Медиум Варго Александр
– Успокойся, – шептал он, – Войди в мое положение…
Он терпеливо ждал, пока она успокоится, приводил какие-то аргументы, просил ответить на простые вопросы, простить за манию преследования. Лечиться надо, Гордецкий! Нет, не улыбалась она, когда его схватили менты, заломили белы рученьки и потащили в свои казематы. Да, подняла «таблетку», всплакнула, пошла в дом. Не звонил ей никто. Добрела до квартиры, вслед за ней вознесся сотрудник уголовного розыска – между прочим, очень вежливый, попросил ответить на ряд вопросов, уверив, что претензий лично к Елизавете Павловне у органов нет. Она ответила на все вопросы, ей и в голову не могло прийти, что она связалась с уголовником. Ни на кого она не работает. Никто ее не помещал специально в палату, где лежал больной Гордецкий. Ее биография чиста и невинна – лишь несколько сомнительных связей… ну, подумаешь, работает немного не по специальности (на то имеются жестокие жизненные причины) и выглядит несколько моложе своих лет…
– А сколько тебе? – поинтересовался Вадим.
– Двадцать восемь, – всхлипнула Лиза, – Ты не волнуйся, молочные зубки у меня давно выпали… – она подняла дрожащее лицо, – Ты форменный сумасшедший. Ничего не хочешь рассказать? Раз уж связался со мной…
Он многое хотел рассказать. Странный выдался момент, ему стало совершенно безразлично, работает ли на кого-то эта девушка. Покушение было не разыгранное (пули у лица свистели вполне убедительно), и спасла она его не по сценарию. Он взял ее лицо в мозолистые ладони, вдумчиво поцеловал в надутые губки.
– Расскажу. Это будет самый ужасный ужас в твоей жизни. Сейчас мы запаркуем твою каракатицу поближе к мусорной свалке и поедем в Заельцовский парк. Там есть одно уютное местечко, где можно отсидеться, поговорить… и вообще. Дай-ка мне телефон.
Павел Фельдман, услышав однокашника в трубке, взвился выше флагштока.
– Гордецкий, твоя необязательность переходит все границы! Когда ты должен был позвонить? Я тут, понимаешь, в поте лица работаю по его делу…
– Опади, – посоветовал Вадим, – Во-первых, моего дела в природе не существует. Во-вторых, я полчаса назад вышел на свободу… с чистой совестью, и меня снова чуть не убили. В третьих, к вечеру я буду у тебя, диктуй адрес. В четвертых, я буду не один…
– Может, мне ковровую дорожку заказать? – ядовито осведомился Фельдман.
В детективном агентстве «Арчи Гудвин» было тихо, мирно, ничто не говорило о том, что в городе протекают кровопролитные сражения. В приемной упитанная секретарша с привлекательным личиком (килограмм девяносто красоты) тихо резалась в «Симпсонов». Битву искусственного интеллекта с натуральным неназойливо оттенял второй включенный компьютер, предназначенный для работы – в открытом окне модного офиса «Виста» рябили какие-то строчки, что-то щелкало, попискивало. Дама умудрялась контролировать ситуацию, включала привод пятой точки, перемещалась вместе с креслом от одного компьютера к другому.
– Господи, бывает ли в этом мире почта без спама?
– Голубиная, мэм, – сказал он тихо.
– Ой, – сказала симпатичная дама, развернулась вместе с креслом, закрыв впечатляющей грудью придурковатых Симпсонов, – По-видимому, здравствуйте?
– Выходит, так, – согласился Вадим, покосившись на Лизу. Девушка визуально обрабатывала параметры секретарши и завистливо вздыхала.
– Вы Гордецкий, – приветливо улыбнулась секретарша, – Я вас сразу узнала, Павел Викторович так подробно вас описал. Вы маленький, лысый, хромой, косите правым глазом и пользуетесь слуховым аппаратом. Проходите, пожалуйста. Он, наверное, вас ждет, – дама снисходительно покосилась на осиную талию его спутницы и задрала нос.
Это радушное «наверное» оказалось точным попаданием. В кабинете «гениального» сыщика было нарядно, чувствовалось, что работает здесь человек основательный, самолюбивый, ценящий гармонию и порядок, но встретил посетителей широкий, обтянутый штанами зад, торчащий из-за отодвинутого дивана.
Вошедшие недоуменно переглянулись.
– Так вот ты какой стал, – пробормотал Вадим.
– Excusez-moi?… О, простите, это было не лицо, – мягкое место завозилось, заерзало, сменилось широкой, как блин, продувной физиономией, – На заметку археологу, называется, – Фельдман засмеялся, – Самые интересные находки обнаруживаются за отодвинутым диваном. Чего тут только нет.
Он выгреб колпачок от ручки, вполне еще пригодный презерватив, диплом об окончании высшего учебного заведения и скомканную купюру в пятьдесят евро.
– Ты искал диплом? – предположил Вадим, – Или заначку на черный день?
– Нет, вот это, – он вставил колпачок в элегантную шариковую ручку. Лиза засмеялась. Фельдман расцвел.
– О, мадемуазель… – подлетел, облобызал ей руку, небрежно сунул Вадиму лопатовидную ладонь, – Ну, и тебе привет, Малыш, – подвел Лизу к монументальному кожаному креслу, заботливо усадил, с интересом поедая глазами, – Очень рад, что вы посетили наше скромное заведение. Как говорится, самые дорогие услуги самого низкого качества…
– Как Эльвира? – машинально буркнул Вадим.
– Отлично, – не смутился Фельдман, – Тебя не вспоминает. Цветет, пахнет, поправилась, но это правильно, большому кораблю, как говорится – большую кораблиху, – Фельдман гордо расправил плечи. Потом подумал, сник и махнул рукой, – Скандалы, упреки, обвинения, квартальные циклы. Предлагаю отметить нашу встречу.
– А что такое квартальные циклы? – спросил Вадим.
Фельдман с сомнением покосился на Лизу в кресле, которой тоже стало интересно, поманил Вадима, шепнул на ухо:
– Раз в три месяца ей хочется секса…
Вадим засмеялся.
– Так не честно, – надула губки Лиза.
– Хорошо, давайте обмоем нашу встречу, – он вспомнил, что общество делится на обывателей и обмывателей, извлек из пакета российский коньяк.
Фельдман посмотрел на него с каким-то мистическим ужасом.
– Дареному коньяку на звезды не смотрят, – на всякий случай сказал Вадим.
– Смотрят, – Фельдман твердой поступью направился к бару из игристого непроницаемого стекла, выставил невероятной стоимости джин, загремел посудой. Вопросительно глянул на Лизу, – Дама предпочитает что-то менее огненное?
Лиза не успела открыть рот.
– Дама – медсестра, – сказал Вадим.
– Отлично, – заключил Павел, – Будем пить джин, чистого спирта, к сожалению, не держим, – он выдвинул ящик стола, заглянул в шкаф, пожал плечами, – Странно, не может быть, чтобы на земле кончилась вся закуска.
Закуска нашлась, секретарша Эльдара вкатила сервировочный столик, украшенный глянцевыми фруктами, ломтиками лососины из вакуумной упаковки и какой-то сморщенной субстанцией, похожей на сушеную медузу. Оказалось, что трюфель.
– Клиент подвез, – пояснил Фельдман, – Из Китайской Народно-Демографическрой республики. Не образец жанра, но тем не менее. Главное, что закуска находится в гармонии с выпивкой.
– Вы такой гостеприимный, – похвалила Лиза.
– Просто выдержка хорошая, – объяснил Фельдман, – Ладно, – он со вздохом посмотрел на часы, – Опять не явлюсь домой вовремя. Что поделать, мы с раннего детства и до старости вынуждены оправдываться перед какой-нибудь женщиной, почему не явились вовремя домой.
– Строгая? – посочувствовала Лиза.
– Он знает, – кивнул на Вадима Павел, – Восемнадцать лет назад у нас с Вадимом состоялось, так сказать, социалистической соревнование. С перевесом в один рубль победил ваш покорный слуга. Но сегодня мы просто выпьем.
Вадим молчал. Терпеливо вытянул одну рюмку, вторую, третью. Должен ведь Павел рано или поздно перейти к делу.
– Эльдара, душечка, – припал к аппарату с громкой связью Фельдман, – На сегодня, пожалуй, достаточно, прием закончен. Идите, а я с гостями разберусь. Приятных снов.
– Ты их еще не путаешь? – съязвил Вадим, – Эльдара, Эльвира…
Павел гордо промолчал. С чувством закусил рыбкой, откинул голову на спинку дивана, впал в медитацию.
– Ты считаешь, у нас в запасе вечность? – не выдержал Вадим.
– Насчет вечности, – очнулся Фельдман, – Анекдот. Святые нежатся на небесах под райским яблочком. Откуда ни возьмись мужик – нервный, дерганый, полез на дерево, срывает яблоки, лихорадочно надкусывает. «Мужчина, зачем вы так торопитесь?» – говорят святые, – «У вас вся вечность впереди». – «Это у вас вся вечность», – отмахивается мужик, – «А меня сейчас опять в реанимацию повезут».
– Вот именно, – хмыкнул Вадим.
– Хорошо, – Павел вскочил, сделал страшное лицо и кружок вокруг Лизы, которая при этом чуть не вывихнула шею, – Что мне удалось узнать в процессе самообразования за прошедшие сутки. Урбанович Серафим Давыдович – заслуженный деятель искусств, всемирно известный режиссер. Начинал в театре, ставил Константина Симонова вперемешку с Чеховым и Бомарше. Неизменный успех у зрителей и чиновников от культуры. Оригинальные интерпретации классиков. Выжил в небезызвестной «борьбе с космополитами», сохранив достоинство и работу. Стал в один ряд с признанными творцами сценических метафор, такими как Всеволод Мейерхольд, Джорджо Стрелер, а позднее – Юрий Любимов. Жесткая эстетика, мир фантасмагорических масок. А ведь ему еще и тридцати не было! В пятидесятых годах решил поработать в кино, где в это время плодотворно трудились Эйзенштейн, Пудовкин, Козинцев, Трауберг, Хейфиц, Райзман. И снова бешеный успех – трилогия «Красный лес» с Михаилом Пожаровым и Любовью Орловской, в которой он выступил режиссером и сыграл небольшую роль красного партизана, стала первым в стране блокбастером. Один из первых в Союзе сделался выездным, в начале шестидесятых смелая по тем временам картина «Бег по ночной Москве» номинировалась в Лос-Анджелесе на Оскара и с блеском его отхватила, но гордая советская общественность эту «подачку» с презрением отвергла, награда не нашла героя, картину положили на полку, а смелому режиссеру посоветовали поумерить прыть. Но званий и работы не лишили – невзирая на град критики, обвиняющей Урбановича в недооценке роли партии, в упаднической меланхолии, принижении человека труда, недостаточном понимании советской действительности. Он был одним из немногих деятелей в стране, которому многое прощалось… – Фельдман сделал выразительную паузу, обвел глазами аудиторию, – Не будем перечислять все, что сотворил этот человек, остановимся лишь на некоторых вещах. В конце шестидесятых вся страна умирала от хохота на его очередном шедевре «Столоначальник» – фильме о бюрократах, хапугах и тунеядцах… Хм, – отступил от сути вопроса Фельдман, – Тема актуальна и по сей день. Каждый чиновник, вступая в должность, обязан принести клятву бюрократа. Так вот. Но мало кто в стране был в курсе, что параллельно со «Столоначальником» Урбанович снимал еще одну картину, которая впоследствии получила кучу восторженных отзывов на закрытых «элитарных» просмотрах и… благополучно улеглась на полку в архиве Госфильмофонда. Картина называлась «Мой брат Леонард», – Фельдман с интересом уставился на Вадима. Тот почувствовал неприятный озноб.
– Одно из имен Дьявола…
– В точку, – согласился Фельдман, – Прекрасный напряженно-психологический фильм. Смотрел вчера ночью, скачав из Интернета… Простой лаборант заключает сделку с Дьяволом. Бррр… – Фельдман передернул плечами, – чувствуется, что фильм создавал человек, не понаслышке знакомый с темой. Сюжет безумен: на человека валится заоблачное счастье во всех его многогранных проявлениях – любовь, деньги, почет, любимая работа… и через год им успешно овладевает мания преследования. Он боится выходить из дома, боится включать свет, открывать воду – форменно сходит с ума. В итоге он решает покончить жизнь самоубийством, но не тут-то было – подписал так подписал. Выпивает яд – не пробирает, прыгает с моста – руки сами гребут к берегу, стреляется – осечка за осечкой. Тогда приходит закономерная мысль: а не бог ли я? Ну, и в том духе. А Бог и Дьявол – понятия хоть и одного порядка, но несколько разнополярные, в общем… закончил жизнь трагически, добившись своего. Помнил, стало быть, Урбанович, свое военное приключение, боялся. Сознание рисовало готические картины. Боялся собственных успехов. Тонкая чувствительная натура. Год спустя, при попустительстве озадаченных чиновников, он делает еще одну картину для «закрытого просмотра» – метания человека, живущего двойной жизнью и пытающегося придушить разрушающее третье «я». Картину растиражировали в нескольких копиях, показали как-то украдкой и быстренько свернули это дело – одновременно вышел новый ура-патриотический блокбастер Урбановича «Черный меридиан», на который народ валил, как на колбасу… В общем, было бы странно, не появись у режиссера, столько глубоко влезшего в психику человека, проблемы с этой самой психикой. Депрессия, натяги с окружающими, маниакально-депрессивный психоз – в начале 83-го Урбановича помещают в закрытую клинику, где он благополучно отдыхает полгода, избавляясь от назойливых «комплексов». Крепкий организм и насмешливый взгляд на мир в итоге одолели болезнь…
– Об этом нигде не сообщали, – удивленно сказал Вадим.
– Тебя это удивляет? Мэтр такого ранга… Прижали даже слухи. Для широкой общественности Урбанович врачевал запущенную язву. Вроде полегчало, случилась перестройка, Урбанович снова в обойме, клеймит советский строй, читает лекции за рубежом, колесит где попало, снимает кино, не уставая повторять слова Альфреда Хичкока, что фильм – это жизнь, лишенная всех элементов скуки. Интересен, в связи с нашим вопросом, контакт с известным американским литератором и демонологом Уильямом Блуа, у которого на вилле в Кентукки он прожил около месяца. Но известен только факт, чем они там занимались – тайна за семью печатями. Начало девяностых, старику уже под семьдесят, но он активен, бодр, пышет здоровьем. Отмечается в Голливуде, где заводит полезные знакомства с режиссерами и сценаристами, знаменитый проект «Темные начала» совместно с Полом Верховеном, принесший ему не только дополнительную известность, но и бешеные деньги…
– А семья, дети? – подала голос Лиза.
– Не густо, – признал Павел, – Жена… очень, кстати, в молодости напоминавшая Веру Холодную, сын, двое внуков. Жена, как вы знаете, погибла через час после похорон, сын днем ранее попал в автокатастрофу, выписался на следующий день из больницы, но до Сибири не добрался. Глупая смерть – его нашли мертвым на обочине, обобранным до нитки.
– Ужас… – прошептала Лиза.
– Да, они действительно отдают все нажитое, включая родственников… – задумчиво пробормотал Фельдман, – Акцентирую – БЛИЗКИХ родственников. Внуки, насколько знаю, не погибли. Хотя об их судьбе известно мало.
– Вот и наследники…
– К черту наследников, – Павел нахмурился, – Все активы и большую часть движимого и недвижимого имущества Урбанович списал в течение последнего месяца. Адрес «получателя» неизвестен. Наследникам достанутся крохи. Они могут судиться до скончания следующего века, вот только с кем?
Фельдман выпил, погладил намечающийся живот.
– Спортом бы заняться, – заметил Вадим.
– Нет, – покачал головой Павел, – Признаю единственную форму физического труда – ворочать миллионами.
– Удается?
– Нет. Иначе ты бы здесь не сидел, а летел бы, завывая, как фанера над Парижем. Вернемся к деяниям великих. Белоярский Семен Борисович. Под занавес жизни также перебрался в Сибирь – на малую историческую родину… Хотя, ни хрена себе, малую… – Фельдман почесал свою непропорциональную голову, – На этапах большого пути задерживаться не станем. Окончил художественную академию в городе Москве, таланты оценены по достоинству, в начале пятидесятых женился на дочке секретаря обкома одной из южных областей… выставки, вернисажи, оглушительный успех. Отдельные невоздержанные товарищи сравнивали Белоярского с Айвазовским, но Ованес Айвазян – кажется, так настоящее имя классика? – творил исключительно морскую тематику, жутко не любил рисовать людей и прочую сухопутную муру. Белоярский же рисовал ВСЁ. У него была прекрасная зрительная память, оригинальная, прямо сказать, чарующая манера исполнения, непревзойденный специалист по наложению красок, блестящее воображение, драйв, экспрессия. Сегодня он мог написать заказной портрет партийного босса какой-нибудь хлопковой республики, завтра – взрыв атомной бомбы над Хиросимой, да так, что зритель ощущает себя в эпицентре всей этой бомбежки… В общем, талантище из всех отверстий. Он много трудился. Он просто не вылезал из работы. Умудрялся сочетать творчество с администрированием, с организационной и финансовой деятельностью. Выставка в Париже – 74 год, Нью-Йорк, Токио, Барселона – 76-й. Испанская академия наук присваивает Семену Борисовичу звание своего почетного академика. Он пишет потрясающий портрет Фиделя, Дина Рида, доктора Альенде, много и охотно преподает, мотается по зарубежьям… Но вот что характерно, – Фельдман назидательно устремил указательный палец в потолок, – Не во всем великому человеку везет. Изматывающий развод, супруга оказалась сущей стервой, да еще и изменницей в свои без малого полвека… – Фельдман почему-то пристально воззрился на Лизу. Все молчали.
– История стара, как мир. Хочешь, чтобы жена не изменяла – не женись. Но мы не об этом. В начале 84-го ограблена квартира художника в Малом Арбатском переулке. Убита девушка-прислуга, похищены картины из его личной коллекции, которые Белоярский никому не показывал. Пропало порядка дюжины картин. Ходили слухи, что после данного происшествия в голове художника что-то провернулось, он начал чудить. Но нас волнуют сухие милицейские строчки. Сыщики прыгнули выше головы и вернули похищенное. Дело в плане огласки не шагнуло за грань дозволенного. Но эксперты-криминалисты каждую картину сфотографировали, фотографии присовокупили к уголовному делу, которое после быстрого осуждения виновных было спрятано в архив на дальнюю полку. Мне удалось добраться до этой полки, просмотреть сфотографированные на цветную пленку «домашние», так сказать, полотна художника. К сожалению, не могу их вам продемонстрировать, поскольку дал слово одному архивному работнику, что дальше меня это не уйдет…
– Объясни мне ради Бога, как тебе удается – получать любую информацию в сжатые сроки? – недоверчиво спросил Вадим.
– Мальчик мой, – высокомерно посмотрел на собеседника Фельдман, – Ты действительно не знаешь человека по имени Артем Белинский?
– Не знаю я никакого Белинского, – огрызнулся Вадим, – Это что, твой биограф?
– Нет, он мне не биограф, но он бы смог ответить на твой вопрос. Я могу не только получать информацию, но и имею обширные связи по всему глобусу. Хочешь спросить, почему я, в таком случае, не проживаю в золотом дворце?
– Так и подмывает, – признался Вадим.
– Потому что деньги в нашей семье тратит ЖЕНЩИНА, – с непонятной гордостью сообщил Фельдман, – А женщина всегда тратит деньги с умом.
– В итоге ни ума, ни денег, – догадался Вадим.
– Вы часто отвлекаетесь, – заметила Лиза.
– Вернемся к нашим великим, – спохватился Павел, – Более мрачных творений я в жизни не видел. Отдыхают Гойя, Пикассо с «Герникой» и Эдвард Мунк со своим похищенным «Криком». С холстов сочатся страшные предчувствия, боль, отчаяние, безысходность, страдание… Он не вырисовывал эти вещи так тщательно, как прочие работы, но настроение передавал с чудовищной достоверностью. Картины без сюжетов, без каких-либо конкретных персонажей, фона, действия. Невероятная мешанина из Сальвадора Дали, авангарда, дадаизма… Особенно впечатлили меня врата преисподней, в которую так не хочется идти простому маленькому человеку…
– Мы поняли, можешь не продолжать, – Вадим поежился, – Правильно сделал, что не показал нам эти картины.
– То есть, помнил, боялся, сознание рисовало готические ужасы. Милиция все вернула владельцу. Что при этом подумала она и другие наделенные властью люди, история умалчивает. Но, полагаю, размышляли они в верном направлении: не прошло и полгода, как наш герой загремел в психушку – был срыв, серьезная эмоциональная вспышка, скандал в Доме художника. Белоярский так орал на президиум высокого собрания, что вороны замертво падали на крышу. А его всего лишь немного покритиковали… Как и в первом случае, никакой информации о болезни, оклемался, продолжал творить на благо партии и народа. Партия вскоре загнулась, Белоярский это событие бурно приветствовал, потянулись к нему деньги, западные партнеры, выгодные предложения… Имелись в биографии периода девяностых подозрения в дьяволопоклонстве, основанные на неких письменных показаниях одного прибранного «магистра», но возмущенная общественность их решительно отвергла, как наветы завистников. И я охотно верю – не было со стороны Белоярского никакого поклонения Сатане, он просто делал попытки как-то вникнуть в предмет своих терзаний. Понятно, что с годами, по мере приближения указанного срока, он чувствовал нервозность, впадал в мистику, становился суеверным, менее терпимым к материальному, терял способность бороться с навязанными мнениями и решениями, которую мы называем критическим мышлением…
– А вот признайся, – сказал Вадим, – Ты напрочь отвергаешь мистическую суть вопроса?
– Мистическую – это какую? – нахмурился Фельдман, – Дьявола, что ли?
Вадим вздрогнул. И Лиза как-то втянула голову в плечи. А закрыта ли дверь в агентство? – с внезапным страхом подумал он. Чушь. Он сбросил наваждение.
– Вот и умница, – прокомментировал Павел, – Не знаю, как насчет… м-м, этого слова, но… Впрочем, давайте покончим с вводной частью. Имеется еще один фигурант. Басардин Анатолий Павлович. К счастью, живой.
– Ты уверен?
– Ну-у… – Павел снова воззрился на свои элегантно-деловые «Сейко» (видимо, ему доставляло удовольствие это делать) и провалился в какую-то математическую задумчивость.
– Хорошие часы, – заметил Вадим, – Дорогие, наверное.
– Не очень. Десять средних российских зарплат. Подарок высококоррумпированного специалиста, которому я сделал отсрочку от зоны. Восемь часов назад Анатолий Павлович был жив и весьма эмоционально настроен. Что мы знаем о Басардине Анатолии Павловиче? Еще один выдающийся вундеркинд. Шесть десятилетий ублажает нежные уши меломанов божественными пассажами и запоминающимися мелодиями. Он разный. С легкостью менял направления работы, но всегда оставался цельным мастером. Эпический размах, совершенство форм, тонкая лиричность, резкие созвучия, заупокойные песнопения, стремление к новаторству, использует алеаторику, сонорику, технику пуантилизма, гм… В семидесятые не гнушался авангарда – произведений в области электронной музыки, искал новые тембры, редкие сочетания инструментов – например, тромбон, арфа, фортепиано… После армии поступил в консерваторию, учился по классу фортепиано, владеет массой других инструментов, спустя пять лет твердой поступью отправился к завоеванию музыкальных олимпов, становился лауреатом каких-то конкурсов, зарабатывал очки на будущую жизнь. В начале пятидесятых исполнил перед музыкальной общественностью свою первую сюиту для фортепиано с оркестром под названием «Осенняя ночь», ввергнув в изумление заслуженных мэтров с мировыми именами. Хлопает сам товарищ Берия. Становится модным композитором. И здесь не все ладно. Известность кружит голову, в итоге – зазнайство, гулянки, пьянство, истеричный скандал в ресторане «Прага», где Басардину, якобы, не доложили мяса, нанесение тяжких увечий официанту нежными музыкальными руками, помещение в камеру предварительного заключения. Заступничество Дунаевского и Прокофьева, работа психологов… впрочем, в те времена они назывались по-другому, женитьба на суровой красавице Полине Юрьевне Мещерской, которая вцепилась в него стальной хваткой и сделала из него настоящего человека, которого несколько лет спустя уже и не стыдно было отпускать на коротком поводке за рубеж. Басардин пишет оперетты, симфонии, увлекается модным в те годы неофольклоризмом – построением мелодий на коротких мотивах, напоминающих народные мелодии; какое-то время дирижирует симфоническим оркестром, водит дружбу с Игорем Стравинским, который в 62-м году приезжал в СССР, занимается педагогикой – был профессором Свердловской консерватории. И пишет, пишет… завораживающую музыку – о погружении человека в глубины собственной души, о жизни и смерти, о духовных и нравственных проблемах… Смену власти в стране принимает всей душой и пару лет спустя обосновывается в Магдебурге – по приглашению господина Штеттера, магистратского чиновника, являющегося по совместительству дальней родней по линии жены. Строит дом, переезжает в пригород. Не сказать, что по уши завален работой, трудится в свое удовольствие – охотно и по мере сил. Его талант востребован и в Германии. Принимает заказы на мюзиклы, преподает в местной консерватории, проводит частные уроки. Сын погиб в 94-м году – работал в Конго, у автобуса переломилась колесная ось, рухнул в реку, кишащую крокодилами, извлекали по кускам. Внук ведет свободный образ жизни, дома появляется редко, крутится в странных компаниях, хиппует по полной программе… Да, забыл сказать, вот уже около месяца Басардин живет затворником в своем доме. Никуда не выходит, гостей отшивает. То есть информацией он снабжен, рефлексы работают…
– Но в желтый дом по жизни не попадал, – догадался Вадим.
– Как ни странно, да. Во всяком случае, отыскать информацию не удалось. Но крайне испуган, взвинчен, страдает теми же недугами, что и покойные друзья, боится за свою жизнь и… похоже, потихоньку избавляется от непосильно нажитого.
– Такое ощущение, что ты лично с ним разговаривал.
Фельдман улыбнулся, изображая неприступную загадочность.
– А как насчет отметин Сатаны в богатом наследии? – подала голос Лиза, – Скажем, симфония «Петя и Зверь» с мрачной, многократно повторяющейся темой, или парочка реквиемов, ввергающих в депрессию…
– Не заострял, – чистосердечно признался Фельдман, – Не моя стихия, знаете ли, музыка. Нет, я, конечно, колбасился в свое время под «Дипов», делал вид, что понимаю «Лед Зеппелин», расшифровывал Гребенщикова, бился в припадке от «Мусорного ветра» Армена Григоряна, но чтобы так серьезно… А теперь подходим к главному, – Фельдман в десятый раз изучил свой навороченный циферблат, – Шесть часов назад, как уже говорилось, я позвонил Басардину Анатолию Павловичу и имел с ним продолжительную небезынтересную беседу…
– Не может быть, – изумился Вадим.
– Однако было, – пожал плечами Фельдман, – Сам в шоке. Только не спрашивай, где я добыл телефон Басардина, на который ему могут звонить только доверенные лица и родственники.
– Однако я попробую… – робко начал Вадим.
– Теряем время, – отрубил Фельдман, – Цепочка получится длинной. Связи, дружище, связи. Ситуация вкратце такова. Басардин морально измучен. Он стар, но с жизнью расставаться не хочет. Боится за жену, боится за внука, которого носит бог знает где, а вернуть паршивца в дом полиция насильно не может. Правовое государство, знаешь ли. Похоже, он вовсю распродает имущество, переводит деньги – поскольку адвокатов и прочих юристов он в дом все-таки пускает. В Дьявола не верит…
– Он сам сказал?
– Поначалу он несколько раз порывался бросить трубку. Но я убедил его не делать этого. Сослался на нескольких людей, которых он не может не знать, и, наконец, рассказал занятную историю, которая «приснилась» внучке Белоярского.
– Ну, ты и наглец, – покачал головой Вадим.
– Имеется такая добродетель, – согласился Павел, – Этот гений бросил-таки трубку, навел где-то обо мне справки по своим каналам и сам перезвонил. Мы результативно поговорили.
– Может быть, не мое, конечно, дело, – робко вставила Лиза, – Но если тут так жутко наверчено… не могли вас подслушивать?
– Меня? – нахмурился Фельдман.
– Нет, этого достойного дедушку…
– Могли, – пожал плечами Фельдман, – Но я сомневаюсь, поскольку перезвонил Басардин с другого номера, который не определился.
«Все равно засада», – подумал Вадим.
– Засада, возможно, – озвучил опасения Павел, – Но защищенной правительственной связи у меня нет, а риск – понятие естественное, а, стало быть, не безобразное. Итак, Басардин не верит в Дьявола, и никогда не верил, но верит в злой умысел и дьявольскую изобретательность. Отчасти я с ним согласен, посудите сами – насколько явствует из легенд и красивых историй, если человек закладывает душу Дьяволу, на этом свете ему уготована долгая и счастливая жизнь, которая вряд ли сочетается со срывами, психическими заболеваниями, гибелью близких и прочими несчастьями, которым наши старцы оказались подвержены. Вторая причина, что Дьявол не при делах. Я навел справки – простейшим образом, через Интернет: в местечке Аккерхау в замке Валленхайм действительно когда-то проживал разорившийся барон Густав фон Ледендорф. Чудаковатый, с инфернальной внешностью, повышенным магнетизмом… в чем, собственно, нет ничего сказочного. Старика не любили, проживал он отшельником в своем ветшающем замке, и что характерно, не замечен в связях с нацистами. Скончался весной 47-го года, похоронен за счет местной казны на деревенском кладбище.
– Проблема, – почесал затылок Вадим.
– Дьявол помереть не может, не тот товарищ, – со знающим видом заявил Фельдман, – Да и наместники его уходят на покой в свои пенаты, видимо, как-то иначе. Третья причина: слуги Дьявола не гоняются за всякими там безработными на битых тачках. Так что действительно проблема. В этой связи, наведший обо мне встречные справки Басардин предложил кругленькую сумму за присутствие моей персоны в его немецком доме. Он считает, что в ближайшее время на него может состояться покушение. Он хочет обезопасить свою жизнь и вычислить преступника. Выбор моих помощников оставляет за мной. В немецкую полицию он не верит.
Вадим уже ничему не удивлялся. Видно, информация, собранная Басардиным о Фельдмане, хорошенько впечатлила композитора.
– Я мог бы послать тебя, собственно, подальше, Вадим, мобилизовать парочку помощников и податься к швабам на заработки, – без тени смущения заявил Фельдман, – Поскольку информацией владею. Но, признавая право на твой приоритет в этом деле… – Фельдман грустно посмотрел на Лизу, которую так захватило происходящее, что она забыла закрыть рот, – Так и быть, делюсь с тобой сведениями.
«Не такой уж он и прохвост», – подумал Вадим.
– Я должен туда поехать, – мрачно бросил он.
– И я хочу, – пискнула Лиза, – Я знаю несколько немецких слов…
Фельдман засмеялся.
– Замечательная увеселительная прогулка. Что с вами, мадемуазель? Вы кошка? У вас в запасе восемь жизней?
– Ты не поедешь, – отрезал Вадим и показал девушке увесистый кулак, давая понять, что энтузиазм у нас пусть неистребим, но наказуем, – Тебя еще не уволили из больницы, точка. Будешь сидеть и ждать меня. Если хочешь…
Она посмотрела на него как-то странно и прошептала:
– Хочу…
– Идиллия, – умилился Павел, – У вас такие нежные отношения, и откуда что берется? С удовольствием сидел бы и любовался на этот закат, но давайте ближе к делу. Важно не то, что когда-нибудь мы проснемся богатыми, а то… что мы когда-нибудь проснемся. Надеюсь, ты не подмахнул подписку о невыезде?
– По-моему, нет, – засомневался Вадим.
– Замечательно. То есть, у органов к тебе существенных претензий нет. На тех, кто хочет тебя убить, мы с гордостью плюем. За границу ты ездил, я помню. То есть загранпаспорт в природе существует.
– Дома.
– Вот уж где точно тебя теперь не ждут, – Павел ухмыльнулся, – Отдай ключи, расскажи, где искать, я подключу своих работников – они по-тихому обнесут твою хату. С визами без проблем, мы получим их в Москве в день отлета. Насчет денег…
– Надеюсь, одолжишь? А то счет в банке, понимаешь, ничейный – ноль-ноль…
– Терпеть не могу давать в долг, – Фельдман поморщился, – Басардин пообещал сорок тонн в европейской валюте, двадцать в качестве аванса, надеюсь, уже перевел. Половина, в принципе, твоя…
Вадим закашлялся. Чудны твои дела, Господи…
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Он уже догадывался, что, связавшись с Фельдманом, окажется в совершенно иной реальности. У этого добродушного с вида малого имелось гениальное умение ловить на лету, перехватывать инициативу и принимать решение задолго до обозначения проблемы. Временами Вадиму казалось, что он уже не в теме. Выполнил свою миссию. Фельдман ненадолго отлучился, затем вернулся, спрятал недопитую бутылку, заявив, что трезвость отныне – норма (то есть полный идиотизм, с которым надо смириться). Только кофе – причем в невероятных количествах. Они сидели в агентстве «Арчи Гудвин» до десяти вечера, прибыл белобрысый парень, передал документы из «обнесенной хаты», проинформировал, что милицейского наблюдения за квартирой нет, но, входя в подъезд, он испытал легкое беспокойство. Пришлось помотаться по городу, чтобы сбросить с хвоста все, что теоретически могло прилипнуть. Подстраховка была на уровне – уходили черным ходом, прыгнув с крыльца в машину, за рулем которой сидела сексапильная блондинка. Изабелла Юрьевна, – скупо проинформировал Павел. Кладезь мудрости и жизненного опыта. Она присмотрит за Лизой, у которой тоже с текущего дня могут нарисоваться проблемы («слуги Дьявола» на «Ниве» легко срисовали ее транзитник, по которому вычислят личность). Была какая-то полутемная квартира, растерянная Лиза хваталась за Вадима, шептала грустные слова прощания, плакала, уверяла, что теперь ее точно уволят из больницы, что она будет ждать…
Полет на неуклюжем ИЛ-62 он благополучно проспал. Временами пробуждался, разглядывал спящих пассажиров, прячущих зевоту стюардесс. Павел недовольно брюзжал, что стюардессы на столичном рейсе могли бы быть посимпатичнее, что больше в этой авиакомпании ноги его не будет, и от нечего делать составлял смету расходов, уверив Вадима, что ни копейки личных денег на это безумие не потратит. При посадке потрясло – попали в зону завихрений. Пассажиры, шутя, возмущались, что наши дороги и в воздухе ничем не лучше – те же ямы и колдобины. «Не волнуйтесь, сударыня, – успокаивал Фельдман эротичную соседку на другой стороне прохода, – все будет в порядке, скоро мы дотянем до места крушения». Столица не оставила впечатлений, помимо жаркой погоды и липкого пота, ползущего по позвоночнику. Такси их высадило у посольства, оно же и увезло обратно в городские лабиринты – стоять в очереди не пришлось, Фельдман пошептался с невозмутимым работником, оказалось, что их уже ждали, появился улыбающийся немец, радушно поручкался с Павлом, повел в святая святых обходными путями…
– Гюнтер работал в нашем консульстве, – пояснил Павел, когда они покинули гостеприимный германский дом и загрузились в такси, – Когда-то я несказанно ему помог. Он сбежал из Сибири в Москву, но добро, как выяснилось, помнит… Ты не заметил, пасут ли нас?
– А должны? – Вадим испуганно завертел головой. Такси неторопливо катило по узким улочкам столичного центра.
– Имеется такое опасение, – признал Павел, – Не уверен, но участвовать в излюбленной российской забаве «Сжигание мостов перед собой» мы не будем.
Они сошли на Большой Никитской улице, растворились в перехлестах дворов. Из кафе, предлагающего москвичам и гостям столицы легкие закуски по нахальным ценам плюс неспешное обслуживание, Фельдман позвонил в аэропорт, подождал, пока кто-нибудь отзовется, мрачно напевая: «Взлетные огни Шереметьево-2…», попросил забронировать два билета на Берлин на завтрашний день, внятно продиктовав имена и фамилии «подателей сего».
– Глупости, конечно, – сказал он, поймав недоумевающий взгляд Вадима, – Наши билеты забронированы на другие имена. Имеется у меня, заметим шепотом, один человечек в Шереметьево… – Фельдман мечтательно закатил глаза, – Красивая романтичная история. На заплеванном пустынном полустанке, все такое… Летим через три часа. На Франкфурт. Тот, что на Майне. Замечание существенное, потому что имеется еще Франкфурт-на-Одере, куда магистральные авиалайнеры не летают. К аэропорту нам, надеюсь, подгонят достойный автомобиль, и мы отправимся с разрешенной скоростью к месту временной дислокации.
– Еще один знакомый?
– Да, родственник Гюнтера. Тоже частный сыщик и… тоже Гюнтер. Странно, да? Специализируется по отлову и возвращению владельцам сбежавших карликовых собачек. Крупных – боится.
– И часто сбегают? – улыбнулся Вадим.
– Главное, далеко, – хохотнул Фельдман, – Недавно выяснили, что собака чихуа-хуа за день может пробежать дохуа-хуа… Находят их, правда, в ближайших мусорных бачках, где они сладко спят… Где официант? – возмутился Фельдман, – сколько можно ждать? Да уж, – вздохнул он печально, – Синдром Франсуа Вателя не для нашего персонала.
– Тоже твой знакомый? – спросил Вадим.
Фельдман покосился как-то странно.
– Старина Ватель – повар Людовика XIV. Сам себя заколол шпагой после того, как заказанная им рыба не поступила вовремя на кухню. Не смог снести позора из-за отложенного ужина. Тело Вателя обнаружил помощник, пришедший доложить о прибытии рыбы…
Фельдман ловко обходил возможные засады и бюрократические препоны. Создавалось впечатление, что для этого человека не существует табу. И снова размеренное гудение моторов. Вадим проваливался в дремоту, под боком ворочался Фельдман, никак не мог угнездиться, ворчал, что в сложных позах лучше заниматься чем-то другим, проклинал свою жадность – надо было раскошелиться на бизнес-класс. Снова занимался какими-то подсчетами, составлял «портфолио выполненных работ» – наподобие Остапа Бендера, начавшего дело гражданина Корейко с чистой папки.
– Проснись, высшее звено в пищевой цепочке, – толкнул он Вадима локтем, – Нас кормят.
– Человек не всегда высшее звено в пищевой цепочке, – пробормотал Вадим, закрывая глаза, – Некоторые народности, далекие от обывательских добродетелей, это знают. Кушай за меня, тебе надо поправляться…
Он уснул, когда Павел начал высказываться по поводу сидящих напротив говорливых «афророссиян», чавкающих, как бегемоты. Досталось стюардессе, которая вроде бы и ничего, но очень уж похожа на китаянку, а он китаянок на дух не переваривает: они не знают, что на свете существует косметика, и вообще у китаянок страсти в глазах не видно во время протекания секса…
– Прости, что я тебя бужу, но мне же скучно, согласись, – жалобно сказал Фельдман, повторяя удар локтем, – А спать, как хорек, я не умею. Скажи, ты девушке Лизе доверяешь?
– А что? – Вадим проснулся.
– Заметь, я не спрашиваю, спишь ли ты с ней. Глупо не спать с такой женщиной. Я спрашиваю, доверяешь ли ты ей?
– Нет, – покачал головой Вадим, – Мне было видение в тюремной камере, что она навела на меня милицию.
– Железное доказательство, – развеселился Павел, – А других нет?
– Но она не связана с той… м-м, субстанцией, что прикончила старцев, всех остальных и трижды пыталась меня убить. Иначе как-то не стыкуется. Зачем ей меня спасать? Она хорошая девушка. Но странная. Чего-то хочет, но не пойму, чего. А может, ничего не хочет.
– Удивляюсь, что ты еще жив – с такой манерой мышления, – забрюзжал Павел, – Учись рассуждать связно – как я. Возможно, наш отлет остался в тайне для кого-то. Возможно, нет. Трюк с Франкфуртом прокатил, но это ничего не значит. Кто-то верит, что ты представляешь опасность. А уж в тандеме с таким непревзойденным ловкачом, как я… А еще есть версия, что нам решили не препятствовать. Убьют на месте. Очень удобно – в чужой стране, в условиях чуждого законодательства и не то чтобы повального радушия перед русскими «освободителями»…
– Скажи, а тебя нельзя время от времени выключать из розетки? – шептал Вадим, погружаясь в омут сна. Какое-то время он еще различал недовольный бубнеж – словно отдалялось журчание родника – потом настала тишина.
И в эту тишину ввалились образы. Отдельные из них он уже просматривал: женщина, сомкнув колени, сидит на кушетке. На коленях листок с бледным рисунком, она бегло что-то штрихует, широкая тень закрывает свет от люстры, женщина поднимает бледное лицо с запавшими от бессонницы глазами, кроткий лик перекашивается от страха… Пауза, застывшая картинка рассыпается в пыль. Почему привязалось к нему это видение? Хочет что-то сказать? Ну, рисует женщина… Во сне не получалось думать. Тряслись клетчатые носки: завотделением Ордынская душила старика Белоярского – причудливое понимание врачебной этики, долга и клятвы Гиппократа… Карлик бежал по кирпичной стене, срывалась нога (не у карлика), тусклый мир переворачивался, неслась навстречу асфальтовая дорожка…
– А ну, не стони, – врезал под ребро Фельдман.
Он не проснулся. Дело принимало скверный оборот. Ускоренный просмотр – сплошное мельтешение, трудно разобраться. И вдруг в этот хаос загрузилась явственная картина… Просторная комната в розовых тонах, широкое окно, украшенное вычурными, наглухо задернутыми шторами, пожилой мужчина бьется в припадке посреди огромной кровати… Глаза закатились, вылезли из орбит, пена струится по губам, он пытается приподняться, опереться, но руки проваливаются в мягкую перину, удается лишь изогнуть спину. Он в блеклой пижаме, несколько минут назад он, должно быть, читал журнал, который в скомканном виде валяется рядом. Очки соскальзывают с носа, падают под плечо, переламывается дужка… Картинка начинает стремительно размазываться. Съедаются неведомым пожирателем очертания спальни, уже не разобрать, какое время суток там представлено – дневной ли свет за окном, горит ли люстра… Невнятная тень заслоняет пол-экрана – там кто-то есть! Вернее, уже нет, размазанная фигура движется поперек картинки, пропадает…
Он очнулся в холодном поту, бессмысленно таращился на сетку, сплющившую сложенный пополам журнал. Фельдман перевернул книжную страницу, скосил глаза, захлопнул книгу. Вадим покосился на обложку. Иоганн Вольфганг Гете. «Фауст». Где взял, неизвестно.
– Нет, этот «мученик мятежный» не для наших испорченных мозгов. Какой-то усложненный, постоянно меняющийся узор. За интонацией и ритмами не уследить. То Фауст скорбно размышляет, то Мефистофель куражится словопрениями, то ангелы хором затягивают благолепие… Трудно. Я только уловил, что Мефистофель возникает в начале в виде черного пуделя. Произносит заклинание и превращается в элегантного беса – дескать, «я дух, всегда привыкший отрицать». И это ЕГО, как ни странно, слова: «Сера теория, мой друг, но древо жизни зеленеет».
– Фауст получает новую молодость, длинную жизнь, он может воплощать все свои желания… – прошептал Вадим, закрыв глаза, – Но стоит ему возвеличить отдельный миг, возопить: «Остановись, мгновение, ты прекрасно!», как его душа тут же поступает в полное распоряжение инфернальных сил. Так написано в договоре…
– Вы не в литературном обучались, юноша? – насторожился Павел.
– А твой разлюбезный Гете, между прочим, родился в том самом городе, куда мы сейчас летим. В 18 веке Франкфурт-на-Майне был вольной купеческой республикой, где проводились знаменитые франкфуртские ярмарки. А Гете вырос в семье представителей городской верхушки. Ты знаешь, как выглядит Басардин?
– А что? – напрягся Павел.
– Скажи.
– Ну, примерно знаю. Нашел в Интернете несколько снимков. Анатолий Басардин принимает от дорогого Леонида Ильича Брежнева золотую звезду Героя Социалистического труда, Анатолий Басардин читает лекцию студентам Принстонского университета…
– Какой он?
Фельдман забеспокоился, почувствовав что-то неладное.
– Он полнее своих друзей, подбородок такой двойной, глаза посажены близко, волосы, если и остались, то только над ушами…
– Павел, он, кажется, мертв. Или умрет, черт его побери…
Несколько минут приятель молча его разглядывал. Потом искоса глянул на проплывающую мимо стюардессу с «исконно русским» азиатским разрезом глаз. Стюардесса улыбнулась Фельдману. Фельдман улыбнулся стюардессе. Взорвалась хохотом компания беззаботных «афророссиян».
– М-да уж, – процедил Фельдман, устраиваясь поудобнее, – Требуется пулемет, чтобы разрядить обстановку. Ну, что ж, проводим авральное совещание. Обоснуй.
– Ты помнишь, я вскользь рассказывал, что после того как долбанулся башкой…
Он излагал, сбивчиво, путаясь, краснея до кончиков волос. Павел молчал.
– Мне плевать, поверишь ты или нет, но все истории документальны. Правда, с Лизой какая-то ерунда приключилась – если верить моим глюкам, это она меня сдала…
– Это еще не повод желать твоей смерти и плохо к тебе относиться, – крякнул Фельдман. Он погрузился в унылую задумчивость, – С огромным удовольствием я бы тебя огорчил, Вадим, но вынужден признать – в жизни бывает всякое. Сам случался свидетелем торжества духа над материей… И что теперь прикажешь – покинуть самолет?
– Нет, – Вадим покачал головой, – Хорошо летим. Нам, в конце концов, заплатили аванс.
– Чушь какая-то, – помотал головой Фельдман, – Если этот… нематериальный прогресс пойдет и дальше семимильными шагами, то сыщики со своей дедукцией и мыслительным аппаратом станут так же неактуальны, как цирк в России. Послушай, ты же не видел, что он умер?
– Не видел. Только приступ. А потом расплылось. Он мог отлежаться, встать, пойти…
– Перенервничал, бедняга, – пробормотал Павел, – Сердце забастовало. Или яду выпил – стрихнина там, цианида, синильной кислоты – по вкусу… Стоп, – он резко повернулся, – Ты какое видишь время – настоящее, прошедшее, будущее?
– Полегче что-нибудь спроси. Я нормальный человек, – разозлился Вадим, – И все, что со мной происходит, не доставляет мне никакого удовольствия.
– Отлично, – как-то неуверенно сказал Павел, – Будем считать, что ты увидел будущее, которое только того и ждет, чтобы его изменили…
Давненько он не был за границей. Отвык от этой пестроты и разноголосицы. Аэропорт Франкфурта, самого современного города Европы, кишел народом. Таможенный контроль в голове почти не отложился. Всё цивилизованно – туристическая виза на десять дней, небольшая сумма в долларах, которую таможенник на ломаном русском вежливо порекомендовал без промедления конвертировать в евро. Встречающий был того же поля ягодой, что и Фельдман – коренастый крепыш в невзрачной ветровке и лихо заломленной кепи – с клочковатой бородой, опутывающей нижнюю часть лица, густыми кустистыми бровями, увесистыми мешками под глазами – видно, неустанный поиск беглых собачек не такое уж благодарное занятие.
– Гюнтер Шлеззинг, – представил Фельдман зарубежного друга, который, как выяснилось, сносно владел русским и даже знал несколько шуток, – Замечательный парень и продвинутый специалист в своей области.
– Такое ощущение, что он в розыске, – шепнул Вадим.
– Он просто комплексует, – объяснил Фельдман, – Хорошая борода скрывает не только недостатки лица, но и недостатки фигуры.
– Это ничего страшного, – объяснил Гюнтер, у которого была неторопливая, слегка запинающаяся речь, – Собака покусала, – он ткнул в свой заросший подбородок, – Она не хотела, чтобы я ее вернул фрау Авербаум. Она была очень, как бы это сказать… – Гюнтер задумался.
– Концентрированная, – подсказал Фельдман, – Маленькие собачки такие злые, потому что очень концентрированные.
– Да, наверное, – с сомнением проговорил Гюнтер.
Видимо, он в совершенстве овладел своим нелегким мастерством, но водитель из него оказался неважный. Минивэн «Фольксваген» девяностых годов смотрелся как-то сиротливо в окружении цвета автопрома, выставленного на парковке.
– О, у вас почти нет вещей, – удивился он, сгружая в багажник нехитрый дорожный скарб русских друзей.
– Да, мы на минуточку, – объяснил Фельдман, – Но выпить мы с тобой, приятель, успеем, не волнуйся.
«Фольксваген» как-то испуганно лавировал в куче транспорта, загромоздившей аэропорт.
– Головой не верти, – строго сказал Фельдман, пристроившийся позади Гюнтера, – Задерни шторы и успокойся. Можешь поспать. Поедем через Веймар и Дессау. Основная часть пути – по автобану. Здесь примерно четыреста километров, но дороги хорошие… Гюнтер, не спрашивай ради Христа, что такое хорошие дороги, я тебе потом объясню…
Он уснул посреди Тюрингии, когда уже устал подглядывать сквозь шторки за извивами идеальной дороги, кукольными деревушками, чинными бюргерскими городками и их невзрачными обитателями. «Не выношу, как они одеваются», – сетовала в свое время Жанна, – «Эти немцы, особенно в Восточной Германии, совершенно не следят за собой. Любимый цвет – серый. Не понимаю – зарплаты у людей приличные, пособия по безработице еще лучше, магазины ломятся, а одеваются так, словно все идут на ночное дежурство…»
– Просыпайся, заспанец, – рухнул на соседнее сиденье Фельдман, – Две новости.
– Давай с плохой, – прохрипел Вадим.
– Обе, как ни странно, сносные. Я набрался храбрости и позвонил Басардину. Басардин жив и с нетерпением нас ждет.
– Ты сказал, чтобы ни в коем случае не надевал пижаму и не ложился в кровать?
– Ну, знаешь ли, – возмутился Павел, – До такого маразма я еще не дошел. Не хочу, чтобы нас отправили восвояси, не успев приобщить к высокому. Но я сказал, что мы скоро приедем. Так что вряд ли он станет надевать пижаму, хотя время уже, в принципе, вечернее…
– А где мы? – Вадим отогнул шторку. Машина стояла на заправочной станции. За обочиной простирался сосновый лес, впереди по курсу среди гранитных скал выделялись островки красных черепичных крыш, проносились машины по идеально ровной дороге.
Читать бесплатно другие книги:
