Всё хоккей Сазанович Елена

– Я совершенно не разбираюсь в моде, – искренне сказал я, бывший законодатель моды в команде.

– Ну, вы прямо, как мой Юра! – она всплеснула руками. – Это уже какой-то фантом! Ему тоже ничего, ничего не было нужно! И я должна была соответствовать этому спокойному, бесцветному, уравновешенному образу жизни! Такое ощущение, что мы, как поженились, на второй же день стали пенсионерами! И каждый день – одно и то же, скука, тик-так, однотонный, пресный, молчаливый день.

– Но вы упустили одно. В этом дне было много любви.

– Прекратите вы это! Что вы знаете! Это я, я любила его! Боготворила! Старалась ему соответствовать! А он…

– А он?

– Он уже до меня был очень сильно, по-настоящему влюблен. И женился на мне, когда свое отлюбил. Когда все, все чувства истратил! И выбрал именно меня. Знаете, та, другая женщина… Это же была фурия! Я один раз ее видела. Вот как эти с журналов, только более опасная, более яркая, что ли, нервная. Вот с ней бы была у него жизнь! Взрыв, а не жизнь! Бешеная скорость! С которой они мчались бы навстречу друг другу. И на повороте наверняка бы разбили друг о друга головы! И Юра сам от всего отказался…

– Он испугался, наверное. Таких женщин стоит опасаться.

– Знаете, Виталий, не думаю, что испугался. Просто… Такое ощущение, что он решил прекратить этот мелодраматический спектакль со страстями и разрывами сердца от любви. Но прекратил для того, чтобы стать режиссером совсем другого спектакля. Может, не такого талантливого, но добротного, качественного. За который приз не получишь, но который надежно обеспечивает хорошую кассу. Вы же читали его записи. Он хотел доказать, что такое долгая жизнь. И поэтому отказался от той женщины, от той жизни. И в этом спектакле на роль жены ученого выбрал меня. Хотя я ничего не играла. Я всегда так жила и жить собиралась, жить скучно, зевая, но спокойно. Как видите, его спектакль с треском провалился. Может, с той фурией он мог бы прожить до ста лет! В вечных разборках и истериках. Вы так не думаете? А со мной его век оказался таким коротким. И после этого провала, вы хотите, чтобы я не попробовала наконец-то что-либо изменить?

– Но в таком случае теперь уже вам придется играть. А вдруг окажется, что жизнь проживают долго только те, кто в жизни ничего не играет. Кто бывает всегда самим собой. И кто ничего изменить, поломать не хочет. Если это так, то и ваш спектакль обречен на провал.

– Все может быть. Ну, а если я хочу, жажду все поломать, если я жажду провала! Но зато, какая это будет игра! И какой провал! Я его запомню надолго!

– Боюсь, что у вас ничего не получится. Вы гораздо умнее.

– Но согласитесь, глупым прикинуться гораздо проще, чем наоборот?

– Я так не думаю. Умных быстро вычисляют, а глупцов порой не поймать вообще.

– Это все голые фразы!

Надежда Андреевна быстро ходила взад-вперед по комнате, нервно мяла руки, глаза ее возбужденно блестели, лицо покрылось нездоровым румянцем. Она так изменилась за последнее время. И я повторил про себя ее мысль: это все голые фразы. Безусловно, она была права на счет мужа. Я раньше ее понял, что он был совсем другим и просто провел над собой эксперимент. Но чтобы она решила делать опыты на себе, в этом я очень сомневался. При чем тут какой-то спектакль, игра в роковую женщину, модные журналы? Только во имя любви. Ничего больше, никаких опытов, спектаклей, экспериментов! Это на лице пятнами было у нее отпечатано. Это светилось в ее глазах, это прослеживалось в ее нервной походке. Во всем виновата любовь!

Мне оставалось молиться, чтобы не я был партнером в ее спектакле. Но молитвы тут не помогут. Я огляделся. Кроме меня никого не было. Я лихорадочно стал соображать, что дальше делать. Куда бежать, переезжать, прятаться? Это не входило в мои планы. Это рушило мои планы. Это было до ужаса обидно, тем более, что я стоял на пороге раскрытия тайны ее мужа. Которого я уже уважал. И которого убил. И мог поклясться всеми богами, меньше всего на свете я хотел, чтобы его жена в меня влюбилась. Но разве я мог рассчитывать на другое, если полностью вошел в образ этого нелепого, хромого ученого?

Сославшись на головную боль, я попытался улизнуть, но Надежда Андреевна решительно схватила меня за рукав.

– Виталий, вы так и не сказали – вы что-нибудь выяснили?

Я только было собирался подробно рассказать о встрече с Витькой Матюхиным. Но что-то меня удержало. И я просто спросил:

– Вы случайно не знаете… В общем, может быть, у ваших знакомых или родственников есть серебристый форд.

– А причем тут это? – Надежда Андреевна искренне удивилась. – Знакомый с хорошей машиной у нас только один – Макс.

– Ну, понятно. Это я так, в общем, это к делу не относится.

– Знаете, Виталий, у меня такое ощущение, что вы занимаетесь всем чем угодно, только не ищете папку. Я не знаю… Возможно, вам просто нечем заняться. Возможно, во всем виновата безработица. Но ведь я просила лишь об одном. Найти синюю папку. А теперь даже и об этом не прошу. Потому что это бессмысленно, наверное, муж ее уничтожил. А, возможно, и скорее всего, в ней ничего не было ценного. Поэтому… Поэтому давайте больше не искать того, чего в природе не существует. В природе и так много интересного. Вы согласны?

Я задержал взгляд на ее лице. И окончательно понял, что сегодня потерял своего союзника. И только потому, что союзник имел неосторожность в меня влюбиться. Теперь ей было наплевать и на папку, и на тайны мужа, и на его прошлое. Ей было важно не разбить по неосторожности такое хрупкое настоящее. И любой шаг в сторону она считала рискованным. И любой шаг назад казался ей опасным. И неизвестно чего можно было ожидать от любого шага вперед. Она предпочитала стоять на месте. Единственное (как она думала), что способно сохранить надежду на будущее.

Я, как можно правдоподобнее, скривился в гримасе и схватился за голову.

– Не знаю, что такое! Адская головная боль!

Надежда Андреевна растворила аспирин в стакане с водой. И протянула мне, укоряюще заметив:

– А все потому, что забиваете голову ерундой. Вместо того, что бы съездить на природу, такая чудная сейчас погода! Ведь вы и так для меня и для мужа столько сделали! Наша совесть перед Юриной памятью чиста. Труды его выйдут, Макс непременно этому поспособствует.

– Значит, его совесть тоже чиста.

– А знаете, есть только один человек, кого может действительно мучить совесть.

Я вздрогнул. И поднял тяжелый взгляд на Смирнову. Голова вдруг и впрямь резко заболела и готова была развалиться на части.

– Кто же это, Надежда Ан… Надежда?

– Этот несчастный хоккеист. И его больше всего жаль. Жить с таким грузом, хотя, по сути, и не виновен.

– А если бы вам пришлось с ним встретиться? – мой голос предательски дрогнул. И я процедил сквозь зубы. – Что, что бы вы ему сказали?

– Я? – казалось, Смирнову ошарашил этот вопрос. И мы несколько секунд, молча смотрели друг другу в глаза. – Ну, я… Я бы просто сделала вид, что его не узнала. Это лучшее, что я могла бы сделать и для него, и для Юры, и для себя.

Не говоря больше ни слова, я тяжело поднялся с места и ушел в комнату, плотно прикрыв за собой дверь. Включил по традиции старенький проигрыватель, поставил вальс Грибоедова и попытался решить что делать дальше. И с тайной Смирнова, и с любовью Смирновой. И с самим собой. Но ни один из этих вопросов так и не разрешил. Сильная головная боль лишила меня возможности думать. И я провалился в глубокий сон.

Как ни странно, утром я проснулся в отличном настроении. Даже подумал: может быть, Смирнова права? Что я в конце концов пытаюсь найти? От мысли, что ученый Смирнов – просто-напросто негодяй, которого и убить не жалко, я, безусловно, отказался. Этот человек вызывал искреннюю симпатию. Тогда что? Его труды, в которых я мало что смыслил и в которых гораздо профессиональнее и успешнее сможет разобраться Макс. Еще что? Какое-то мифическое открытие, которое все ждали от Смирнова, но которое вполне возможно он и не совершал… Ни одной ниточки, ни одной зацепки, превращающие домыслы в факт и реальность, не было. Не все ученые совершают гениальные открытия, но при этом они не перестают быть учеными. Похоже, таким был и Смирнов. Чувство вины перед ним меня никогда не покинет.

Но перед его женой я себя виноватым уже не чувствовал. Не так уж долго она носила траур по нему. И потом, я все что мог, для нее сделал. Я даже на ее счет перечислил очень большую сумму, и она теперь гораздо богаче меня. Совсем скоро она об этом узнает. Если я захочу, то уже сегодня. И тогда окончательно смогу быть свободным. И мне непременно следует решить, как дальше строить свою жизнь. Я и понятия об этом не имел. Но, безусловно, эта жизнь не будет похожа на мою прежнюю. И на нынешнюю у Саньки Шмырева она тоже не будет похожа.

Из учений Смирнова ясно вынес одно. Долгую и спокойную жизнь можно организовать. И я ее обязательно организую и сумею достойно прожить.

Этим солнечным утром чувство свободы настолько опьянило меня, что я даже громко замурлыкал джазовую мелодию из Дюка Элингтона.

Надежда Андреевна постучалась в мою комнату и тут же без приглашения заглянула. Она была уже одета. Старомодное ситцевое платьице под поясок, босоножки на широком каблуке. И только игривая стрижка молодила ее.

– Приятно видеть вас в таком хорошем настроении, – приветливо улыбнулась она. – Я ни разу не слышала, что вы поете. И вот уж не предполагала, что любите джаз.

– Я люблю классику, Надежда Ан… А джаз я пою.

– И какие планы на утро? Если не секрет?

– Не секрет. Потому что сам понятия о них не имею.

– Не иметь планов это тоже признак счастья. Если бы я не все про вас знала, то непременно бы решила, что вы влюблены!

Я напрягся. Смирнова была тоже в превосходном настроении. Глаза ее сияли, даже губы были подкрашены. Я уже знал почему. Мне же это было меньше всего нужно.

– Дело не в любви, Надежда Ан… Просто у меня такое настроение, потому что я жду встречу с природой, – неожиданно для себя заявил я. – Вот решил проведать, как там ваша дача поживает, и все ли там благополучно?

– Я вам давно говорила, бросьте эти глупости и отдохните, подышите воздухом, приведите себя в порядок! А то вы прямо, как мой Юра! Ведь вы еще совсем молоды и если бы захотели, очень даже могли бы привлекать внимание женщин, – кокетливо подмигнула она.

Я собирался замахать руками, закричать, что не хочу никакого внимания. И вообще, моя мечта – прожить жизнь в одиночестве. Но не успел. Она тут же скрылась за дверью. Я отчетливо услышал, как стучат ее толстые каблуки по лестнице. Я облегченно вздохнул и вытер пот со лба. Ну что ж. Идея поехать на дачу и все решить окончательно на свежем воздухе, не так уж плоха. Летний солнечный день к этому явно располагал. Я громче и громче напевал джазовую мелодию Элингтона. Хотя меньше всего уже походил на джазмена, на модного мальчика, влюбленного в джаз и, тем более, на суперхоккеиста, кичащегося познаниями в джазе. Больше всего я сегодня хотел походить на свободного человека.

Через часа три я приехал на дачу. Последний раз я был здесь весной. Когда приходилось пробираться по слякотной дороге, и даже чистый воздух и шум сосен не спасал от невыносимой тоски. С тех самых пор все стало неузнаваемо. Дачный поселок вырос, окреп, посвежел и похорошел. И погода, задорно стреляющая солнечными лучами, и природа, кричащая многоголосьем птиц, шелестом зеленых веток, мягкой сочной травой, усыпанной белыми ароматными цветами, достойно и весело вписывались в интерьер всего нашего не слишком достойного и не слишком веселого мира.

Я даже поначалу не узнал дачу Смирновых. Во всяком случае, не зря я выделил на это кругленькую сумму. Строители не подкачали. Дом был не низок, не высок, но очень уютен и красив. Красный кирпич, белая веранда, на втором этаже балкон, перила которого украшали вырезанные узоры. Все утопало в густой траве и цветах. Могучих деревьев еще, конечно, не было, они просто за такой короткий срок не смогли бы вырасти, но маленькие саженцы яблонь и рябин были разбросаны повсюду вокруг дома.

– Эй! Есть тут кто! – громко закричал я, зная, что рабочие достраивают сарай за домом. – Эй, чего молчите! Мужики!

Наконец из-за фасада дома появилась здоровенная фигура рабочего с золотым зубом. С ним я несколько месяцев назад успел познакомиться, и даже чуть было не подрался. Он, лениво раскачиваясь, шел мне на встречу по дорожке, усыпанной красным гравием. В одной руке держал бутылке молока, в другой толстую краюху хлеба, которую периодически откусывал.

Он так и не сумел ко мне вплотную приблизиться. За пару десятков шагов застыл на месте, как, вкопанный. И вскрикнул:

– Хозяин! Воскрес! – он проворно перекрестился, бутылка с молоком выпала из его рук, и молоко тонкими струями полилось по розовому гравию.

– Мертвые не воскресают, – сквозь зубы процедил я и близко подошел к нему. – И мертвые не разговаривают.

– Это уж точно, – он облегченно вытер пот со лба, приторно улыбнулся, вызывающе блеснув золотым зубом. – Ошибочка вышла. Хотя, может, и не ошибочка вовсе.

– Вы о чем? – я нахмурился.

– Ты, пацан, и впрямь изменился за эти несколько месяцев. И как видимо, не просто стал походить на хозяина, но хозяином, поди и заделался.

– А вот это не ваше дело! – резко ответил я.

– Уж конечно не мое. Хозяин может, всю жизнь мечтал о своем домишке. А ты, можно сказать, его мечту воплотил в жизнь. Можно сказать, по его мечте жить и будешь.

– Я здесь жить не собираюсь. Теперь это воплощенные мечты хозяйки. И не более.

Золотой зуб тоненько захихикал.

– А я бы так не сказал, скорее наоборот. Все мечты хозяйки и бывшего хозяина – для вас!

Вообще, этот наглый бугай разговаривал так, словно он сам хозяин. Мне даже захотелось предложить ему свое место, только бы не ввязываться в любовную историю.

Мне захотелось тотчас уйти. Похоже, покой на сегодняшний день не может мне даровать даже природа. К тому же, какая это природа, если в центре ее не деревья, цветы и птицы. А здоровенный нахальный мужик с золотым зубом. Нет уж, пусть такая природа достанется кому-нибудь другому. Я резко развернулся, не желая продолжать этот бессмысленный диалог.

– Эй, мужик, погоди! Так не пойдет! Вначале погляди, все ли тебя устраивает, чтобы потом претензий от хозяйки не было! Она и так, бедненькая, так волновалась, когда беседку для тебя мы сооружали. Чтобы и побелее была, и виноградом увешана, даже по спецзаказу мебелишку притащили, чтобы тебе удобнее, так сказать, творилось. Чтобы муза, как она говорит, тебя почаще посещала. Я-то сперва не просек, что за муза такая? При живой-то хозяйке. Но я не дурак. Потом покумекал, прикинул, вспомнил школьную программу. Эта муза всех чокнутых писателей посещала. Они говорили – образ. А я заявляю – чушь! Образ не может привидеться! Муза всегда живая. И тело, и ножки, и глаза. Вот они перед женами и оправдывались, кто на что горазд. У них, так сказать, официальное объяснение посещениям муз есть. И это нормально почему-то. Если бы я своей Тамарке заявил: мол, чтобы выстроить этот домё нужно сперва с музой пообщаться! Ох бы, мне она и врезала! А этим нет, все сходит с рук. Придумали же, негодники, для себя! Умники! Оказывается образованным можно с музой общаться? А не очень умным нет? Несправедливо получается, мужик. Ох, как несправедливо. А я за равноправие.

– Ради бога, – мое терпение подходило к концу. – Ну и общайтесь сколько угодно! И Тамарке вашей объясните, что муза, действительно, нужна всем!

– Ага, дуру нашел! Так она и поверила! Я вот кумекаю, что в этих муз их бабы верили, может, потому что не очень умные были? Не любят образованные мужики умных баб! Умные тоску нагоняют! Им и без того тяжело, а если еще умная подружка, того гляди, и повеситься можно.

– Они, к вашему сведению, и вешались.

– Вот я о том и говорю. А моя Тамарка не дура. Хоть дураку и досталась. Зато на муз я ничего не спихиваю. А пашу, как вол. Иди, погляди, чего я соорудил! Тут любой музе по вкусу придется!

Я недоуменно пожал плечами и, нехотя, двинулся в дом. Вообще он настолько умел подавлять своей нахальностью, что сопротивляться не было сил.

Мы поднялись на второй этаж по деревянной, прочной, покрытой красным лаком, лестнице. Еще пахло краской и свежей древесиной. Золотой зуб важно распахнул дверь, приглашая войти. При этом успел мне сально подмигнуть.

Я переступил порог комнаты. Это оказалась спальня. У меня перехватило дыхание. Розовые стены, розовые занавески, розовые покрывала и подушки на широкой кровати розовый персидский ковер. И белый-белый комод в обрамлении золота, такое же трюмо и стулья. И в довершении законченного счастья бело-розовая хрустальная люстра с золотыми подвесками. Мне показалось, я сейчас начну задыхаться. Я даже набрал в рот воздух и тут же громко выдохнул.

– Ага, от счастья уже и задыхаешься, – хохотнул золотой зуб.

– Да уж. Большего счастья и представить нельзя.

Эта комната была копией нашей с Дианой спальни, ну разве в два раза поменьше. Похоже, Смирнова полюбила те же журналы, что и Диана. Вот уж чего я не мог ожидать от Надежды Андреевны. Что угодно, но только не подобной маразматической безвкусицы. Неужели на такое способна любовь? Я не знаю, любил ли я когда-нибудь по-настоящему, но примерно мог представить, что могла означать любовь. То, над чем я раньше мог презрительно смеяться. Звезды, космос, цветы на полях. Остановка неровного дыхания. Стихи, конечно. Конечно, тихая музыка. Возможно, бунтующее море. Где-то наверняка белый парус. Возможно, пустыня. И зыбучие пески, в которых тонешь. Возможно, мандарины за углом, которые продает продавщица в шапке-ушанке. Или железная скрипучая кровать со старым матрацем. А на заснеженном подоконнике – снегирек. То, что я когда-то называл банальностью и примитивом. Но разве любовь может быть банальной? Даже если она повторяется тысячу раз. Даже если она говорит тысячу раз повторенными фразами. И даже если она в тысячный раз глухо рыдает в подушку. Пусть! Только не эти розовые стены, только не эти пошлые занавески и люстра! Лучше уж пусть любви вообще не будет на свете! И я над этим готов поставить свою подпись!

– Ну, ты, я гляжу, совсем опупел! – зуб ударил меня с размаху по плечу, и от неожиданности я покачнулся. – Но вот я чего скажу! И мы с Тамаркой не лыком шиты! У нас точь такая ж спальня, только все раза в три поменьше и подешевле! А я до тебя одному олигарху дворец строил, так и у него точь такая ж спальня! Только раз в двадцать подороже и побольше! Но все одно! Знаешь, мужик, достигли мы-таки равноправия! Ей-богу достигли! Чего-то боролись, чего-то душу на куски рвали, а все так просто! У всех равноправие! И у всех такие спальни! И у строителя и у олигарха! И мозги у всех в одинаковом направлении движутся! Вот так!

– Да, пожалуй ты прав, – устало сказал я. – Наконец-то достигли. Я даже смею думать, что твоя Тамарка одевается, как жена олигарха, точно так же, разве что из стока.

– А как ты усек? Молоток! Еще бы она хуже одевалась!

– Но я еще смею предположить, что она гораздо красивее.

Золотой зуб радостно похлопал себя по толстому животу. И в его кроличьих пропитых глазенках мелькнуло подобие теплоты. Похоже, я начинал ему нравиться.

– Еще бы! Если иметь такой живот – точь как у олигарха.

И такую же наглость, уверенность в безнаказанности, безграмотность и тупость, равнодушно подумал я про себя. И, конечно, такой вкус, и такое сердце.

– Знаешь, мужик, ты мне уже нравишься, идем я тебе еще беседку продемонстрирую! – зуб, уверенный в своей значимости и неотразимости Тамарки, двинулся из дома. Я покорно и вяло шагал за ним.

Беседке я уже не удивился. Вычурная, белая, с серебренными вкраплениями в виде звезд, мягким, ярко васильковым диваном и кривоногим столиком в стиле Людовика XIV, явно купленным на базаре у проходимца в пять раз дороже. Столик был пуст. За ним пока никто не работал.

Безусловно, музы могли посещать и эту беседку, и эту спальню, и этот дом, но только когда хозяйки не было дома. Смирнову в облике музы я представить не мог. Возможно, Достоевский не расхохотался бы, увидев все это, поскольку видел многое. Но вздохнул бы печально точно.

Подражая Достоевскому, вздохнул и я.

– Да уж, тут не только передохнуть, но и свободно вздохнуть можно, – мечтательно, насколько свойственно его красной морде и налитым глазкам, сказал зуб. И тоже вздохнул.

– Но эта беседка предназначена для работы, – и зачем я с ним пререкаюсь.

– Еще бы! Особенно если работа – сплошной отдых! Сиди себе, чиркай на здоровье всякую чушь, которую никто и даром читать не будет! Красота! Разве это работа?

– Да уж, сомневаюсь.

Я неожиданно протянул золотому зубу руку. Не потому, что хотел поблагодарить. Просто мне хотелось поскорее отсюда убраться. Природа мне сил и радости сегодня не придала. Не получилось. Оказывается, даже природа от нас целиком зависит, и возможности ее не велики. Я правильно оценил обстановку. Нужно прощаться первым, и как можно уважительнее. Иначе от этого бугая не избавиться. Золотой зуб с радостью пожал мне руку в ответ. Он, безусловно, еще хотел удержать меня для интеллектуальной беседы, но внутренним звериным чутьем понял, что этикет этого не позволяет. А уж что такое этикет, полагаю, он понимал лучше меня. Недаром начитался гламурных журналов, насмотрелся идиотских киношек и настроил дворцов с розовыми спальнями для нуворишей. Нужно отдать ему должное, схватывал он все на лету.

И только в лесу я вздохнул по-настоящему свободно. Все же – чистый воздух, несмотря на окружающие особняки, шум подъемных кранов и цементную пыль. Возможности природы не велики, но прекрасны.

Уже темнело, когда я подходил через лесную тропу к дороге. Стал накрапывать мелкий дождь. Даже показалась треть месяца, напомнившая яркий, фосфорный знак запятой. Я подумал, что моя жизнь состоит из одних запятых. Я что-то делаю – запятая, что-то узнаю – запятая, о чем-то мечтаю – запятая. И что же дальше? Точки я пока не хотел. Знак вопроса меня вводил в тупик. Запятая была лучшим знаком, придуманным нашей орфографией и пунктуацией. За ней обязательно скоро последует новое слово… И оно незамедлительно последовало.

Я шел по узкой дороге, вокруг шумели и гнулись под ветром мощные деревья. Все последующие события случились в одну секунду. Я даже не успел опомниться и потом долго благодарил судьбу, что когда-то серьезно занимался спортом. Моя реакция, несмотря на очки, лысину и хромоту, оставалась такой же отменной. И чувство ощущения опасности меня не покидало.

Внезапно позади меня истерично взвизгнула машина. Я обернулся – и она ослепила фарами. Доли секунды мне хватило, чтобы резко прыгнуть в сторону. Автомобиль на большой скорости промчался мимо, и я только успел заметить марку и его цвет – серебристый форд.

Я тяжело поднялся, растирая больную ногу. Отряхнулся, хотя это было бесполезно. Земля была сырой и грязной. К тому же я неудачно приземлился лицом вниз. Осторожно потрогал вспухшую губу и ссадины на лице. Похоже, видок у меня был еще тот.

В первую минуту я подумал про пьяного водителя за рулем или разгулявшихся подростков. Но цвет автомобиля не давал мне покоя. Серебристый. Форд такого цвета был и у таинственного ухажера медсестры Жени. Неужели совпадение? Мало ли в городе серебристых фордов?

В совпадения я не верил, к тому же мысли после пережитого удара начали приходить в норму, и уже в электричке я попытался сопоставить факты и кое-что припомнить. Безусловно, некоторое время, машина тихо кралась позади меня. И я не придал ее шуму значения, поскольку отнес его на работающий кран. Пьяный водитель не ехал бы медленно, словно крадучись. Он наверняка бы с шумом выскочил на дорогу, и его мотор я услышал бы гораздо раньше – и спокойно отошел в сторону.

Нет, это было запланированное покушение. Машина тихонько подкралась и, дождавшись удобного момента, резко бросилась на меня. Если бы не моя реакция вряд ли сейчас я просчитывал в электричке все возможные и невозможные варианты моей благосклонной судьбы. Это определенно было покушением на мою жизнь. Только кому моя сомнительная жизнь понадобилась? Или я все же сумел разворошить чье-то осиное гнездо? И кто же там пасечник?

Подозреваемых определенно мало. Поэтому ничего не оставалось, как начинать следует с наименее приятного и наиболее похожего на роль убийцы – Макса. С ним я больше всего общался в последнее время и, пожалуй, общался довольно откровенно. Конечно, еще существует Маслов. Но о нем пока не хотелось думать. Ситуация, когда светило науки, словно разбойник с большой дороги, пытается меня сбить в лесу, была довольно сомнительной. Потому нужно поспешить к Максу. Он, безусловно, в некотором роде тоже ученый, но почему-то в роли разбойника его вообразить я мог. Конечно, разбойника в белых перчатках. Впрочем, у него другой автомобиль, но вполне возможно он воспользовался чужой машиной. Да и неплохо бы застать его врасплох.

Мне стоило немалых усилий, чтобы добраться до дома Макса. Боль в ноге усилилась из-за падения, и я хромал еще сильнее. На мою разукрашенную рожу искоса поглядывали в автобусе, и мне ничего не оставалось, как прикинуться пьяным. Все сразу же успокоились. Вид пьяного разукрашенного мужика никого не пугал.

Я с трудом доковылял до квартиры психотерапевта и стал беспрерывно трезвонить в дверь. Никто не открывал и мои подозрения лишь усилились. И я решил подождать его этажом выше. Долго, к счастью, ждать не пришлось. Низкий, хорошо поставленный голос Макса послышался еще в лифте. Похоже, на сей раз, он добирался домой не один. Неужели с милой девушкой Тоней они промышляют разбоем на дорогах?

Дверь лифта открылась, и первым вышел Макс. Как всегда, уверенной походкой он двинулся к своей квартире, вальяжно подбрасывая связку ключей. Но когда я увидел его спутницу, подобострастно семенившую за ним, у меня в прямом смысле перехватило дыхание. Я почувствовал дрожь в ногах. Мысли путались, скакали из стороны в сторону, вверх-вниз. Мне показалось, что я сейчас начну шумно задыхаться и выдам себя.

Хотя в подъезде было не очень светло, эту фурию я бы узнал, даже если бы ослеп окончательно. Запах приторных духов навязчиво бил по носу. Это была никто иная, как моя принцесса Диана. В розовых высоких сапожках-батфортах, украшенных золотыми звездами, на шпильках, в короткой золотой юбке, прозрачной ярко красной блузке, она словно только что вышла с обложки гламурного журнала мод, который мы только вчера рассматривали с Надеждой Андреевной. Похоже, это был ее фирменный наряд, спецодежда, которую она наверняка стащила из Дома мод. Она мелкими шажками семенила за Максом, успевая при этом его пылко обнимать и горячо целовать то в толстую шею, то в красное ухо. А он уворачивался от нее, словно от назойливой мухи. Похоже, такая навязчивость не пришлась ему по вкусу. Но Диана, как всегда, уверенная в себе, этого не замечала. Они скрылись за дверью. Я видел, как Макс пытался бесшумно прикрыть дверь, но Диана вызывающе хлопнула ею. И тут же из соседней квартиры показалась рыжая лохматая головка Тони. Она уже собиралась побежать за Максом и даже сделала рывок в его сторону, но я громко зашипел, приложив палец к губам, и вышел из своего укрытия.

– А, привет! – она растерянно заморгала ресницами. – Ты тоже к Максу?

– К сожалению, уже нет.

– А я, к счастью – да! – она вызывающе вздернула курносый носик.

– И ты нет, Тонечка, – я почти силой впихнул ее в квартиру и включил в прихожей свет.

Похоже, вид у меня совсем не походил на джентльменский. И Тоня даже не успела разозлиться на то, что я ее так грубо толкнул в дверь. А громко расхохоталась.

– Ты что, Виталик, теперь на дорогах промышляешь? И многих ты уже укокошил?

– Да нет, пока я только жертва. Но еще чуть-чуть и точно кого-нибудь прибью.

– Надеюсь не меня? – Тоня по-прежнему веселилась, глядя на мой потрепанный, побитый вид. – Запомни, я сильная. Макс меня многим приемчикам научил.

Тоня мигом скрылась в ванной и вскоре вышла с аптечкой. Профессионально продезинфицировала раны йодом на моем лице. А потом щеткой аккуратно почистила грязь на моей одежде. Чище она от этого не стала, но, все же, я стал выглядеть более-менее пристойно. Просто как подравшийся в пьяной драке.

Потом мы пили холодное пиво и закусывали сушеными кальмарами.

– Ты что, ко мне пришел зализывать раны? – весело спросила девушка. – Мне так нравилось, что она легко и давно, без излишних церемоний перешла на «ты».

– Ты это делаешь профессионально. Как настоящий врач. Дядя может тобой гордиться! – громогласно заявил я.

– Еще бы! Хотя такие раны способен залечить любой первоклашка. Уроки ОБЖ все проходят. А вот раны на сердце, – Тоня пафосно прижала руку к груди. – Это под силу лишь психиатру.

– Вот я и шел к Максу.

– И почему не дошел? Я же только учусь, а он профессионал с большой буквы! Отдышись, и пойдем вместе.

– Нет, Тонечка, мы к нему не пойдем. Сегодня во всяком случае.

Мне не хотелось расстраивать девушку. Но выбора не было. Хотя она и психиатр, свои раны на сердце залечить труднее всего.

– Почему не пойдем?

Тоня вскочила с места, упрямо топнула ножкой. В красном спортивном костюме, облегающем ее стройную фигурку, она была необычайно хороша. И напоминала капризного подростка, на двойку пробежавшего стометровку.

– Почему это не пойдем, ну же, Виталий, говорите! Почему!

Я тяжело вздохнул. Я пытался оттянуть время. Вдруг она сама о чем-нибудь догадывается? Мой расчет оказался верным.

– Та-а-ак… – протянула неожиданно грустно она, вновь усевшись на диван и, скрестив ноги по-турецки. – Так я и знала.

– Что ты знала, Тонечка?

– Ты что-то видел? Ну же, отвечай! Отвечай сейчас же! Ты ее видел! Она сейчас у Макса! Да?!

– Увы, – я развел руками.

Тоня вновь вскочила с дивана и большими шагами стала быстро измерять комнату.

– И ты считаешь, я не должна пойти туда? Да? Ты считаешь, я должна выглядеть полной идиоткой, да? У меня за спиной, вернее за стеной, неизвестно что происходит! Меня водят за нос, как круглую дуру. А я должна молчать, да?

– Пока да, Тонечка, пока да.

И она неожиданно расплакалась. Я усадил ее на диван и прикрыл мягким желтым пледом. Я не умел утешать влюбленных девушек. У меня не было опыта. Алька сама когда-то отказалась от моего утешения. А Диана в утешении не нуждалась. Ее в любой момент мог утешить кто угодно. К тому же я не был психиатром. Поэтому мне ничего не оставалось, как налить полный бокал пива и протянуть девушке.

Она с какой-то жадностью, словно пытаясь заглушить боль, залпом его выпила.

– Мне так тяжело теперь не идти туда. Ведь мне бы легче стало, если бы я устроила скандал.

– Да, Тонечка, легче, но лишь на время. И потом, давай разберемся здраво, ты же умная девушка. Ты сама говорила, что у вас с Максом вполне удобная любовь.

– Мало ли что я говорила.

– Хорошо, пусть. И все же, мне кажется, если ты любишь, этим скандалом его лишь оттолкнешь. Поэтому, идти туда не стоит. А если тебе всего лишь кажется, что любишь, тем более затаись на время. И просто разберись в своих чувствах.

В глазах девушки вновь вспыхнули задорные огоньки.

– Господи, какой бы из тебя дрянной психиатр получился! Такие банальные вещи болтаешь.

– Может, и банальные. Но иногда мне кажется, что банальности нас успокаивают больше всего. Вот видишь, уже и ты улыбаешься. И даже ямочки на щеках показались.

– Ты уйдешь, и я все равно буду реветь, – Тоня упрямо, по-детски надула губы.

– Потому что так положено, Тонечка? Реветь из-за любви?

– Из-за неразделенной любви, – уточнила она.

– А кто тебе это сказал?

– А то я сама не замечаю! У него другая!

– А ты видела эту, другую?

– Это ты видел. А я просто знаю. Если хочешь знать, чувствую. Запах другой любви чувствую на расстоянии, как собака. И вообще, Макс совсем стал другим.

– Он всегда был другим, Тонечка, просто ты не замечала. И придумала себе замечательного Макса. Он далеко не замечательный, и это мягко сказано.

– Любят, Виталий не обязательно замечательных, – по-взрослому вздохнула девушка и по-взрослому опрокинула еще один бокал пива. – Любят очень разных. Хотя не знаю, есть ли у тебя опыт в любви.

– В моем возрасте у меня любой опыт. Но причем тут любовь и Макс? Это тоже самое, как самопожертвование и Макс. Как спорт и Макс. Он лишь себя любит в спорте, и в любви любит лишь себя. И, если жертвует, то лишь собой для себя. Это так мало. Поэтому, моя хорошаяё можешь успокоиться. С кем бы он ни был, на любовь он не способен. Так что соперниц у тебя просто не может быть. И, скажу правду, ты тоже ни для кого не можешь быть соперницей. Вам соперницей может быть лишь Макс. И ревновать вы можете только его к нему же самому.

В глазах девушки зажглись любопытные искорки. И мне показалось, она впервые на меня посмотрела другими глазами.

– Это уже ближе к психологии. Мне, пожалуй, следует записать – для курсовой. Ты не прочь, если я украду парочку твоих мыслей? Или это уроки не очень замечательного Макса сказываются? Не за этим ли ты к нему так часто повадился в гости? И, что любопытно, всегда без приглашения. Словно это ты, а не я, жаждешь его застукать в неприглядном виде.

– Может и хочу. Но уроков он мне не преподает. А вот ему следует преподать, хотя бы один. Слишком шикарно живет. И девушки две, а у меня ни одной. И работы две, а я безработный. И машины две, а я все пешком.

– Ну, на счет девушек и работ, это ты прав. Кстати, у него еще две дачи, это я так, на всякий случай, для сведения. Но вот чего врать не буду, машина пока одна. Или он вновь от меня скрыл?

Я пожал плечами, приблизился к окну, открыл форточку и закурил. И не оборачиваясь, так, между прочим, словно меня не касается, мимоходом заметил:

– А разве серебристый форд не его?

Для убедительности своего безразличия я высунулся в форточку и выдохнул дым прямо на улицу, под моросящий дождь. Сквозь шумы и истерики улицы до меня донеслось лишь последнее слово Тони.

– … мой.

Я с треском захлопнул фрамугу и резко обернулся. Пожалуй, вид у меня был грозный, и Тоня в испуге поставила на место бокал.

– Что – мой?

– Мой бокал! – вызывающе встряхнула она челкой и демонстративно вновь поднесла полный бокал к губам.

– Я не претендую на твой бокал, Тонечка, – я говорил торопливо, словно боялся, что она передумает и ничего мне не скажет. – Что ты говорила до этого, когда я высунулся в окно.

Она наморщила лобик и тут же по нему себя стукнула.

– Ах, да! Серебряный форд! Он же мой! И Макс тут вообще ни при чем! Только… Погоди… Но ты откуда знаешь, что у меня есть машина? Нет, не то! Почему ты решил, что это форд Макса? – ее голос тревожно зазвенел в тишине. – Ты что… Ты видел, как он и эта… Да еще на моей машине? Глупость какая-то! У него прекрасный автомобиль, не то, что моя развалюха. Нет, этого не может быть!

– Но возможно, его просто испортился?

– Ничего не испортился! Макс сегодня сам меня подвозил на своем бентли в больницу, на практику.

– Но ключи от твоей машины были у Макса?

– Еще бы! И от машины, и от гаража, и от квартиры. Я сама их отдала. Потому что все теряю. А Макс ничего никогда не теряет. И мне так было спокойнее. Чтобы дубликаты хранились у него. У него все надежно, как в швейцарском банке.

– Надеюсь, деньги ты у него не хранишь?

– Если бы они были, точно бы хранила. И не пожалела бы об этом, можешь быть уверен! А тебя что, интересуют мои деньги?

– В данном случае, Тонечка меня интересует твоя машина. Ты давно на ней ездила?

– Тысячу лет не пользовалась. Я боюсь машин. Вид улиц вводит меня в стопор. Я вообще не понимаю, как они не врезаются друг в друга. Если бы я имела такую дурную привычку – ездить, точно бы врезалась. А зачем мне это нужно? Самолетов я боюсь меньше. Там нет шанса выжить. Конец – и все. А здесь? Не хватало еще жить покалеченной. Нет уж, это не для меня.

– Замечательная логика! Ну что, твоя логика не подсказывает, что стоит проехаться в гараж? Вдруг кто-нибудь все же воспользовался твоей машиной?

Тоня пожала плечами.

– Этот кто-нибудь, конечно, Макс? Но зачем ему это нужно? Я не понимаю.

– Может, на месте разберемся?

Мы выскользнули из квартиры. Я старался остаться незамеченным, не хватало, чтобы Макс нас двоих застукал. Но Тоня не выдержала, подбежала к двери Макса и приложила ушко к замочной скважине. Словно за стальной пуленепробиваемой дверью можно было услышать музыку, звон бокалов и томные вздохи. Как я и полагал, она ничего не услышала, и лишь показала стальной двери язык. Похоже, девушка и впрямь мало расстраивалась по поводу расставания с Максом. Иногда мне казалось, что эта ситуация ее даже забавляла.

Я быстро впихнул Тоню в лифт, потом так же быстро в автобус, и чуть позже не менее быстро в вагон метро. Таким образом, мы добрались до гаража. Он находился далековато от района, где жила девушка. И я никак не мог взять в толк, зачем ей вообще нужна машина. Мало того, до гаража надо добираться часа два. К тому же Тоня вообще предпочитает обходиться без автомобилей. Может это своеобразное вложение денег?

Когда же я увидел серебристый форд, знак вопроса стал в два раза жирнее. Это, действительно, была еще та развалюха. С таким же успехом можно было вкладывать деньги в коллекцию сгоревших спичек.

Зато ответ на другой свой вопрос я нашел мгновенно. Машина вся была заляпана грязью, причем свежей, и даже капли дождя на лобовом стекле еще не успели высохнуть. Хорошо, что еще моей крови на ней так и не оказалось.

– Ну и что ты скажешь, на это, Тонечка, – я провел пальцем по капоту и показал грязную руку девушке.

Она в ответ громко фыркнула.

– Ничего не понимаю. Дурак он, что ли? А, может, у него днем машина испортилась? Или вдруг он ее разбил, конечно, тьфу-тьфу-тьфу, – она проворно плюнула через плечо. – А впрочем, ему поделом! Но… Но знаешь, Виталик, все равно это на Макса не похоже. Ну не тот он человек! Можно называть его тысячу раз подлецом, но именно из-за подлости, если хочешь, хитрости, он не станет везти себя так неосторожно, глупо, что ли. Понимаешь, он далеко не импульсивен. А это поступок темпераментного человека. Или отчаявшегося. Но причем тут Макс? Он холоден, как рыба. Даже, если в редкие мгновенья он и совершает вызывающие поступки, то обязательно при этом наденет белые перчатки, чтобы не испачкаться. Ты меня понимаешь?

– Ты хорошо заметила – или отчаявшегося.

Я наморщил лоб, полностью погрузившись в свои мысли. Ну, конечно, отчаявшегося. В каком-то месте я, словно черная кошка, перебежал Максу дорогу, и он теперь не может мне этого простить. Или просто боится. Он хотел убрать меня с этой дороги. В конце концов, кто я такой? Журналист с Дальнего Востокаё без определенной работы и определенного места жительства. Вряд ли кто в Москве особенно заинтересуются моей сомнительной персоной. Им и своих бродяг хватает.

Тоня права. Макс отчаялся, и только поэтому наделал сегодня массу глупостей. И только поэтому забыл сегодня белые перчатки.

– Конечно, конечно, Тонечка, – машинально пробомотал я. – Ты умница. Конечно отчаявшегося.

– Ну, не знаю, странный ты какой-то. Разве отчаявшийся человек заведет себе новую любовницу на глазах у прежней?

– И в этом ты права. Зачем она ему? – она-то каким боком к нему приклеилась. И не она ли была рядом с ним в машине. И не они ли тоже желала мне смерти? Но зачем?

– Зачем? Об этом, Тонечка, стоит подумать. Единственное прошу, умоляю, могу стать на колени, девочка!

И я уже приготовился бухнуться перед ней на колени, забыв про свою искалеченную ногу. Вообще, похоже, у меня поднималась температура. Глаза слезились. Тело бросало в жар.

– Перестань! – Тоня легонько ударила меня по щеке. Но этого тихого, почти нежного удара мне хватило, чтобы я очнулся. – Ой, у тебя, похоже, начинается жар.

– Ничего, ничего, это пройдет, – я облизал пересохшие губы. – И все же, Тоня я заклинаю – никому, никому не рассказывать о сегодняшнем! Ты слышишь? Абсолютно никому, и особенно Максу! – уже громко, почти приказывая произнес я. – Ну же – повтори и поклянись!

– Клянусь! – торжественно произнесла Тоня. – Никому, никогда и ни за что! Особенно Максу! Даже если будут пытать!

Глаза Тони откровенно смеялись. И на щеках играли ямочки.

– Я тебя очень прошу, девочка.