Долгий путь в лабиринте Насибов Александр
Кто же из восьмерых?
Ростом и комплекцией под приметы подходят двое заключенных. Теперь предстоит выяснить, какие у них голоса, кто отзовется на кличку.
Саша приготовила ящик с рассадой, наполнила водой большую лейку и ждала.
Удобный момент наступил, когда тюремщик направился в дальний конец помещения.
Она отнесла рассаду на грядку, близ которой работали интересовавшие ее заключенные, вернулась и подняла лейку с водой.
Работавшие в оранжерее вдруг увидели: возле рассады девушка оступилась и уронила тяжелую лейку, вероятно, себе на ногу, ибо застонала и, присев, стала растирать лодыжку.
Один из каторжников помог ей подняться.
— Очень больно? — спросил он.
— Конечно, больно — тяжесть-то какая! — сказал другой.
При первых звуках его голоса у Саши перехватило дыхание.
— Кузьмич? — выпалила она.
— Ну, Кузьмич, — ответил мужчина. — А что?
Вдруг он отвернулся, схватил грабли, стал сгребать навоз.
— Осторожно! — услышала Саша.
Но она и сама заметила возвращавшегося надзирателя.
Через час Саша вновь оказалась возле Кузьмича, поймала его взгляд:
— Как вам живется? Здоровы ли?
Заключенный осторожно посмотрел туда, где был надзиратель. Страж только что скрутил цигарку, облизал ее и, закурив, обвел помещение сонными глазами. Ну что ж, каторжник и вольная работают шагах в четырех друг от друга, не общаются. Заняты делом и все остальные. Значит, порядок. И тюремщик с удовольствием сделал большую затяжку.
— Здоров ли я? — тихо переспросил Кузьмич. — Да, в общем, со здоровьем неважно…
— О вас думают. Берегите себя. Старайтесь больше отдыхать, не нервничать…
Саша не успела закончить. Кузьмич схватился за грудь. В оранжерее долго не смолкал резкий, надсадный кашель.
Отдышавшись, он принялся за работу.
— Что вам принести?
— Мне бы листик бумаги, — услышала Саша его низкий, рокочущий бас, — Хоть маленький листик бумаги и карандаш!..
— Хорошо!
Подхватив лейку, Саша отошла в сторону. На первый раз было достаточно. Итак, Кузьмич понял ее, отозвался. Часть задачи решена.
4
Утром за десять минут до начала работы Саша была возле тюрьмы. Как всегда, дежурный без промедления выдает разовый пропуск. Но в проходной Сашу подстерегает неожиданность.
— Покажи харч! — требует страж, которому она только что вручила пропуск.
— Пожалуйста, вот мой завтрак. — Саша с готовностью развязывает узелок с едой. — Два бутерброда, яблоко, бутылочка с молоком.
Страж рассматривает и даже взвешивает в руке яблоко, разнимает на половинки бутерброды с маслом, почему-то переворачивает маленькую бутылку, в которой плещется молоко.
— А здесь мелочь, — Саша протягивает портмоне. — Что-то около гривенника. Это я оставлю у вас, если можно. Вы не будете возражать?
— Поговори мне! — бросает страж.
Портмоне отобрано, его содержимое высыпано на стол. Затем тюремщик сгребает монеты, прячет портмоне в ящик стола.
Из смежной комнаты появляется женщина, тщательно ощупывает одежду Саши. Закончив обыск, удаляется. За все это время она не произнесла ни слова.
— Проходи! — командует страж.
У Саши хватает выдержки неторопливо завязать узелок с завтраком, даже улыбнуться тюремщику. Если бы знал он, что при обыске пальцы женщины едва не коснулись карандаша и бумаги, спрятанных под кофточкой!
Кузьмич появился у бочки с водой, будто и не заметил вошедшую. А сам незаметно продвигается к клумбе, где вчера распустились астры.
Звенит кандальная цепь. Щелкают ножницы. Кузьмич срезал два десятка цветов. Держа их в руках, оборачивается. Охранник видит: арестант ищет, кому бы передать астры. Каторжники же, как на грех, все заняты — рыхлят землю, возятся с большой бочкой, полной воды. Только «вольная» стоит без дела — вошла и топчется возле порога.
— А ну, подсоби! — говорит страж и подбородком указывает Саше на Кузьмича. — Да быстрее поворачивайся!
Саша спешит к Кузьмину, берет цветы, ловко укладывает их в плетеную корзину.
— Принесла, что просили, — шепчет она. — Приготовьтесь, сейчас передам!
— Спасибо.
— Срежьте еще цветов. Быстрее!
Кузьмич понял. Минуту спустя Саша берет у него ворох хризантем. Их руки встретились, к Кузьмичу переходит многократно сложенный лист бумаги и крохотный карандаш.
— От вас ждут весточки.
— Кто ждет?
— Вы должны знать…
Внезапно Кузьмич хмурится, отворачивается. Что он знает об этой девице? Не полицейская ли провокация — затея с карандашом и бумагой?
Осторожность борется в нем с желанием наконец-то установить связь с товарищами на воле.
— Хорошо, — говорит Кузьмич.
— Надо сегодня! — Улучив минуту, Саша улыбается каторжнику, на секунду прикрывает глаза. — Не бойтесь, я везучая. Все будет в порядке.
Кузьмич тоже не может сдержать улыбки.
— Спасибо! — шепчет он.
— Меня Сашей зовут.
— Спасибо, Саша!
5
— Зима прошла, и здесь, на юге России, солнце стало пригревать совсем по-весеннему. На дворе март, середина марта 1917 года.
Саша только что закончила работу и торопится покинуть тюрьму. Скорее на волю, на чистый воздух, пропитанный ароматами реки и пробуждающейся после зимней спячки степи! Работа завершена совсем — Саша не вернется сюда. Впрочем, это неточно. Конечно, она явится еще раз, но уже не будет робко стучать у двери, кланяться и улыбаться, демонстрируя унижение и покорность. Тюрьма доживает последние дни. И вообще близок конец всей этой рабской жизни!..
Сегодня утром она мчалась к тюрьме, что называется, на всех парусах — не терпелось скорее сообщить заключенным ошеломляющую весть. Но те Бог знает откуда уже проведали, что в Петербурге революция и царя скинули.
Дробно стучат каблучки Сашиных туфель по каменному полу тюремного коридора. Позади громыхают сапожищи стражника. Этот тоже в курсе событий: весь день озадаченно чесал пятерней заросшую щеку и молча глядел, как арестанты собираются группами, тискают друг друга в объятиях. А потом один из них, осужденный на бессрочную каторгу молодой парень, вдруг сорвал пяток алых гвоздик, с поклоном протянул стражнику. Тот растерялся, цветы взял, и в тот же миг оранжерея задрожала от хохота.
Саша смотрела на эту сцену и кусала губы, чтобы не разреветься. У нее голова кружилась от счастья. Пусть подпольщики не довели до конца дело с побегом Кузьмича и его друзей. Все же главное было достигнуто: удалось подкормить ослабевших политических, укрепить в них веру в скорое освобождение.
Особой заботой Саши был Кузьмич. Удалось пронести для него несколько банок сгущенного молока, масло и даже шоколад. И болезнь стала отступать.
Утром тысячи горожан запрудили центральную площадь. Толпа густеет, с кожевенных и металлургических заводов, из порта и с ткацких фабрик спешат новые группы рабочих и моряков. Люди возбуждены, многие обнимаются, целуют друг друга, поют песни.
То и дело возникают ожесточенные короткие споры. Площадь все больше бурлит. Какие-то личности взбираются на ящики, на облучки экипажей, размахивают шляпами, кричат — призывают к «спокойствию и благоразумию», советуют «не устраивать беспорядков, анархии», избрать депутацию к городским властям, а самим разойтись по домам и ждать.
Толпа отвечает негодующими возгласами. Кое-где ораторов стаскивают с импровизированных трибун, передают с рук на руки — они плывут над морем голов и исчезают на краю площади.
Вспыхивает красный флаг. Он все выше, выше… Человек с флагом взбирается на плечи товарищей.
— К тюрьмам, — кричит он. — Все идем к тюрьмам! Освободим наших братьев, узников самодержавия!
Этот призыв подхватывают тысячи голосов.
Появляются еще флаги. Они движутся. Толпа устремляется за ними. На улицы выливается человеческая река.
Полицейских не видно, и люди ускоряют шаг. Это уже лавина, которую не остановить никакими силами.
Человек пятьсот окружили каторжную тюрьму, взламывают ворота.
Сашу оттеснили, она никак не может пробиться вперед.
И вдруг она видит Кузьмича! Его ведет по тюремному двору Гриша Ревзин. На ходу накидывает на Кузьмича свой пиджак, целует, обнимает.
Это он, Ревзин, первый из городских подпольщиков установил, в каких тюрьмах содержатся те, кого следовало выручить в первую очередь, отыскал след участника баррикадных боев 1905 года большевика Кузьмича. Он же был инициатором операции по спасению подпольщика, дважды пытался устроиться на работу в каторжную тюрьму и, лишь потерпев неудачу, порекомендовал направить туда Сашу.
…Кузьмич и его спутник медленно движутся к выходу из тюрьмы. Где-то Ревзин потерял свои очки. Без очков он беспомощен, то и дело оступается. Кузьмич берет его под руку, что-то говорит, видимо, смешное: Ревзин хохочет. Они оба смеются и плачут, нисколько не стыдясь слез.
Рванувшись, Саша оказывается возле них. Это сделано вовремя — Ревзин споткнулся, ступив на поваленные тюремные ворота. Он и Кузьмич упали бы, не поддержи их Саша.
К вечеру толпы горожан и члены боевых большевистских дружин вновь собрались на центральной площади. Появились парни и девушки со связками желтых картонных папок — делами из городских тюрем. В центре площади их сложили в кучу и подожгли.
Вспыхнул смрадный костер. Пламя разрасталось. Люди бегали вокруг огня, поздравляли друг друга. Кто-то запел «Марсельезу». Мелодию подхватили сотни голосов. И летели в огонь все новые кипы тюремных бумаг, и портреты царя, и синие жандармские фуражки вперемешку с серыми арестантскими робами…
ТРЕТЬЯ ГЛАВА
Председатель УЧК и Кузьмич усадили Сашу, выслушали ее рассказ о том, как были вывезены ценности и документы ЧК. Попросив карту, Саша пометила место, где были зарыты документы и мешок с серебром.
— На всякий случай, — сказала она. — Мало ли что может случиться с любым из нас…
— Где вы расстались с Андреем Шагиным? — спросил председатель. — От него до сих пор нет вестей.
— В Киеве. Мы сдали портфель с ценностями, и Мартын Лацис поручил ему особое задание. Андрей уехал два дня спустя. Я его больше не видела.
— Он имеет здесь близких?
— Он одинок…
— А я и домой к тебе наведывался, — сказал Кузьмин. — Думал, коли вы отправились вместе…
— Мама! — встрепенулась Саша. — Что с ней?
— Жива-здорова, такая же красивая. — Внезапно Кузьмич остановился. — Так ты и дома еще не была?
— С пристани — сюда… А брат?
— Мама ничего о нем не знает…
С минуту Саша молчала. Вон как раскидала людей гражданская война! Где сейчас Михаил? Жив ли? В последний раз она видела брата в дни, когда чекисты готовились оставить город. Михаил, тоже коммунист, на минуту забежал домой. Там и перебросились десятком фраз.
— Тоже уйдешь? — спросила Саша.
Михаил торопливо запихивал в сумку смену белья и бритвенный прибор:
— Не знаю. Приказ собраться в ревкоме.
Схватил самую большую свою драгоценность — именной маузер, которым был награжден за участие в разгроме крупной банды анархистов, поцеловал сестру и мать и исчез…
…Саша вздохнула, отрываясь от воспоминаний, поглядела на председателя. И рассказала, как нашли Григория Ревзина.
Кузьмич встал, заходил по комнате. Вот он подсел к столу, взял лист бумаги. Написав несколько фамилий, пододвинул лист председателю.
— Здесь все, кто работал раньше в аппарате, а теперь вернулся. Надо допросить их. Может, что и выяснится.
— Только без спешки, — сказал председатель. — А то ненароком спугнешь подлеца.
— Если в этой истории и впрямь замешан кто-нибудь из аппарата ЧК, — Кузьмич задумался, сложил бумагу, спрятал в карман. — Пока у нас только ни на чем не основанные догадки.
— Хотел бы я, чтобы ты оказался прав, — вздохнул председатель. — Ох как хотел бы!
Саша попросила разрешения участвовать в расследовании.
— В расследовании — да, в допросах — нет, — сказал председатель. — Кстати, кто вас видел кроме коменданта и часового? Я имею в виду сотрудников.
— Никто.
— Очень хорошо. Более того, это просто удача. — Председатель пересел поближе к Саше. — Я вот о чем думаю. Очень важно, чтобы разговоры с сотрудниками вело лицо… ну, нейтральное, что ли. Точнее, не участвовавшее в тех событиях.
— Вроде бы уточнение некоторых обстоятельств, и только, — вставил Кузьмич. — Тогда никто не насторожится, не встревожится, понимаешь?
— Вот бы послушать, что будут говорить, — сказала Саша. — Я же их всех хорошо знаю, почувствую, если кто сфальшивит.
— Это устроим, — сказал Кузьмич. — Будешь сидеть в соседней комнате, дверь в нее приоткроем, услышишь все до последнего слова. Годится?
— Вполне. — Саша встала. — Идемте!
— Прямо сейчас? Отдохни с дороги, матушку повидай.
— На могиле Гриши Ревзина Андрей Шагин поклялся, что найдет убийцу и сам его расстреляет. Для меня эти слова — приказ. Нельзя медлить. Каждый день «работы» предателя может всем нам дорого стоить.
«Стариков», успевших вернуться в родной город и вновь работающих в аппарате УЧК, оказалось шестеро. Тот, что был вызван первым, доложил Кузьмичу, с кем шел, подробно рассказал о длительном переходе степью навстречу Красной Армии. Его напарник тоже оказался на месте. Кузьмич допросил и его, все уточнил и со спокойной душой отпустил обоих, предупредив, чтобы помалкивали о состоявшемся разговоре.
Еще двое были в командировке.
В кабинет вошел Олесь Гроха. Саша записала состоявшийся диалог.
КУЗЬМИЧ. Как проводилась эвакуация сотрудников УЧК?
ГРОХА. Сперва все вместе плыли на лодках. Спустились по реке верст на десять и высадились там, где начинался лес. Председатель объявил приказ: каждый выбирает напарника, и — ходу лесом, степью, как сподручнее, лишь бы не попасть в руки противника и выйти к своим.
КУЗЬМИЧ. Кого в напарники выбрал председатель УЧК?
ГРОХА. Свою помощницу, Сизову. Что было дальше, не знаю: сам я ушел одним из первых. Имущество УЧК оставалось с ним, с председателем.
КУЗЬМИЧ. Вы сами с кем были в паре?
ГРОХА. Со своим старым дружком. Был у нас такой следователь — Тарас Чинилин.
КУЗЬМИЧ. Был… Как это понять?
ГРОХА. Убили Чинилина.
КУЗЬМИЧ. Когда, где?
ГРОХА. Там же, в степи. Мы напоролись на бандитский кордон… Да я обо всем донес рапортом, как вернулся. И место указал, где Тарас похоронен.
КУЗЬМИЧ. Понятно. Ревзина помните?
ГРОХА. Это Григория-то? Разве такого забудешь!
КУЗЬМИЧ. Дружили с ним?
ГРОХА. Не любит он меня, Гриша. Косится: много, мол, берешь на себя. Олесь.
КУЗЬМИЧ. А вы как к нему относитесь?
ГРОХА. Я что же… Как он ко мне, так и я к нему. Но с Григорием на любое дело и сейчас готов — парень надежный.
КУЗЬМИЧ. С кем уходил Григорий Ревзин?
ГРОХА. Не знаю.
КУЗЬМИЧ. Может, вспомните?
ГРОХА. Мы с Чинилиным раньше ушли, а он еще оставался. Многие еще остались, почти все.
КУЗЬМИЧ. Позже его не встречали?
ГРОХА. Никого из наших не видел, пока сюда не вернулся. А зачем этот разговор?
КУЗЬМИЧ. Узнаете позже. Пока наша беседа секретная.
Когда за Грохой затворилась дверь, Кузьмич прошел к Саше, закурил папиросу.
— Не густо, — задумчиво сказал он. — Кстати, о Ревзине говорил в настоящем времени: «С ним на любое дело готов…»
— М-да, — протянула Саша. — А кто следующий?
Кузьмич заглянул в список:
— Константин Лелека.
Запись беседы с Константином Лелекой
КУЗЬМИЧ. Нам надо быстрее собрать старых работников аппарата УЧК. Поэтому уточняем обстоятельства, связанные с последней эвакуацией из города весной этого года. Надеемся, что это поможет в розыске и возвращении товарищей… Как мне говорили, вы уходили вместе со всеми?
ЛЕЛЕКА. Да, в городе никто не оставался.
КУЗЬМИЧ. Известно, что сотрудники высадились с лодок на противоположном берегу реки, верстах в десяти ниже по течению. Это правильно?
ЛЕЛЕКА. Так и было.
КУЗЬМИЧ. Потом все разбились на мелкие группы и разошлись. И это верно?
ЛЕЛЕКА. Вы все знаете.
КУЗЬМИЧ. Не все. Кто шел первым?
ЛЕЛЕКА. Помнится, Гроха и Чинилин.
КУЗЬМИЧ. А последним?
ЛЕЛЕКА. Не знаю точно — я ушел раньше. Но полагаю, сам председатель и Александра Сизова. Кстати, сегодня она вернулась в город.
КУЗЬМИЧ. Откуда вам это известно?
ЛЕЛЕКА. Моя обязанность — наблюдение за вокзалом и пристанями. Как же мне не знать, кто прибывает в город!..
КУЗЬМИЧ. Резонно… Однако вернемся к эвакуации. Кто ушел после Грохи и Чинилина?
ЛЕЛЕКА. Так сразу и не вспомнишь.
КУЗЬМИЧ. А вы сами?
ЛЕЛЕКА. Где-то в середине…
КУЗЬМИЧ. Вы были один?
ЛЕЛЕКА. Конечно, нет. Председатель Шагин распорядился, чтобы уходили парами.
КУЗЬМИЧ. Понятно. Кто был вашим спутником?
ЛЕЛЕКА. Пожидаев Захар.
КУЗЬМИЧ. И все обстояло благополучно?
ЛЕЛЕКА. Не совсем. Вернее, совсем не благополучно. На шестой день пути, когда мы выбрались к железной дороге, я подхватил дизентерию. Ослаб так, что не мог двигаться. Пожидаев пристроил меня у каких-то людей, сам пошел дальше.
КУЗЬМИЧ. Бросил вас и ушел?
ЛЕЛЕКА. Не бросил. Оставил с моего согласия.
КУЗЬМИЧ. Разумеется, обо всем доложили, когда вернулись?
ЛЕЛЕКА. Меня никто не спрашивал.
КУЗЬМИЧ. Напишите подробный рапорт: где и у кого лечились, в какие сроки, куда направились потом. И о Пожидаеве — как он вел себя в пути, что вам известно о его судьбе.
ЛЕЛЕКА. С тех пор как мы расстались, Пожидаева больше не видел. Где он, не знаю.
КУЗЬМИЧ. Вот и изложите все это на бумаге.
ЛЕЛРКА. Понял. Простите, чем вызван такой… допрос?
КУЗЬМИЧ. После длительного перерыва съезжаются старые работники. Нам надо все знать о каждом человеке. Вам это кажется странным?
ЛЕЛЕКА. Нет.
КУЗЬМИЧ. Ну и отлично. Разговор окончен. Идите и завтра представьте рапорт.
Сидя в своей комнатке, Саша дописывала последние строчки состоявшейся беседы, когда вошел Кузьмич.
— Каковы впечатления? — спросил он.
— О Ревзине вы не упомянули. Почему?
— Не счел нужным. Что мог сказать о нем Лелека? Ведь он ушел раньше…
— А вы-то сами как относитесь к Лелеке?
— Очень неглуп. Умеет работать. У председателя на него кое-какие виды.
— Виды на выдвижение?
— Да.
— А Гроха?
— У этого слаба теоретическая подготовка. Зато он отличный практик. И в его преданности делу революции трудно сомневаться. Словом, парень как парень. Таких у нас большинство.
— Совсем забыла, — вдруг сказала Саша. — Со мной на одном пароходе прибыли врач Станислав Белявский с супругой — те самые, квартиру которых мы обыскивали и были жестоко одурачены… Да вы знаете, я уже говорила. Так вот, Шагин не исключал, что Белявского кто-то предупредил о предстоявшем обыске. — Саша задумалась, покачала головой. — Сперва это обстоятельство. Потом убийство Ревзина. Далее — нас с Шагиным разыскивают по всей степи… Словом, Белявские снова в городе и хорошо было бы установить наблюдение за ними.
Кузьмич кивнул, сделал пометку в блокноте.
— Лучше, если работать будут люди из нового состава, — сказала Саша.
— Резонно, — сказал Кузьмич. Он сделал паузу, задумчиво посмотрел на Сашу. — Я вот о чем думаю. Не проверить ли могилу, о которой упомянул Олесь Гроха?
— Могилу Тараса Чинилина?
— Да.
— Что ж… Заодно разыщем тайник с документами и серебром. Это в одном районе.
— Условимся, то и другое возьмешь на себя.
Саша кивнула.
Зазвонил телефон. Председатель интересовался ходом расследования. Кузьмич коротко доложил о состоявшихся беседах, с минуту слушал, поглядывая на Сашу.
— А вот мы и спросим ее. Он отвел руку с телефонной трубкой: — Твоя старая должность свободна. Не возражаешь?
Саша кивнула.
— Не возражает, — сказал Кузьмич в трубку.
— Теперь я хочу отправиться домой. — Саша подавила зевок. — А завтра утром…
— Лучше, если сразу же выедешь на проверку рапорта Грохи.
ЧЕТВЕРТАЯ ГЛАВА
Читать бесплатно другие книги:
