если она, как наша, было противоестественной, неправильной… и даже проклятой… Любовь того стоит!»
Аня оторвала затуманившийся от слез взгляд от расплывающихся строчек и прошептала: «За любовь надо бороться, она того стоит!» Потом, захлопнув дневник, порывисто встала и начала вышвыривать вещи из чемодана. За этим занятием ее застал отец.
– Ты что делаешь? – спросил он, посмотрев на груду сваленной на полу одежды.
– Борюсь! – возбужденно выкрикнула Аня, продолжая опорожнять чемодан. – За свою любовь!
– То есть, как я понимаю, мы остаемся?
– Да!
– Вот это правильно, – расплылся в улыбке Сергей и стал собирать вещи с пола и аккуратно складывать их на кресло. А Аня, швырнув пустой чемодан в шкаф, сорвала с зеркала записку и разорвала ее на мелкие клочки. Когда бумажное «конфетти» рассыпалось по комнате, из прихожей донесся радостный лай Данилки, и Сергей воскликнул: – Петр вернулся!
Аня и сама это поняла, но вместо радости испытала тревогу. Она не знала, как вести себя с ним (а уж как за любовь бороться – и подавно!), поэтому, вместо того чтобы выбежать из комнаты навстречу мужу, села на кровать и застыла. Петра встречать вышел Сергей.
– Что с твоим телефоном? – услышала она голос отца. – Весь день до тебя дозвониться не мог…
– Отрубил, когда был у прокурора, а потом забыл включить, – донесся до нее ответ, и сердце екнуло при звуках родного голоса. – А где Анюта?
– В спальне.
– Спит?
– Нет, тебя ждет…
– Анюта! – зычно позвал ее Петр. – Иди сюда, у меня для тебя сюрприз! – И более тихим голосом добавил, обращаясь к Сергею: – Три часа по Москве мотался, пока нашел, вот и задержался так…
Услышав это, Аня вскочила с кровати и бросилась из комнаты. Выбежав в прихожую, она увидела мужа, стоящего у приоткрытой двери. Лицо его раскраснелось от мороза, в волосах поблескивала влага от растаявших снежинок, а на губах блуждала такая счастливая улыбка, что Аня не сдержалась и радостно рассмеялась. В ответ на ее смех Петр крикнул: «Сюрприз!» и, выбежав за дверь, втащил в прихожую большую, пушистую, дивно пахнущую хвоей живую ель.
– Ты всегда просила, – сказал он и, кряхтя от натуги, стал елку поднимать. – Но я был против, потому что от нее одни иголки, а искусственные сейчас такие роскошные, уже с игрушками и огнями… – Петр поставил-таки ель, она оказалась выше его, и, удерживая ее за ствол, гордо сказал: – Три часа искал! Елочные базары уже не работают – ночь на дворе, в супермаркетах такое не продают, пришлось на склад ехать, сторожа будить и покупать, что называется, из-под полы… – Он тряхнул елью, и ее пышные ветки задрожали, разнося по прихожей свой смолянисто-хвойный аромат. – Красавица, а?
Аня молча кивнула.
– Я и игрушки купил, и гирлянды, – похвалился Петр. – А еще вот что… – Он кивнул тестю: – Подержите, пожалуйста. – Когда Сергей взялся за ствол, Петр поднял с пола огромный пакет и вытряхнул из него красные шапочки, отороченные белым мехом. – Это для нас с Сергеем Георгиевичем, а для тебя костюм Снегурочки…
– И у меня для тебя тоже кое-что есть, – тихо сказал Аня и, подойдя к мужу, шепнула ему на ухо то, о чем все время мечтала сказать.
Эпилог
Через восемь с половиной месяцев Аня родила близнецов. Девочку и мальчика. Девочка появилась на свет на пятнадцать минут раньше брата, сразу дав всем понять, что и по жизни будет первой. Розовенькая, светловолосая, голубоглазая, с ротиком бубликом и «кудрявыми» ушками, она сразу очаровала и родителей, и бабушек-дедушек, и персонал роддома. Аня назвала ее Элеонорой, и Петр не спорил. Тем более что мальчику имя дал он. Голенастый, смуглый, большеглазый, с воинственным пепельным хохолком, он уродился в моисеевскую породу, и Петр назвал его Алексеем в честь своего отца.
Выписавшись из роддома, Аня быстро вошла в колею и справлялась с близнецами, как говорится, влегкую. Тем более что помощников у нее было предостаточно. Отец, дед, две бабушки – никаких нянек не надо! Даже Данилка норовил подлезть к коляске и, обхватив ручку своими огромными клыками, покачать ее. Иногда к ним в гости приходил Эдуард Петрович с женой. Ли-Янг опять была беременна, и все грозилась родить Леше невесту. Она же держала всех в курсе Евиной жизни, которая по-прежнему била ключом. Уйдя с грандиозным скандалом от своего продюсера, она заключила контракт с «Сони-мьюзик» и вместе с Батыром, ставшим ее представителем, собирается ехать в Америку, которую твердо намерена покорить. Никто не сомневается, что ей это удастся!
Когда близнецам исполнился месяц, умерла Полина Невинная. Аня узнала об этом от мужа, который, придя с работы позже обычного, сообщил ей о грустном событии, а еще о том, что Элеонора Георгиевна, кроме распоряжений относительно похорон дочери, оставила записку для Ани.
– Для меня? – переспросила та, не поверив.
– Да. – Петр протянул ей распечатанный конверт, на котором неровным старческим почерком было выведено: «Вскрыть после смерти Полины». Аня взяла его и, заглянув внутрь, обнаружила аккуратно сложенный лист. Развернув его, Аня стала читать:
«Анюта, милая, это опять я, твоя бабуля. Не знаю, как скоро тебе попадет в руки это письмо, но надеюсь, что у тебя уже есть дети (желательно девочки – Шаховские славились своей бабьей породой!), готовые унаследовать фамильную реликвию – бриллиант под названием „Слава“. Ты удивлена? Нет, ты наверняка подумала, что я сошла с ума на старости лет, ведь „Слава“ сгинул в огне (уверена, что ты, моя дорогая, уже поучаствовала в игре „В погоне за „Славой“), и ты смирилась с его потерей… Анюта, я соврала, фамильный бриллиант Шаховских цел и невредим. Он не погиб вместе с Адрианом, потому что был спрятан в несгораемом шкафу. А обманула я вас не для того, чтобы поиздеваться, а затем, чтоб уберечь камень. Я не могла допустить, чтоб им завладел тот, кому он не предназначен, вот и направила всех по ложному следу, прекрасно зная, что в конце концов он попадет в руки того, кто должен им владеть. Анюта, „Славу“ я завещаю твоим детям. Если есть дочь, то ей. Соблюдая многовековую традицию, я подарила бриллиант своей Полинке. И пусть она не могла оценить его, а он не сумел принести ей счастье, но «Слава“ ее собственность и оставался с ней до тех пор, пока бог не забрал мою девочку себе. Теперь, когда она умерла, бриллиант ваш! Владейте им, берегите, и пусть милостивый глаз бога Рамы принесет счастье твоим потомкам!
А теперь запоминай, как его найти…»
Дальше была написана фраза: «Третья справа левого угла», смысла которой Аня не поняла, три заглавные буквы «А», неизвестно что означавшие, квадрат с точкой внутри, черт знает что символизирующий, ряд соединенных плюсом чисел, в сумме дававших «очко», и замыкавшее все это безобразие понятное и родное слово «Слава»!
Читать бесплатно другие книги:
