Всё хоккей Сазанович Елена

– Да это… Это… – возмущаясь затараторила стриженая остроносая дама в очках. – И как это можно не знать! Это талантище, умница! Такую гениальную книжку написал!

Похоже, фамилию талантища она все же забыла или вообще не знала.

Возле меня запрыгали какие-то лохматые медведи, зайчики и микки маусы.

– Купите гениальную книжку! Купите шедевр века! – они навязчиво хватали меня за руки.

– Сам автор имеет честь дать сегодня вам автограф! – хрюкнула свинья и уже бесцеремонно потащила меня к входу книжного магазина.

Фамилию гения я так и не узнал. Но подозревал, что это все же не Вересаев. И не потому, что Вересаев был уже далече. Сегодня было возможно все. Просто я был уверен, что таких денег на рекламную компанию у него бы попросту не хватило. Да и со вкусом у него все было в порядке. Но я, опять же, оказался просто младенцем по сравнению с возможностями рекламы.

Свинья ловко втиснула меня через двери магазина и буквально поставила в очередь. Я обреченно вздохнул, по-прежнему утешая себя мыслью, что сегодня смогу купить Вересаева. Но стоять час в этом сумасшедшем доме все же не собирался. И решил попробовать без очереди. В конце концов я же хотел купить не сверхгения, а скромного Вересаева. Но и сумасшедший дом оказался здравницей по сравнению с исполнением моих желаний.

– Извините, – промямлил я, стараясь выглядеть интеллигентно, и от волнения даже нашел свои очки.

Очки видно полностью расположили к моей скромной персоне, и многие из очереди ко мне почтительно обернулись.

– Извините, мне совсем по-другому делу. Я вам не составлю никакой конкуренции. Хотя я очень уважаю ваш выбор. Но мне… С вашего позволения купить только одну книжку. Автора такого. Не знаю, знаете ли вы его. Вересаев фамилия.

На меня смотрели как на сумасшедшего. И я не понимал, в чем дело, неужели Вересаев уже в списке запрещенных писателей? Наконец кто-то не выдержал этого гробового молчания и загоготал на весь магазин.

– Во чумло! А мы, по-твоему, чего – за колбасой тут стоим! Или за Пушкиным? Можно сказать, паримся, все муки испытываем, а он вот просто так! Очкарик недобитый! На халяву! Без очереди!

– Но мне только Вересаева…

– А мне кого, Лермонтова?

Я вообще ничего не понимал и беспомощно озирался по сторонам в поисках вразумительного ответа.

– Да не крутись ты, очкарик! Не хочешь стоять смирно, вылетишь в один миг! – перед моим носом появился здоровенный кулак.

И я, так ничего и не понимая, собирался уже последовать его совету и вылететь отсюда побыстрее. Но положение спасла кудрявая девочка подросток с ранцем на спине.

– Тут все, дядечка, стоят за Вересаевым. Это же так просто. Его только что издали, а нам в школе обязательно к следующему уроку нужно его прочесть.

Я шумно перевел дух и вытер вспотевший лоб.

– Ничего не понимаю, – пробурчал я себе по нос. – А кто тогда дает автограф.

– Он же и дает, Вересаев, – девочка пожала плечами, недоумевая моей тупости. – И что тут непонятного.

Мне лично было непонятно все. И я на всякий случай спросил девочку.

– А другого Вересаева нет?

– Другого? – она почесала нос. – Может, где-то и есть. На свете много однофамильцев. Но теперь самый знаменитый вот тот.

И она пальцем указала куда-то вдаль. Похоже туда, где должен быть Вересаев.

– Но вообще-то Вересаев родился в XIX веке, и он просто не в состоянии сегодня давать автограф, – я еще пытался вразумить этот сумасшедший дом.

– Не, пацан, ты уже начинаешь надоедать! – перед моим носом вновь возник знакомый кулак. – Сваливай отсюда, безграмотность рассейская. Ликбез сначала закончи и даты выучи. Тоже мне, насмешил! XIX век! У нас так долго не живут! И уже тем более не раздают в таком возрасте автографы!

Пожалуй, для меня более реальным стало то, если бы сам великий писатель соизволил спуститься с небес и, наконец, о себе напомнить. И я бы этому не удивился. Но реклама была сильнее небес, сильнее чуда, сильнее религии. Реклама была все.

Это не был спустившийся с небес писатель Вересаев. Это был другой. И я на всякий случай протер очки, чтобы еще раз на него посмотреть. С надеждой ошибиться. Я, к сожалению не ошибся.

Он сидел за столом, вальяжно забросил ногу за ногу. В белом хлопковом костюме, высокий, красивый, лощеный. По излюбленной привычки в перерыве между небрежным росчерком на своей книжке, он взлохмачивал свои густые, намазанные гелем волосы. Иногда он делал одолжение и что-то небрежно отвечал сверхлюбопытному читателю, правда глядя почему-то мимо него. Я сомневался, что ему было стыдно смотреть в глаза. Скорее он не считал того достойным внимания. Это был никто иной, как Макс.

Вслед за ним я машинально взъерошил свои поредевшие жидкие волосы. И уже решил не уходить. Если я не упал при виде его в обморок, то и выстоять эту очередь до конца теперь точно смогу.

Подумать над трудами новоиспеченного писателя времени у меня было навалом. И я лихорадочно соображал, зачем он взял псевдоним. Безусловно, это реклама. Но писатель Вересаев не настолько сегодня велик, чтобы прибегать к его помощи. Вполне возможно, это условие издательства. Это вполне естественно – сегодня двойники, однофамильцы, клоны размножаются с утроенной скоростью. Всякие мелкотравчатые пушкины, толстые, чеховы… Вот и до Вересаева добрались. А все – чтобы запутать читателя, перевернуть его сознание, заблудить в истине. Чтобы окончательно убить прежнего Вересаева, непременно нужно, чтобы появился новый. И тогда уже сам черт ногу сломит. Хотя черту до подобной изощренной манипуляции, пожалуй, ох как далеко.

И все же непонятно. Зачем Макс взял псевдоним. Он слишком тщеславен, слишком чистолюбив, лишком славоохотлив, чтобы ставить под своими трудами чужую фамилию. Он всю жизнь посвятил себе любимому и своему имени. Остается, пожалуй, одно. Он просто-таки сумел украсть труды Смирнова и на всякий случай перестраховался, поставив псевдоним. Если шумихи не будет, он в любой момент сможет эти труды опубликовать вновь, уже под своей фамилией. Что ж, вполне логично, если логикой можно назвать плагиат.

Наконец я приблизился к прилавку. Странный все-таки люди, я невольно про себя усмехнулся. Конечно, реклама – это все, но не настолько, чтобы с таким нездоровым ажиотажем хватать книжки по психологии. Хотя, кто сегодня здоров? И кто нормален? Я во всяком случае под своей нормальностью не подпишусь. Так что подобные книжки, посвященные психическим аномалиям вполне нормальны в аномальном обществе. И вполне оправдывают аномальный успех.

Как и предполагалось, Макс даже не взглянул в мою сторону, когда подписывал мне книжку. Зря я так старательно нахлобучивал кепку на глаза. Максу было глубоко плевать на того, кому он давал автограф. Но мне это было на руку. Прежде чем с ним серьезно поговорить, мне непременно и срочно нужно было ознакомиться с этими трудами. И я, не давая Максу времени обратить-таки внимание на мою скромную персону, быстренько схватил книжку, бросил ее в сумку и от греха подальше выскочил из магазина.

На улице я перевел дух после трудной и ожесточенной борьбы за знания. И когда мне на голову опустилась круглая физиономия писателя Макса, я ее со злостью обхватил ладонями, сильно нажал. И она громко лопнула. Мне так хотелось отомстить за Вересаева. Хотя это было невозможно.

С книжкой я смог ознакомится только дома, потому что в метро оказался зажат между какими-то мужиками. Мои руки слегка дрожали, когда я вытаскивал книгу Запольского. Но врезать по его книжной лощеной физиономии мне не пришлось. Все оказалось довольно хуже и гораздо неожиданней.

На обложке во всей своей красе было изображено мое лицо. Я некоторое время тупо смотрел на себя, еще молодого, самоуверенного, прижимающего золотую клюшку к груди. И ничего еще не соображал. Мои глаза стали влажными, буквы прыгали, когда я пытался прочесть название. Наконец мне это удалось: «Как убивают кумиры». Книга была посвящена мне. Когда я это понял, у меня не осталось сил к ней прикоснуться или даже подумать, откуда Макс мог узнать – как убивают кумиры. И за такое короткое время. Ответ, похоже, мне мог дать только Вересаев. Но не тот ответ, какой я сегодня так жаждал получить. И не от того Вересаева.

Лишь к полуночи, выпив уже порядком, я более-менее пришел в себя. Мои руки стали тверды, а сознание осмелело. Хотя буквы по-прежнему смеялись надо мной и плясали, но я все же сумел их соединить в предложения, в абзацы, главы. За ночь я прочел все.

Это книга действительно была обо мне. О баловне судьбы, великом хоккеисте Виталике Белых, которого мама ласково называла Талик. О его раннем детстве, о случайном убийстве голубя, о безвременно умершем от сердца военруке, о веселой и смешливой девушке Альке, которая так нелепо погибла. О матери, к которой я так и не приехал на похороны и променял ее предсмертные часы на часы славы. И о многом, многом другом. Обо всех моих взлетах, о крыльях, которые стремительно несли меня все выше. И о единственном падении, после которого я так и не оправился, после которого я так и не поднялся и которое для меня оказалось итогом всей моей жизни. Случайное убийство Смирнова на ледовой площадке. Он все знал, Макс. Кроме одного. Кроме того, где я теперь. Я со злостью хлопнул книгой и отшвырнул ее в сторону. На последнюю главу меня уже не хватило. Наверняка ее он пафосно и метафорично слизал с желтой прессы. Будучи уверенным, что я решил от своего позора навеки закрыться под тяжелыми и могучими стенами монастыря.

Но это было не просто книга обо мне. А скорее скрупулезный, я бы сказал, точный и правдивый, даже научный, в тоже время художественный анализ моих поступков. За которые я не расплачивался и за которые мне не было стыдно. Но которые привели меня к неизбежности убийства, даже если оно и выглядело случайным. Самое страшное в том, что я искренно признал: эта книга очень талантлива. И ее успех не просто неизбежен, он, безусловно, оправдан и никакая реклама тут ни при чем. Я, похоже, сегодня расплатился сполна. И никакие монастырские стены меня не укроют ни от позора, ни от своего прошлого, ни от своей совести. Смирнов отомстил мне с того света. Умно, блестяще, виртуозно. И если бы я умел умирать, то бы непременно бы сейчас умер.

Я в оцепенении, так и не раздевшись, сидел на кровати, уставившись в одну точку на оконном стекле, по которому расползались дождевые капли. Дрожащими руками я налил себе полстакана водки и залпом выпил. Впору было разбить головой стекло и вылететь из него, и упасть в мокрую траву, и физически завершить свое падение. Но умирать я так и не научился.

Стук голубя в мокрое окно заставил меня вздрогнуть и очнуться. Я подсыпал ему крошек, он благодарно на меня посмотрел. И мне так захотелось поменяться с ним местами. Он умеют летать, как когда-то летал и я. Часто они раненые падают на землю. Но только не по своей вине. В отличие от меня. Я сам виноват. Макс прав. Меня никогда не мучила совесть. Я умел забывать свои ошибки, боль, причиненную людям. Я никогда ни за что не хотел платить. И в итоге совершил преступление. И по собственной воле решил за него расплатиться, и сам себе назначил плату, коренным образом изменив жизнь. Оказалось, что плату уже давно за меня назначили. И пришла она только вчера. Но почему Макс? И откуда он мог все знать? Такие вещи, которые знал только я и моя мама. И никто, никто на свете!..

И тут я похолодел от неожиданной догадки. Он был знаком с моей матерью. Ну, конечно. Только этим можно объяснить такое доскональное знание и исследование моей жизни. Только этим! Но мама! Как она могла довериться этому напыщенному, самоуверенному, лощеному бездарю! Впрочем, это было вполне в ее духе. И Макс вполне был в ее вкусе. Вполне возможно, он и привозил ей дорогие шмотки, а мне джинсы, за которые я однажды продал память о своем любимом голубе.

В дверь позвонили. Я прекрасно знал, что это полуслепой старик с собакой, по доброй воле разносящий газеты. Но все равно от неожиданности вздрогнул. И как всегда раздраженно бурча про себя пошел открывать.

Это был не старик. Это была Надежда Андреевна. Я некоторое время тупо смотрел на нее. Она дрожала на пороге. Ее тушь была размазана по лицу, помада расплылась, капли с вульгарной одежды а-ля Диана стекали на пол. Господи! До меня, наконец, дошло, что ее всю ночь не было дома, а я даже этого не заметил. Впрочем, этой ночью я ничего не замечал. Этой ночью я не по своей воле посетил прошлое.

– Надежда Андреевна…

– Да, да, да, – она повторяла это заученно, мне стало не по себе и я наконец сообразил и втащил ее в дом.

– Вы же совсем промокли. Где вы были? Скажите же что-нибудь, ну скажите!

Ее плечи дернулись, она, обмякнув, упала на диван и, наконец, разрыдалась.

Я понятия не имел, что мне делать и с надеждой посмотрел на дверь. Мне вдруг так захотелось, чтобы пришел полуслепой старик, я бы непременно бросился ему открывать, увидел бы его лицо, посмотрел в его неживые глаза, пожал руку и потрепал по взлохмаченной шерсти его дворовую собаку. Ну почему он не звонит, его визит сейчас выглядел бы спасением. Я понимал, что со Смирновой что-то произошло страшное. Страшное произошло и со мной. Я не был психологом, но я отлично знал, что когда у двоих беда, необходим третий, не имеющий к нам никакого отношения, совсем незнакомый, пришедший из реальности и не знающий в этот миг трагедии. Возможно, тот, который разносит рекламные газеты по утрам и заводит разговор о погоде и бездомных животных.

Но старика не было. И я вдруг сообразил, что его не было и вчера. И некстати подумал, что уже скучаю по этим ранним звонкам и бессмысленным газетам, которые сразу же отправляются в урну.

Старика не было. И мы с Надеждой Андреевной оставались в своей реальности, несчастливой, пугающей и непонятной.

Вообще бы я предпочел, чтобы сегодня утешали меня. Но это было невозможно. Утешить меня могла только мама. И ни кто, ни одна живая душа даже понятия не имела, что я и есть этот самоуверенный парень с золотой клюшкой в руке с лощеным лицом с лощеной обложки. Мама! Мое сердце заныло от боли. Мамаё только она могла дать вразумительное объяснение всему происходящему. Только она бы трагедию могла превратить в фарс и пустяк. Потрепала бы меня по щеке, как в детстве и беспечно сказала:

– Талик, Талечка, вот видишь, что с тобой делает память. Она разрушает тебя, твою жизнь. А ведь я учила тебя забывать. Память нас тянет назад, как в болото, засасывает наши надежды и стремления. Если бы ты все забыл, ничего бы этого не произошло, разве не так?

Так, мама, так. Но иногда память помогает вновь возродиться. Хотя и очень дорогой ценой. Во всяком случае, я ни о чем не жалею. И если бы я не забывал свои ошибки, свои подлые поступки с самого детства, возможно, этой страшной трагедии со мной бы не произошло. Отсутствие памяти спасало меня от боли. Но память могла спасти от трагедии. И кто меня научил все забывать. Ты, мама?…

Надежда Андреевна по-прежнему плакала. Я налил ей немного вина. Она залпом выпила. И шумно вздохнула.

– Если бы вы знали, как мне плохо. Словно я во второй раз похоронила мужа. Нет, словно я его убила.

Ну, уж нет, право на убийство Смирнова принадлежит мне.

– Не преувеличивайте, Надя. Никого вы не похоронили и никого не убили.

– Что вы знаете! Что вы вообще можете знать, – ее накрашенные губы скривились.

– Вы имеете в виду это? – я показал ей книжку с моей лощеной физиономией.

Интересно, сможет она теперь узнать во мне убийцу ее мужа. Я, конечно, очень отличаюсь от этого красавчика с обложки. Но не настолько же. И мне вдруг захотелось все ей рассказать, объяснить, оправдаться. И я лишь удивился, почему не сделал это сразу. Возможно, просто потому, что она не приняла бы помощь от убийцы своего мужа. Примет ли теперь? Теперь. Теперь так много изменилась. Да и она, судя по ее несчастному виду, по ее растрепанным волосам, дрожащим рукам. Влюблена совсем в другого. И причина ее слез, похоже, тоже в другом.

– Надя, Надежда, Надежда Андреевна, – мой голос охрип от бессонницы и водки. И я, как на трибуне, откашлялся. – Я бы хотел, именно сегодня, хотя нужно было это сделать сразу. Но я хотел бы, чтобы вы знали всю правду.

– Правду? – она недоуменно на меня посмотрела. И еще больше задрожала. И я заметил, что капли дождя по-прежнему стекают с ее одежды на пол, превращаясь в мутную лужицу. – Правду? Неужели есть большая правда, чем та. Которую я знаю?

Она осторожно, двумя пальчиками взяла из моих рук книжку, словно заразную вещь.

– Вы ее прочитали? – почему-то шепотом спросила Смирнова.

– Увы. И, насколько я понял, вы тоже. И что вы думаете об этом парне? – я пристально посмотрел в ее глаза. – Отвратительный тип, заслуживающий виселицы.

– Скорее сочувствия. Виселицы сегодня заслуживают те, кто стоит на Олимпе. Хотя это они думают, что это Олимп. А вполне возможно это всего лишь эшафот. И просто их очередь еще не пришла. А этот парень и так наказан, гораздо больше, чем он этого заслуживает.

– Вы считаете монастырь наказанием?

– Причем тут монастырь?

– Ну, остаток жизни, насколько я знаю, он проведет в монастыре.

– Значит, вы не дочитали до конца?

– Конец? Нет, не дочитал. Его все-таки повесили? Честно говоря, на конец у меня уже нет сил, просто нет сил.

Я откинулся на спинку дивана и прикрыл глаза. Надежда Андреевна налила мне полстакана водки и поднесла к губам.

– Вы должны сделать последнее усилие. Вы должны прочесть. Выпейте, это возможно поможет. Всего лишь одна глава.

– От этой главы не снесет голову?

– Если у меня не снесло… А вы, пожалуй, сильнее. Хотя, как знать.

Надежда Андреевна сама раскрыла книжку на нужной странице и настойчиво вложила в мои руки. И даже сцепила на ней мои пальцы, чтобы я не передумал. Почему-то отключила телефон. А сама закрылась в ванной, и вскоре я услышал, как льется вода.

Как только она перестала литься, я завершил чтение. Так быстро, всего лишь десяток минут, пока набиралась полная ванна. И некстати подумал, что в этот промежуток так много может случиться. Кто-то может умереть, кто-то родиться, кто-то влюбиться, кто-то разойтись. Да мало ли что. Всего лишь в десяток минут, когда набирается ванна.

У меня за этот промежуток не снесло голову. Я даже за нее схватился, чтобы убедиться на месте ли она. На месте. Я прикрыл глаза. И вдруг подумал, как устал за последнее время от неожиданностей. И как мне хочется отдохнуть. И даже впервые без страха вспомнил о море, солнце, загорелых девушках, тропических пальмах. И даже успел подумать о Тонечке. Ей бы так пошел южный загар. Словно я нашел ключ от камеры хранения для моих чувств и желаний, но еще не решался ее открыть.

Последняя глава завершала мое окончательное падение. Я слишком хорошо думал о Максе, раз предположил, что он в эпилоге отправит меня в монастырь. Все оказалось подлее, отвратительнее, но в целом правдивее. Просто правда была перевернута с ног на голову. Да и написана была бездарно, словно последнюю главу писал совсем другой человек.

А правда заключалась в том, что я – как истинный убийца – пришел на похороны своей жертвы. И там, воспользовался несчастьем убитой горем вдовы, познакомился с ней, влез в ее доверие, поселился у нее дома, даже почти влюбил в себя (о господи!), рылся в бумагах жертвы и, наверняка, нашел какой-то важнейший труд его жизни, чтобы возможно (конечно, это лишь гипотеза) перепродать заграницей… Вообще подлее человека я лично в своей жизни не встречал. Конечно, Макс бы с удовольствием бы приписал мне даже преднамеренное убийство Смирнова с целью похищения гениального открытия и жены. Это бы уж точно тянуло на мировой бестселлер, сенсацию, но, увы, так точно рассчитать полет шайбы, чтобы она попала в голову конкретному человеку, растворившемуся в толпе, было не реально. В это бы не поверил и младенец. А вот в остальное… Почему бы и нет?

И все же, по логике, у меня должна быть ужасающая реакция на подобное чтиво. Но, как ни странно, несмотря на всю ложь, мерзость, подлость происходящего, я вдруг впервые за последнее время почувствовал себя свободным. Словно вновь возвращался к себе. Словно после затяжного спектакля, наконец, мог снять с себя театральный костюм, очки, смыть грим. И главное получить за него деньги и расплатиться с долгами. Правда спектакль был позорный, и вместо цветов в меня полетят плевки и гнилые помидоры. Но это я смогу пережить… Я становился собой. Я не хотел больше быть актером. Но так ли мудро это все может пережить Надежда Андреевна? Вряд ли. Она не зря отключила телефон. Самое отвратительное в этой истории – правда. Правда в том, что мы жили в одном доме. Вдова и убийца ее мужа. Представляю, этих стервятников, которые вот-вот бросятся на нас. Да уж, тут и монастырь не поможет.

Я включил телефон и быстро набрал нужный номер. Трубку долго не брали, но я был терпелив. Наконец услышал небрежный, успевший устать от славы и поклонников, голос Макса.

– Слушаю.

– Ты слушай, слушай, сволочь, – я говорил спокойно, хотя пальцы мои впились в колено. – Я допускаю, что можешь меня ненавидеть. Не знаю почему. Конечно, не потому, что я убил твоего друга, которого ты ненавидел не меньше. Не потому что живу под одной крышей с его женой, тебе на нее наплевать. Не потому что у тебя было что-то с моей матерью, это травой поросло. Просто ты ненавидишь меня потому, что ненавидишь весь мир. Нормальный честный порядочный мир. Ты хотел, чтобы он был совсем другим. Глупым и продажным. Безропотным и убогим. Не похожим, ни на мою мать, ни на Смирнова и его жену, ни даже на меня. Ты хотел, чтобы по миру ползали одни гады, с твоим лицом и умишкой. Что ж, ты можешь не волноваться. Твои мечты скоро сбудутся. Настоящих людей уже мало. И этих вы истребите, вы же умеете истреблять. Вашим обычным оружием – смердящим словом. Которое, в отличие от оружия, и дешевле обходится. Вы все просчитали. И все же… Ладно, я пойму твою ненависть к Смирнову, ко мне, ко всему человечеству. Но Надежду Андреевну. Ее… Ее ты же мог пощадить. Ты знаешь, самые редкие подонки обижают женщин, которые в них влюблены. Зачем ты это сделал? Допустим, я – негодяй, обманул ее, втерся в доверие. Но зачем… Зачем тебе марать ее имя?

– Ты все сказал, праведник?

Голос этого подонка был насмешлив и горд. После успеха, похоже, он вообще потерял ориентацию. Таким слава противопоказана. Для таких слава – орудие очередного убийства. И прикрытие. Но, к сожалению, таким слава сегодня и достается. По предписанию. В порядке очереди. В зависимости от количества гормонов ненависти и подлости в их бездушных душонках.

– Знаешь, у меня нет времени, хоккеист, толпа репортеришек на пороге. А им еще ох как много нужно сказать. Поэтому быстро разберусь с тобой, – он на секунду замолчал.

– Не ты бы мне указывал, как жить. Не я убил Смирнова, ты это, надеюсь, помнишь? На счет твоей матери сообразить не могу, что ты там мямлил. А по поводу Смирновой… Еще одна невинная душонка выискалась. Ты у нее спрашивал, зачем она притворялась, что не узнала тебя? А? В дом впустила, стол накрыла, постель расстелила. По доброте душевной? Или просто потому, чтобы ты расплатился по полной? Нет, расплатился не муками совести. Все гораздо проще. Зелененькими, которые можно потрогать, пощупать, понюхать. И за которые можно еще неплохо пожить. Видишь, и дачка у нее есть. И счет в банке. Все как положено. А ты где теперь? Где твои деньги, где твое имущество и где твоя слава? У тебя даже будущего нет. Ничего. И кто в этом виноват? Моя книжка? Мелко мыслишь. Моя книжка всего лишь итог. И ты за нее спасибо должен сказать, мученик. Ты мне в ноги должен кланяться, что я тебя от этих мук и избавил. Согласись, легче на душе стало? Молчишь. Правильно делаешь. Благодаря мне ты расплатился морально и даже свободным себя почувствовал. Уже можешь делать все что хочешь, и любить кого хочешь, и жить как хочешь. Правда, благодаря именно твоей подзащитной Смирновой начало твоей новой жизни начнется с нуля, с бедности. Но, извини, я здесь ни при чем. Ни я у тебя вытянул деньги. Так что сам и расхлебывай свое благородство. А меня уволь. Кстати, могу дать тебе мудрый и бесплатный совет. Не играй в совесть. Для тебя это уже роскошь. А лучше воспользуйся сложившейся ситуацией. Сделай из этого скандала покаяние. Раздавай интервью налево направо. Деньги сами потекут в руки. Да и вспомнят тебя, поверь. Может, даже какую должность предложат. У нас любят мучеников со скандальной репутацией. Так что ты еще мне спасибо скажешь. Ну, пока, хоккеист.

В трубке послышались короткие гудки. И я со злостью выдернул шнур телефона. Так и не успев ему ответить. Скорее, не хотел отвечать. Я был полностью раздавлен. Надежда Андреевна изначально знала, кто я, и постоянно вела эту игру.

Я не мог всего этого здраво осмыслить. И налил себе еще. Все к черту! Может, Макс где-то прав? В подлом мире нужно играть по подлым законам. Благородство все равно не ценится. И ничего не стоит. Впрочем, разве я ждал, что оценят мое раскаяние. Или просил за него плату? Нет, просто хотел с чистой совестью вернуться к себе. Не к тому эгоисту Тальке. А к себе, которым я уже мог, имел право стать. И, похоже, путь к себе уже найден.

На моих устах застыли гневные, нет, скорее презрительные слова, которые я непременно выскажу Смирновой. Деньги! Я бы и подумать не мог, что они так много для нее значат. И после смерти мужа она провела ловкий расчет, как бухгалтер, профессионально высчитав – сколько стоит смерть ее мужа, а сколько стоила его жизнь, и сколько я должен и за жизнь, и за смерть. Одного она не смогла понять – в силу своего приземленного характера. Что я и сам, без всякой игры, от чистого сердца хотел с ней рассчитаться. Нет, ей не просто понадобились мои деньги, ей понадобилась и моя жизнь, мое будущее, которого у меня уже никогда не будет.

Но когда Смирнова появилась в дверях комнаты, слова так и застыли на моих холодных, пропахших спиртом, губах. Я молча смотрел на нее, прежнюю. Ту, которую когда-то впервые увидел. Очень невзрачную женщину в выцветшем ситцевом халатике. В тогдашнем черном платке, зализанными волосами, без грамма косметики на лице. От образа вампирши Дианы ничего не осталось. Он так просто был смыт в ванной за короткое время. В которое у меня вновь перевернулась жизнь. И жалость предательски прокралась к моему сердцу. И я молча смотрел и смотрел на нее. Я ждал, что скажет она. Она сказала неожиданно, некстати.

– А почему не прозвенел звонок? Хотела кофе сделать. А звонка нет. Неужели он опять не придет?

– Кто? – не понял я.

– Ну, старичок с собакой. Вчера как-то целое утро неуютно себя чувствовала. Даже кофе не сделала. Конечно, он очень надоедал. И какой-то бессмысленный был. Бессмысленное дело делал. Никому его газеты не были нужны. Все впустую. А вот не пришел – и тоже пусто. Вы не находите?

– Я нахожу, что мы слишком поспешно даем определение ценности того или иного явления, и быстро ставим клеймо на человека. Иногда в самых бессмысленных делах скрывается наивысший смысл и оказывается высшей ценностью. Но обычно мы это понимаем, когда уже поздно и некого благодарить. Человек вообще существо неблагодарное.

– Вы очень расстроились? – она кивнула на книжку, валяющуюся на полу.

– Из-за чего? Из-за того, что я – подлец, жизнь которого состоит из одних ошибок. И эти ошибки я легко, как картонные кубики, всегда отшвыриваю от себя подальше и тут же про них забываю, чтобы наделать новых? Или я расстроился из-за того, что тайно пробрался в ваш дом, чтобы украсть научные труды вашего мужа, в которых ни черта не смыслил? Или все же…

Я запнулся, махнул рукой и перевел взгляд за окно.

– Или все же, – утвердительно сказала Надежда Андреевна.

– Вы знали, кто я, и впустили в дом. Понимаю, вы жили не богато, в отличие от меня. Но зато не могу понять: как все можно было так хладнокровно рассчитать, сразу же после похорон человека, которого вы любили? Или я ошибаюсь?

– Нет, не ошибаетесь. Очень любила. И только вчера поняла, что буду любить всегда. Но вы ошиблись в моих расчетах.

– Неужели вы прогадали в сумме? – мои губы скривились в презрительной усмешке.

– Я вас не понимаю, – лицо Надежды Андреевны побелело. И она стала выглядеть еще старше. Гораздо старше своих лет. – О какой сумме идет речь?

– О той, которую совсем недавно, – я посмотрел машинально на часы, – мне назвал Макс.

– Макс? – Смирнова не вскрикнула, а как-то простонала и плавно, обессилено опустилась на диван. – Ему мало того, что он сделал? Мало? Господи, что это за человек. И почему я… И как я могла… Мне некого винить, я сама себя наказала.

– Тем, что его полюбили?

– Полюбила? – серые глаза надежды Андреевны заволокла красная пелена. Лучше бы она заплакала. Но глаза оставались красными и сухими, что еще больше подчеркивало ее боль и заставляло в эту боль верить. – Полюбила… Да нет, теперь я уже понимаю, что это было что угодно, но только не любовь. Навязчивая идея… Нет. Желание обладать таким непохожим на меня и мою жизнь человеком, таким, про которых говорят – он не для тебя. Нет, пожалуй, нет. Может, желание измениться, изменить свою жизнь и вырваться из этой монотонной повседневности, рутины? Ближе к правде… А может, все гораздо проще. Месть. Элементарная, бытовая, самая низменная месть. Но месть никогда осчастливить не может.

– Месть? – я удивленно пожал плечами. – Кому? Максу? Мне? Себе самой? Своей жизни?

– Не угадали. Месть своему мужу.

– А уж ему-то за что? За то, что он не был удачлив, как Макс? Красив, как Макс? Богат, как Макс?

– То же не угадали. Ведь, по сути, он мог быть и удачливым, и красивым, и богатым. Но по собственной воле от всего отказался. Проделывал над своей жизнью эксперимент. И я догадывалась об этом. Он даже на мне женился только поэтому. И все же я смела надеяться, что он меня полюбит.

– Я уверен, что он вас любил, – неуверенно сказал я.

– Снова и снова и снова не угадали. Он всю жизнь любил другую. А я была всего лишь частью его эксперимента, его подопытным кроликом. И вот этого я ему не смогла простить. Хотя и сам был он очень несчастен. Сам был подопытным кроликом. Но разве так можно? Спрогнозировать и рассчитать свою жизнь, доказать, что ее можно сделать своими руками, все в ней предугадать. Стоит только идти по прямой дороге, которую расчертил, жениться на нужной женщине, распланировать каждый шаг, отказаться от чувств, ошибок, желаний, от своего характера, данного Богом, отказаться. Которые, по его мнению, заносят в ту сторону, за которой может быть трагедия или смерть… Ведь он был совсем другим. По натуре это не просто романтик, бунтарь, про каких говорят – отчаянный. Это бесшабашный человек, готовый отчаянно броситься в любовь, в дружбу, в подвиг, и погибнуть там бесстрашно. Или не погибнуть, а загубить свою жизнь. Но кто знает, правда или нет? Ведь Юра своей смертью перечеркнул этот эксперимент. А, возможно, этот эксперимент и удался, но с обратным знаком. Ведь в итоге я поняла, что человеческий характер, данный с рождения, – это и есть судьба. И нельзя его перечеркивать. Это означает перечеркивать свою судьбу. Юра перечеркнул. И поэтому так рано погиб. Он не мог не погибнуть. Если бы он жил, как хотел, любил того, кого хотел, дружил с тем, с кем хотел, возможно, жизнь бы его была не очень правильной, не очень красивой, не очень долгой. Но это была бы его жизнь. Его и никого другого. А теперь… Получается жил он или нет, я так и не знаю. Ведь я жила не с настоящим Смирновым, а с актером по фамилии Смирнов, который так из своей роли и не вышел. Если бы я раньше это поняла, или захотела понять… Я бы просто ушла от него, ведь я его очень любила. Но я закрывала на все глаза, и мне казалось, что жизнь можно себе подчинить, и чувства тоже. И обманывала себя, что он все-таки меня любит. Что ему хорошо со мной, и спокойно. Но все оказалось не так. Он меня никогда не любил. И когда я это поняла окончательно…

– Когда вы это поняли окончательно?

– Когда нашла эту проклятую синюю папку.

– Так вы все-таки ее нашли? А я думал, грешным делом, это Макс ее украл. Это было бы логичнее и вполне соответствовало моему представлению о нем. А так он по-прежнему чистый и безукоризненный.

– Да уж. Он всегда будет безукоризнен. Он знает, как совершать подлости без улик, без пятен крови. Он всегда работает в перчатках. И сам себе адвокат. Он ни за что не расплачивается. И знаете почему? Потому что все умеет забывать. Его подлости – для него норма, образ жизни. Ну, словно мы едим мясо и не мучаемся из-за убитых животных. А даже если на секунду задумались, съели и тут же забыли. И завтра опять уплетаем за обе щеки поросенка или курицу. Вот такое опять гастрономическое сравнение.

– Вы прекрасно готовите, – неудачно пошутил я. – Самые удачные сравнения – взятые из собственного опыта.

– Лучше бы мой опыт был другим. Например, опыт слушать свое сердце, прислушиваться к своей интуиции. Ведь я прекрасно знала, кто такой Макс. И все-таки совершила эту сделку. Может, мое горе после смерти мужа может оправдать мою непоправимую ошибку.

– Вы отдали эту папку Максу?

– Мне некому больше было ее отдать. Хотя я поначалу хотела передать вам, но когда узнала, кто вы…

– Так вы не сразу меня узнали?

– Ну, конечно! Как вы могли подумать! Я бы вообще вас никогда не узнала, поверьте! Для меня спортсмены – все на одно лицо. К тому же я даже не хотела видеть человека, убившего мужа. Я искренне верила, что наша встреча на кладбище была случайной. И искренне хотела, чтобы вы мне помогли разобраться в записях мужа и найти пропавшую синюю папку. Но все случилось иначе. Глупое стечение обстоятельств. Я нашла папку именно в тот момент, когда вы впервые познакомились с Максом. То, что я прочитала, меня… не скажу, что шокировало. Внутренне я даже была готова, что Юра от меня прячет что-то очень ему дорогое. Ведь у него не было от меня тайн. Значит, эта тайна была очень личной.

– И что за личная тайна была в этой папке, если, конечно, не секрет?

– Вы так и не поняли? – Надежда Андреевна с искренним недоумением на меня посмотрела. – Вы так ничего и не поняли…

– Если честно, нет. Я понятия не имею, о каком секрете идет речь.

– Этот секрет уже растиражирован в сотни тысяч экземпляров, продается на каждом углу и валяется в этой комнате на полу, – она пнула ногой книжку с моей лощеной физиономией.

Похоже, сюрпризы еще не закончены. И когда же, наконец, они исчерпают себя. К черту, как мне все надоело.

– Вы хотите сказать, что исследование характера хоккеиста Белых, его эгоизма, который и привел к преступлению, принадлежит не Максу, а вашему мужу?

– О, Боже! – Надежда Андреевна резко поднялась с дивана, налила себе водки, глубоко затянулась с сигаретой и сделала несколько решительных шагов по комнате.

И этот ситцевый выцветший халатик, и эти жиденькие волосы, собранные в пучок, и эти стоптанные тапочки так не соответствовали сигарете, стопке водки и твердым шагам. Впрочем, что сегодня в мире чему соответствует? Сама жизнь не соответствует тому, какой ее придумали, и какой она должна быть. И моя личная судьба не соответствует тому, что я о ней знаю.

– О, Боже! Ну конечно, конечно, этот труд принадлежит перу моего мужа. Это он проводил исследование, извините, буду точнее, опыт над вами. А Макс… Макс, понятно, не без моей помощи, присвоил эти труды себе. И подписался фамилией Вересаев, на всякий случай, дли перестраховки. Хотя она излишне. Максу бояться нечего. И гонорар получил, и славу, и мою четкую подпись на право опубликования трудов мужа. Вот так. Но я понятия не имела, честное слово, я не имела понятия, что он зайдет так далеко! Подонок!

Надежда Андреевна дрожащими руками затушила сигарету, окурок соскользнул и упал прямо на пол.

– Я была уверена, что он поставит авторство мужа. У меня даже мысли не могло возникнуть, что так нагло можно украсть, еще прикрывшись мною! Более того, Макс сам дописал эту отвратительную последнюю главу. Ну, о нас с вами. Об убийце и жене жертвы. Вот так. Господи! А пишет-то он бездарно! Подумать только, в одной этой главе, посвященной нам, проявился весь Макс, словно на рентгене. Его мелкая душонка, его низменные инстинкты, его ненависть к человечеству, его несостоятельность как ученого и непомерные амбиции. Он посвятил главу нам, а оказалось – себе.

Я налил себе из графина воды и вылил стакан на голову. Мне непременно нужно было освежиться. Все мое тело горело, сердце готово было выскочить из груди, а мысли прыгали в огненном пылу.

– Что-то я понимать начинаю, – прохрипел я, вытирая мокрое лицо ладонью. – Что-то. Вы нашли папку, хотели передать ее мне, чтобы решить – что с ней делать. Но вас опередил Макс, потому что узнал меня сразу, решив на этом сыграть. И сразу же после моего ухода позвонил вам и все рассказал. И вот тогда…

– И вот тогда я пережила настоящий шок. Я даже плохо помню тот день, очень плохо. Словно в тумане. Я вдруг узнаю, что живу в одном доме с убийцей моего мужа. Вы себе можете представить, что я тогда пережила?!

– Признаюсь, не могу.

– Вот именно. У меня все плыло перед глазами, я двигалась словно в прострации, неадекватно воспринимала звуки и слова. И не могла даже подумать, сообразить, зачем вам все это нужно. Вряд ли я тогда могла поверить в ваше благородство! Какое к черту может быть благородство, если вы сразу же в день похорон человека, которого убили, познакомились с его вдовой! Но самое страшно было даже не это. А то, что мне необходимо было взять себя в руки, стиснуть зубы и изображать дружелюбие и незнание. Вот тогда, в таком состоянии, Макс легко подчинил меня, очень легко. Я никогда не любила Макса. Это честно. Но в том состоянии, по сравнению с вами он мне показался ангелом и единственным другом. Он внушил мне, да медленно, спокойно, ненавязчиво внушил. Он все-таки психиатр, хоть и бездарный. Но в том моем состоянии особого таланта внушения не требовалось. Он убедил меня, что вам нужно отомстить. Во-первых, что я имею право на все ваши деньги. Я понимала в глубине души, что вы бы и так мне дали много денег, ведь вы уже предложили построить дачу. Но Макс сказал, что брать деньги у убийцы никому бы не позволила гордость. Впрочем, это было так. Я бы от вас ничего не взяла. Только играя в то, что я вас не знаю, я могла позволить себе это.

– А во-вторых, была синяя папка.

– Ну, конечно, конечно! Я уже без раздумий передала ее Максу. Весь мир должен был узнать, кто такой настоящий Виталий Белых, этот гениальный хоккеист, этот баловень судьбы, любимчик женщин. На самом деле – патологический эгоист, влюбленный только в себя и без малейшего укора совести шагающий по чужим головам.

– Ну, да, особенно, когда все кругом шагают исключительно по помытому мылом асфальту, в вокруг цветут розы.

– Прекратите! Я все теперь понимаю! Я вам говорю не о сегодняшнем дне. И вы должны меня понять!

– Я вам вообще много должен. И вряд ли смогу расплатиться.

Я говорил совершенно искренне, но злость переполняла меня. И я не понимал, на что злюсь – на свое прошлое, на свою судьбу, на Макса, на Смирнову… Или нет! Кто-то еще есть в этой истории. Кто-то еще. Словно призрак прячется за дверью, подслушивает наш разговор, но объяснить ничего не может, поскольку призраки объяснять не умеют. Приходится искать ответы самим. Но для этого мои огненные мысли нужно притушить, построить в один ряд и попытаться в них найти логику.

– Так, так, так, – протянул я. – И все же на чем мы остановились. На синей папке. В которой постранично была разложена вся моя жизнь. И за этой жизнью следили.

Вот оно что! Я хлопнул себя по лбу. Вот этот призрак, на которого я должен злиться, но не имел право!

– Да, и еще я хотела отомстить ему, – сквозь слезы пробормотала Надежда Андреевна. – За то, что он ее настолько любил, что следил за ее жизнью, беспокоился за каждый шаг ее сына, и она так легко и беззаботно отдала свою судьбу в его руки.

Я криво усмехнулся. И выпил еще. Как назло я уже не пьянел. И легче мне не становилось. Но хотя бы скоро будет трещать голова, и эта боль хоть на время заглушит другую.

– Все, может быть, проще, Надежда Андреевна? Гораздо проще? Не настолько он ее и любил, – я вдруг почувствовал, что говорю о своей матери, как о чужом человеке. – И не следил за ее жизнью, а научно исследовал ее. И не беспокоился за каждый шаг ее сына, а просто проводил опыты на его судьбе. И не она, эта женщина, отдала легко и беззаботно свою судьбу в его руки, а он, ваш муж, эгоистично, с целью научного эксперимента выдрал из ее рук судьбу, и поломал ее. Во имя науки! Кто думает о мелкой жизни мышей и кроликов в лабораториях? Ведь есть гораздо высшие жизни, разве не так?

Надежда Андреевна долго и пристально вглядывалась в мое лицо, словно пыталась понять, прочитать по нему мои настоящие чувства. Но мое лицо оставалось бесчувственным, словно лицо с обложки книжки, валявшейся на полу.

– Не так, Виталий. Далеко не так. Я пытаюсь понять, что вы чувствуете. И, наверное, понимаю. Возможно, вам сейчас стало легче. Ведь вы изначально хотели оправдать себя, что убили не такого уж хорошего человека. И теперь, похоже, почти себя оправдываете. Убили ведь бесчувственного экспериментатора, поломавшего вашу судьбу. Но… Юра был хороший человек. И настоящий ученый. И в этом – вся правда… Но вы ни в чем не виноваты. Абсолютно ни в чем. Вы убили случайно. И полностью, более того, добровольно за все расплатились. Вы тоже хороший человек. И в этом тоже – вся правда. А моя вина, что пыталась наказать и вас, и Юру. И в итоге наказала себя.

– Нас было за что наказывать. И это тоже – правда.

– А за что? Юру, что он полюбил вашу мать? Но это было задолго до нашей встречи. И скорее она имела права на Юру, чем я. Но тогда-то ему и пришла в голову эта чудовищная философия. Что самому нужно строить, высчитывать свою судьбу. Похоже, их любовь была очень сумбурна, хаотична, нелогична, может быть ненормальна. Две темпераментных, необузданных личности. И они почему-то решили, что не могут быть вместе. А почему они так решили? Если за них все решила судьба. И возможно, сама жизнь указывала на то, что они должны быть вместе. И неважно к чему бы это привело. Знаете, я даже думаю, что это бы привело к нормальной семье. С годами бурные чувство улеглись бы, а понимание и любовь остались. Но Юра почему-то решил все поломать. Не только свою любовь, но и себя. Он изменился коренным образом, стал лысеть, толстеть, взял в жены невзрачную женщину. И понял, что именно так нужно строить жизнь, и она окажется долгой и счастливой. Как он ошибся! Более того, он так честно до конца и не поступил даже с самим собой. Если ломаешь жизнь, то не тяни за собой осколки. Нет, он придумал этот эксперимент. А скорее, это был просто предлог часто встречаться с этой женщиной и рассказывать, как нужно воспитывать сына. У мальчика случилась неприятность, он совершил дурной поступок, мальчик плачет, хочет раскаяться. Но тут возникает Юра и объясняет его матери, как нужно внушать мальчику обратное, как нужно учить забывать. Понимаете все забывать! И плохие поступки, и людей, которых обидел. Все, все забывать! Юра считал, что обостренная память мешает двигаться человеку вперед, совершенствоваться и совершать смелые поступки. Мучающийся человек не способен на поступки. Но как он ошибался! Человек, не способный на раскаяние превращается в подлеца, уничтожение памяти ведет в итоге к уничтожению совести.

– Да, я все это прочитал в книжке. И о подлеце тоже.

– Но ведь книжку закончил не Юра. А именно подлец, который сам по доброй воле все забывает. Ему не нужны внушения, ему не нужны научные открытия, ему не нужны лекарства, стирающие ненужную память. Он и так вычеркивает все ненужное из своей жизни. И смело шагает по чужим трупам.

– Как и я.

– Как и вы? – Надежда Андреевна горько усмехнулась. – Вам до него далеко. Юру как ученого можно оправдать и понять. Это была его идея фикс – найти аппарат, способный выборочно стирать память. Опасный аппарат. Но ведь все научные открытия опасны. Смотря в чьих руках оказываются. Но Юра виновен в вашей судьбе. Он сделал вас, придумал вас, не без помощи помешанной на вас матери, которая видела в вас только гения. И Юра, угождая ее материнской слепой любви, помог вам продвинуться всеми путями на Олимп. Не самыми честными путями, даже если вы и тысячу раз талантливы. Сегодня это не в счет. Нужен определенный характер. И Юра сделал его, не спрашивая у вашей судьбы и у вас. Он вас придумал, вы его и убили. Неплохой расчет. И неплохой сюжет.

– Только в логику мировых сюжетов не вписывается. Там, кажется так: я тебя породил, я тебя и убью.

– А получилось: я тебя породил, ты меня и убил. Тоже достойный сюжет. Смотря что порождаешь. Возможно, у судьбы было два варианта. И она пожалела вас. Возможно, если бы вы случайно не убили моего мужа, то жизнь привела бы вас самого к скорой гибели. Ведь вы уже не могли остановиться. И неизвестно – сколько впереди еще было бы трупов. Знаете, моего мужа убили не вы, а его собственные теории. И ценой своей жизни он возродил вас. Вы теперь совсем другой человек. Тот, который должен быть изначально. И нет никаких тут счетов. Все счета оплачены. И нам нечего больше делить. И поэтому я вам все верну до копейки. Тем более, я больше всех на сегодняшний день виновата. У моего мужа украли труды, не важно правильные или нет, но это была его работа! Вас опорочили, уничтожили. И я себя не могу простить.

– Обо мне не беспокойтесь. Я уже столько пережил. И эта книжонка не имеет большого значения. К тому же Макс где-то прав. Вся эта некрасивая и неправдивая правда мне все же освободила. И я, похоже, смогу еще жить… И про деньги не заикайтесь, не лишайте меня права на свободную жизнь. Вы все красиво, литературно объясняли. Оправдывали. Но факт остается фактом. Как бы то ни было, я лишил человека жизни, а вас лишил счастья прожить с этим человеком еще много долгих лет.

– Я тоже… Не то чтобы освободилась. Но открыла глаза, смело посмотрела навстречу происходящему. Я назло Юре попыталась влюбиться в Макса, и он дал мне повод, сами знаете почему. И на собственной шкуре решила применить теорию мужа, изменить характер, условия жизни, саму себя. И одно время, очень короткое время, мне действительно казалось, что я люблю Макса, что я помешана на нем и на все готова, чтобы переломить свою жизнь. Более того, отречься от прошлого и вцепиться в горло будущему. Как всегда и делал Макс. Но сегодня я словно проснулась. Приняла ванну… Эта крикливая косметика, этот вульгарный грим, эти безвкусные тряпки… Я все с себя смыла. За такой короткий срок, когда наполнялась ванна, все стало на свои места. Словно свобода вновь вернулась ко мне. Вместе с любовью к мужу. Похоже, этой истории наступил конец.

– Возможно, – я нахмурился. – Однако… Нет, не знаю.

– Что вы хотите сказать?

– Мне кажется, еще одна тайна все-таки не раскрыта.

– Тайна? Вы меня пугаете. Не слишком лишь много тайн за один день. Даже на одну жизнь слишком много.

– Даже если это так, лучше с ними порешить сразу. Может, тогда мы по-настоящему вздохнем спокойно.

Я прошелся по комнате, прикуривая одну сигарету от другой. Пытаясь нащупать в цепи загадок недостающее, возможно, главное связывающее звено. Перед моими глазами мелькали лица Смирнова, Надежды Андреевной, Макса, Тонечки, медсестры Жени, гонщика Матюхина и конечно, ну конечно, профессора Маслова. Какую роль он играет в этой запутанной истории. И выделена ли вообще для него роль. Или он просто в незначительной массовке? Я этого пока понять не мог.

– Надежда Андреевна, Надя, давайте попробуем с главного. Что хотел доказать Смирнов? Похоже, что его теория длинной благополучной жизни была всего лишь увлечением, а не научным экспериментом. Скорее невразумительным опытом над собственной жизнью. Но он был ученый! Поймите! Ученый с большой буквы!

Надежда Андреевна тепло улыбнулась и как-то легко, по-домашнему поправила ленту на завязанных волосах.

– Я так рада, что вы это понимаете.

– Но я хочу понять большее! Поймите! Ученый с большой буквы должен положить свою жизнь на открытие, которое возможно перевернет представление человечества о каких-то ценностях. А не просто будет размениваться на утопические теории. Вы согласны?

– Но, может, синяя папка и дает ответ не этот вопрос? – неуверенно заметила Смирнова.

– Вот вы и сами в это не верите. Что такое синяя папка? Что? Художественное произведение? Нет, допустим гораздо большее. Опыт внушения, гипноза, доказательство, что с помощью словесных манипуляций, грамотно выстроенных убеждений, научных изысков можно, даже со стороны повлиять на характер человека и даже изменить его судьбу! Но ученый Смирнов на этом бы не остановился! Это было слишком расплывчато, неубедительно для науки, я бы сказал, слишком детские теории для такой серьезной вещи как наука! Смирнов был не таким.

– Не таким, – как эхо повторила Смирнова. – Он был романтик в науке, но не был романтичным ученым и тем более утопистом. Каждой своей теории он пытался найти научное обоснование. Теории сами по себе это не наука, эта беллетристика. Так он всегда говорил.

– Значит, из этого следует…

– Что дело не в синей папке? Возможно, он стоял на гране какого-то открытия? – робко предположила Смирнова.

– И именно это не давало покоя Максу! – я торжественно поднял палец вверх. – Поскольку он точно ни на какой грани открытия не стоял и не мог стоять! Но воспользоваться… В этом он бы всегда преуспел. Присвоение чужих мыслей, трудов чужой гениальности – в этом ему нет равных. Макс разочаровался в синей папке, хотя даже этим сумел воспользоваться и найти выгоду. Но, думаю, он не меньше нас с вами уверен в таланте Смирнова и в том, что тот способен на большее.

– Да, вы правы. Знаете, когда он влюбил меня в себя, и сам очень неумело, даже лениво играл в подобие чувств ко мне, я в глубине души всегда была уверена, что ему что-то от меня нужно. Но не могла понять, что. Синюю папку вместе с подписью я отдала добровольно. Что же еще? Похоже, только вчера он понял, что я действительно не могу помочь, поэтому так резко, некрасиво, жестоко порвал со мной. И даже подарил книжку. Верх цинизма!

– Но в этой книжке все же есть главная мысль – к чему приводит потеря памяти. Память – это наш враг или спаситель? Наша жизнь или погибель? Наше будущее или всего лишь сон, который едва проснувшись нужно тут же забыть. Ведь вашего мужа, похоже, волновала именно эта проблема, разве не так?

– Знаете, я теперь вспоминаю…

Смирнова нахмурила свой высокий лоб, уже слегка покрытый морщинками.

– В последнее время он любил повторять, что память – это наша совесть. По-моему, он сам в конце жизни опроверг то, что ранее хотел доказать.

– Или доказал.

– Возможно. В науке так часто бывает, иногда, годами, веками подготавливается великое открытие, а потом оказывается, что оно совершенно не нужно никому. Вернее нужно, но только для того, чтобы доказать, что его не нужно было совершать. Силы, умы, гений человечества тратится на то, чтобы не возвести, а перечеркнуть, опровергнуть. И, возможно, такое опровержение и есть доказательство и подвига, и гения, и высшей идеи. Наверное, такое случилось и с Юрой. Хотя поначалу, он искренне верил в то, что делает.

– Припомните, во что он искренне верил?

– Мне кажется, речь идет о выборочности памяти. Впрочем, в книжке об этом и сказано. Вы помните. Что память можно и нужно делить. Часть, что выгодно человеку и человечеству помнить, ту часть, которая двигает человека и человечество вперед. А другую часть, которая делает человека слабым, беспомощным, недееспособным, нужно вычеркивать. Помню, он не раз повторял: если бы я сумел это забыть, насколько бы моя жизнь была правильнее, светлее! И насколько бы я освободился!.. Наверняка он говорил о вашей матери. Иногда он вникал в более глобальные примеры. На уровне, например, государств. Что было бы если человечество забывало обиды, причиненные друг другу во время войн и террора. Возможно, нам проще было бы двигаться к цивилизации.

– Довольно спорный вопрос, – усмехнулся я. – Скорее оно пошло бы по кругу. Только более безнаказанно. Дело не в памяти, а в самом человеке. И только память способна усовершенствовать и человека, и государство. И это я испытал на собственной шкуре. И вот теперь кое-что начинаю понимать. Кажется, нить я уже нащупал. Остается до конца распутать клубок. Частичное уничтожение памяти… М-да, интересный эксперимент, опасный эксперимент.

– Вы хотите сказать – над собой?

– Да нет! – я махнул рукой. – Я это так. Прелюдия к эксперименту. Ведь я все, все помнил, просто не хотел вспоминать, научился не вспоминать. Это совсем другое. Это, как говорил Смирнов? Беллетристика, а не наука. Хотя подобная беллетристика бывает не менее опасной.

– И все же, – Смирнова медленно опустилась на диван. – И все же мне кажется Юра все, все понял в конце жизни, осознал свои ошибки. И поэтому, возможно, не совершил никакого страшного открытия?

Она подняла на меня испуганное лицо.

– Он был ученый. И даже если понял все, он обязан был доказать, что подобное открытие пагубное. А для этого нужно само открытие. И, может, оно-таки существует в природе. Простите, если я вас не утешил. Впрочем, я сам еще толком ничего не знаю. Но постараюсь узнать… А теперь нужно решить, где нам спрятаться? Похоже, репортеры нас в покое не оставят. И если бы был включен телефон, он бы уже разорвался на части. Боюсь, что совсем скоро могут выломать дверь.

– И что же делать?

– Макс знает, где находится дача?

– Да нет, мы как-то об этом не говорили.