Всё хоккей Сазанович Елена
– Виталий, погодите, – она протянула мне ярко красный пакет.
– Что это? – нахмурился я.
– Это Юра вам передал. Он сам такие малосольные огурчики делает, пальчики оближите, честное слово! А еще… Еще тут водка, это тоже Юра делает, на березовом соке и листьях малины. Замечательное сочетание. Пожалуйста, возьмите. И еще котлеты… Помните? Это уже от меня. Спасибо вам за все…
За что? За то, что я убил ее мужа. И она теперь может наслаждаться любовью с этим мордоворотом? Ну и сюрпризы подкидывает жизнь. Мне было легче представить воскресшего Смирнова, нежели Золотого зуба в роли ее мужи.
Надежда Андреевна умоляюще смотрела на меня. Она была такой трогательной в этом спортивном костюме, и такой счастливой. И я не мог отказать.
– Спасибо.
– Вы меня осуждаете?
– Осуждаю? – я искренне удивился. И вдруг подумал, что давно уже разучился осуждать. – Нет, я просто не понимаю.
– Я и сама не понимаю. Но я счастлива. Разве этого мало, чтобы меня оправдать?
– Кому оправдать? Зачем? Не перед кем не нужно оправдываться, Надежда Андреевна. За счастье не оправдываются. Его всегда так не хватает. Нужно только благодарить за него.
Я прикоснулся губами к ее руке. Она взъерошила мои погустевшие волосы.
– Я никогда не забуду Юру. Вы ведь больше других понимаете, что забывать нельзя? Ничего нельзя забывать. И только память нам позволяет идти дальше. Я хочу идти, Виталий, я не хочу стоять на месте. И вы идите, обязательно, все время идите. И спотыкаясь, и падая, и ошибаясь, и хромая. Может в этом беспрерывном движении и есть жизнь. Разве в тот год мы с вами жили?
– Не думаю, – я отрицательно покачал головой.
– Я жила только памятью, вы – только раскаянием. Мы теперь отдохнули. Возможно, и я ошибаюсь. Но вновь нужно идти.
– Я пойду, Надежда Андреевна. Пойду, – я помахал ей рукой на прощанье и скрылся в лесу.
Я уже ничего не понимал в жизни. Но главное, не хотел понимать. Я хотел оперировать фактами. Разве счастье обязательно то, которое мы себе когда-то вообразили? Вряд ли. Оно может явиться к нам в любом виде. И, возможно, в самом неприглядном. Но если мы счастливы. Что еще имеет значение? А еще мне почему-то показалось, что Смирнов, если и видит их рядом, то не обижается, ну ни капельки. И почему я так подумал?
ЛЕХА ВЕТРЯКОВ И ДИАНА
О них я слышал постоянно. Их лица, мелькающие попеременно, появлялись то в глянцевых журналах, то перебегали из сериала в сериал.
Леха тогда же бросил хоккей. Но по другим причинам. И я подумал, как много в жизни значит женщина. Леха в принципе был неплохим парнем. Но стал парнем Дианы. И если у него были задатки к глупостям и к глупостям красивой жизни, то Диана (надо отдать ей должное) их профессионально и талантливо раскрыла. При чем все сразу.
И Леха из хоккея гармонично перешел в шоу-бизнес. Впрочем, я уже сомневался, не является ли сегодня шоу-бизнесом и спорт, и искусство, и даже наука.
Прав был Макс, чокнутый мир. Чокнутый мир, превратившийся в шоу-бизнес. И мне приходилось жить в этом мире, и смириться с ним, как и многим миллионам на всей нашей планете. И тоже стать чокнутым, чтобы не дожидаться очереди у психиатра. А очередь к психиатру все уменьшается и уменьшается. Опять же тысячу раз был прав Макс. Отклонение от нормы становится нормой, и психиатры в сегодняшнем виде уже не нужны.
Лехе и Диане они не нужны были точно. Они жили в шоу-бизнесе, в мире рекламы. И ужасно были счастливы, и удивительно подходили друг другу. И вид излучал гармонию, умиротворение и полную любовь к этому миру, когда они без конца мелькали в роликах про мебель и шампуни от перхоти, когда без конца обсуждали шмотки от парижских кутюрье, когда сладострастно вздыхали, глядя друг на друга, рекламируя любовь. Боже, как давно и любовь стала рекламой? Впрочем, я в этом им верил.
Они настолько подходили друг другу, что не верить им было невозможно. Горе от ума им не грозило. А счастье этого безумного мира они сумели понять. И принять. Они нужны были сегодняшней жизни, и она распахивала перед ними объятия. И я вдруг понял, как легко быть сегодня счастливым. Просто нужно ни о чем не думать. И просто принимать все, что есть. И даже чего может никогда и не быть.
МАСЛОВ
О Маслове я ничего не хотел знать. Скорее всего, боялся. Этот человек принимал муки совести на моих глазах. Медленно, осторожно, как принимают лекарство, которое может и не спасти, а совсем наоборот. Этого я и боялся. Я боялся, что опять приму на свой счет и его смерть. И я ничего не хотел знать о профессоре. Возможно, еще и потому не звонил Тоне, хотя прекрасно понял из пьяного монолога Макса, что Тони в его жизни нет. Впрочем, наверное, и не было.
Но судьба мне подарила встречу с ним. Нет, не с ним. С ним мы уже все сказали друг другу. Я просто узнал о нем, но мне почему-то казалось, что мы просто продолжили наш диалог.
Наша команда проходила медкомиссию. Медсестра, делающая вид, что она строгая и замужняя, измеряла мне давление. И рука непременно всегда ложилась так, что я видел обручальное кольцо. И только когда она выполнила свой профессиональный долг и удостоверилась, что с моим давлением все в порядке, мы улыбнулись друг другу.
– Здравствуйте, Зоя.
– Здрасьте, – она вновь вроде бы просто так, от неловкости сложила ручки под подбородок так, что кольцо не заметил бы даже слепой.
– Вы ушли с клиники?
– И не только я, – она продолжала глупо улыбаться.
Она по-прежнему как ребенок радовалась своему замужеству. И я решил ей сделать приятное.
– Вы вышли замуж? – я сочинил удивление.
– Ах да, это, – она покраснела и спрятала руку. – Странно, что вы заметили. Колечко такое маленькое, простенькое, незаметное, а все замечают почему-то. Почему люди такие любопытные.
– И впрямь, почему? – я улыбнулся еще шире. Мне всегда нравилась эта девушка. – Вот почему вы ушли из клиники, где столько платили, и вообще, вы сами говорили – престиж.
– А мне здесь очень даже нравится. И вообще все для меня уже не имеет значение, – и она вновь случайно правой рукой, прямо перед моим носом, стала ощупывать стетоскоп, словно проверяла его на прочность. Может она проверяла на прочность мое любопытство? Оно было прочно.
– А сами говорили, что Маслов вас так ценил.
– Конечно, ценил, я же настоящий профессионал, – она вздернула носик, и мы расхохотались. – Но даже профессионалы, такие, как я уходят, когда уходят гении. Не за ними, но просто уходят. Потому что разваливается все.
– Уходят? – мое сердце упало, и я похолодел. Интересно, если бы она теперь померила мне давление.
– А вы ничего не знали? Ничего себе! – она была очень довольна. Она обожала сообщать новости первой. Хотя это уже была не первая новость дня. – Он ушел.
– Вообще? – мое сердце напоминало мячик, и мне так хотелось его словить.
– Конечно! И это было неожиданностью для всех! Такой умница, гений, просто гений, взял, все бросил и ушел из клиники!
Я облегченно вздохнул. Просто ушел. Ведь необязательно чтобы люди уходили навсегда. Иногда они просто уходят.
– А вы что подумали? Ну, у вас и фантазия, честное слово! Измерить давление? Нет? А волокардин? Тоже нет? Тогда слушайте, – Тонечкины щечки еще больше разрумянились, и она даже забыла повертеть колечком перед моим носом. Я ей был уже не интересен. Ей было интересно мое отношение к новостям. – Так вот! Не помню когда это случилось, по-моему, буквально через месяц после того как мы встретились.
Время, когда мы разговаривали с профессором, подумал я.
– К нему пришла эта женщина. Ну, такая маленькая, хрупкая, кажется, дотронуться до нее – и рассыплется. Маленькие ручки, маленькое личико, маленькое платьице. Мне лично такие… Но дело вкуса… Но знаете, по секрету скажу, мне кажется он был влюблен в нее по уши. Он когда-то сделал операцию ее сыну. А тот взял и угодил в тюрьму.
– Сыну? – я был удивлен. Я уверен был, что это была статуэтка по имени Галя. – А сын что, взрослый?
– Еще какой! Чтобы совершать преступления. Не все ли равно: взрослые, старые, маленькие, большие, уродливые, красавчики, женщины или мужчины. Их называют одним словом – преступники.
– Ну да, – я был озадачен. Меня этот разговор начинал смущать. – Эту женщину звали Галей?
– Вот! И вы ее знаете! Еще бы! Она многим голову вскружила! И Маслову тоже. А сын – преступник. Маслов спас ему жизнь, а он, негодный мальчишка, чуть ли не отправил на тот свет другого!
Ну, конечно, эта миниатюра мне напомнила мою мать. Столько элегантности, мягкости и интеллигентной чопорности. И главное – такое изящное умение выглядеть гораздо моложе своих лет. Мне тоже понравилась Галя. И Маслова я понимал. Но и Зою понимал тоже. Вряд ли она достигнет такого совершенства. Но я искренне радовался, что она замужем.
– И что? Зоенька? Ради этого стоит бросать все, все, понимаете?
– Нет, не понимаю, – она искренне, как маленький розовощекий ребенок ответила. – Не понимаю. Но разве можно понять людей? А если гений… Их и не нужно даже пытаться понимать. Нужно просто их принимать. В общем, это нужно.
– Что нужно?
– Он бросил все, он сказал, что у него дрожат руки, когда он делает операции, что он уже не способен. Я конечно сомневаюсь. Он сказал, что у него дрожат ноги, но с этим можно справиться, хотя я тоже сомневаюсь. Еще он сказал, что у него дрожит голос. Но голос тут при чем? Но, может, я не понимаю. Он как-то сказал, даже если бы у него дрожал только голос, он бы бросил заниматься хирургией. Представляете, голос! Словно певец! Он сказал, что у хирурга ничего не должно дрожать. Хирург должен быть камень.
– Может, он прав?
– Откуда я знаю, в чем правы гении? Во всяком случае, он все бросил, клинику, нас. И ушел. Знаете куда?
– Нет.
– Вот видите, вы не поэт. Поэт бы догадался. Так нам Маслов на прощанье сказал. Догадываются лишь поэты. Что он имел виду? Ну, ладно. Он ушел работать врачом в тюрьму. Вот так. Он свою жизнь хочет провести за решеткой. Конечно, за решеткой другие. Но иногда мне кажется – не все ли равно кто? И разве мы можем увидеть кто? Если есть решетка? И с какой ты ее стороны? Разве это имеет значение. Но он так решил.
Пока мы разговаривали, нас долго не тревожили. Из тактичности. Встретились давние знакомые. Но время шло. И в кабинет буквально впихнули следующего игрока из команды. Он смущенно озирался и тупил глаза. И ни разу на нас не посмотрел. Он решил, как и все остальные, у нас очень серьезный разговор. Впрочем, он был прав. Серьезный разговор состоялся.
– Ну, иди, – я слегка пихнул его в спину. – Да, кстати, и не пялься на эту девушку, вижу, уже глазки горят (его глазки по-прежнему ни разу так и не были подняты выше пола.) Она замужем! Так что смотри!
И я пригрозил ему кулаком. Я хотел сделать Зое приятное.
Она оценила. Вновь покраснела. И тут же навязчиво и гордо вытащила правую руку вперед, словно пыталась прощупать пульс у нового пациента.
Я вышел из медпункта и посмотрел на дверь, огороженную решеткой, которая за мной захлопнулась. И вдруг подумал. И впрямь, что мы можем понять. По какую мы сторону. Их две. Всего две. Но если нас что-то разделяет, стена, решетка, стекло. Где мы? Там где те, кто думает, что он счастлив, или наоборот?
И СНОВА ТОНЯ
А потом был зимний вечер. Предновогодний вечер. Я решил отпраздновать его один. Как всегда. С недавних пор. И вышел на улицу. И поехал на метро.
Вышел я на незнакомой станции. И все время шел вперед. Я должен был идти, идти, идти. Я это чувствовал. Как сказала когда-то Надежда Андреевна – нужно идти. И тогда все получится. И даже если не получится, все равно будет ощущение, что получилось. И я шел. Медленно, вяло, иногда думая, что нужно вернуться, успеть до двенадцати в свою маленькую квартиру, в свое маленькое укрытие, чтобы встретить Новый год одному. Я так хотел его встретить один. Чтобы он получился. И еще я вспоминал Альку.
Я шел вперед и смотрел на небо. Туда, где должны были бы светиться звезды. Но их не было. В больших городах их не бывает. И они не падают в больших городах. Нет, они, бывают, и падают, просто их не видно.
Я смотрел на небо и воображал звезды. И эти картинки казались реальнее этого черного месива снега под ногами, этих горящих супермаркетов с безжизненными куклами в витринах, этих летящих наперерез машин. Мои звезды были реальнее. Я не видел, как они падают. Но они падали. И становилось легче.
Не все ли равно, как мы проживем жизнь. Если все равно, вот так, просто, в один миг, упадем. Так не все ли равно? И только воображаемые звезды могли не упасть. Я мог сделать с ними все, что угодно. Я мог поместить их в бокал, чтобы они горели вместо свечи, мог, растопить ими печь, мог молиться на них, а мог просто так раздавить их в ладони, растопить как снежинки, которые давно уже не падали. В своем воображении я мог бросить их так, чтобы они взорвали мир, этот мир чокнутых. Где живем мы. А мог ими сжечь память. Единственное, чем еще мы страдаем, и что не мешает нам до конца свихнуться.
Но я не хотел. Это мое воображение. И дальше падающих звезд оно не пошло. Потому что это реальность. Это единственная реальность, которую я мог вообразить.
И когда какая-то девушка, продавщица на углу, закричала: «Самые лучшие мандарины! Берите самые лучшие мандарины года!» я уже не удивился. Мир повторяем, и все повторяемо в нем. И Новый год, и мандарины, и девушка на углу перекрестка.
Я решил купить мандарины. Они одновременно напоминали лето, солнце, Новый год, его запах и его бессмысленное встречание, и бессмысленную веру в его чудо. И еще девушку на углу. Поэтому я решил их купить. Я уже не боялся.
Когда дошла моя очередь, бессмысленная очередь ненужной покупки мандарин, я поднял голову. И увидел Тоню. Она стояла промерзшая, счастливая, в огромных варежках, шапке ушанке и фуфайке. И, уже глядя мне прямо в лицо, кричала зазывным, неинтеллигентным голосом. Голосом, не способным выражать трагедии и печали нашего мира:
– Самые лучшие мандарины! Самые лучшие!
От смущения и неожиданности я тихо сказал:
– Один килограмм, – и мне так захотелось прибавить. – Для мамы.
– Пожалуйста, – она пожала плечами. – Кстати, хоккеист, ты где Новый год встречаешь?
– Как всегда.
Я не знал, что такое всегда. Я думал, что так будет по-прежнему.
– А я под елкой. Понял, усек, переварил?
– Тоня, я очень хочу встречать Новый год под елкой. Но я не знаю… Уже не знаю, зачем?
– Ты боишься, хоккеист! Ты все время боялся. Боялся мамы, правды, которую она скажет, и которая иногда была правдой, своей девушки, которая могла первой уйти, боялся своих голубей, которые иногда умирают, боялся просто людей, которые просто иногда могут наступить на ногу. И не больше! Ты думал, что ты – исключительный. Но осталась только правда. Не та правда, которую ты воображал. А которая есть.
Тоня посмотрела на звезды. И подмигнула им. Вернем, тому месту, где должны были висеть звезды, если ты не в мегаполисе. Но их по-прежнему не было. И не могло быть.
– Тоня, я уже ничего не боюсь. Кроме того, что ты мне скажешь и что можешь еще сказать?
Тоня расхохоталась. На морозе она выглядела милой, румяной, очень похожей на озорного мальчишку, девушкой. Напялившей перчатки и фуфайку не со своего плеча.
– Я только хочу, чтобы ты встретил Новый год со мной.
Неожиданно подбежала дворовая собака. И протянула пустой стакан Тоне. Она потрепала его по шерстке и благодарно взяла.
– Ты мой умница, – нежно сказала она ему. Искренне. И я позавидовал. Собака была очень страшной. Лохматой, со слипшейся шерстью, состоящей из всех цветов существующих на белом свете, с челюстью выдвинутой вперед, открывавшей редкие острые зубы.
– Откуда ты взяла этого урода? – я развел руками.
– Он погиб бы на улице. Таких не любят даже собаки. Загрызли бы.
– И как он умудрился выжить?
– Это все старик, один слепой разносчик газет. Мне рассказали, что когда он умер, собака сорок дней не отходила от могилы, приносила туда воду и еду, ну, какую еду, огрызки из помойки. Сама отощала. Я ее вот пытаюсь откормить, а еще… Еще хочу, чтобы она меня полюбила, как своего старика.
– Разве тебя можно не полюбить? – я осторожно прикоснулся к зардевшей на морозе щеке девушки. – Знаешь, выходи за меня замуж. Ты будешь мне достойной партией.
– Я не состою в партиях. Но что ты можешь мне предложить? И… будешь ли ты достоин?
– Вряд ли. У меня ничего нет. Однокомнатная квартира, счетов в банке нет, поездок заграницу не обещаю, работа в маленьком спортивном клубе, впрочем, как нет и дачи, и славы, и ничего другого.
– Ничего другого? – Тонечка рассмеялась. – А знаешь, ты мне подходишь. Представляешь, какая с тобой может быть увлекательная жизнь? Когда ничего, ничего нет, значит еще очень, очень много может захотеться, и очень много может ждать впереди.
– А если ничего не сбудется?
Тоня погладила собаку по лохматой шерсти, поцеловала в уродливую морду.
– Она тоже когда-то так думала. Но у каждого своя судьба. Откуда мы знаем, сколько красивых, умных, породистых собак умирают на помойке? Конечно, меньше, чем таких. Но ведь бывает всякое.
– Да, всякое бывает.
Неожиданно подбежала девушка и шутливо стала срывать с Тони шапку, рукавицы, фуфайку.
– Спасибо, дорогая. Но твоя миссия закончилась.
– А какая у нее была миссия? – я сурово сдвинул брови.
– Какая? – девушка рассмеялась. – У соседки одна миссия. Подменить. Не всякая согласиться на роль продавщицы мандаринов. Спасибо, Тонечка согласилась…
Когда мы вышли из этого мандаринового пространства, на снежной улице, в снежном городе, среди снеженных звезд я спросил:
– Тонька, а ты выйдешь за меня замуж?
Она оглянулась. Позади нас бежала собака. Уродливая, с вытянутой челюстью, собака, которую мог убить каждый. Но она на что-то надеялась.
Мы переглянулись. И позвали ее за собой…
ЭПИЛОГ
Я, наверное, останусь в истории. Как ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ НЕ ЗАБИЛ ПОСЛЕДНИЙ ГОЛ. Как человек, который не сумел стать великим. Как человек, который недолюбил, недострадал, недопонял свою жизнь.
Я, наверное, останусь в истории, как человек, который не смог усовершенствовать эту жизнь. Но который очень хотел это сделать.
Я, возможно, останусь в истории как человек, сделавший много гадостей и как хоккеист, убивший (пусть случайно) своего болельщика…
Есть тысяча вариантов – каким я останусь. Тысячи. Но нет ни одного, чем я хотел бы остаться.
И о нем я не скажу. Это вариант для тех, кто еще думает о нас с вами. Вариант для тех, кто еще робко, но совершенствует жизнь. Вариант для тех, кто стремится к жизни. А не наоборот.
Это вариант для тех, кто еще не хочет быть пациентами нашей жизни. Кто хочет быть нормальными…
Я написал роман. И мне самому смешно. Я написал фантастический роман. Не о смешном.
Я написал роман о человеке, который хотел осчастливить мир тем, что придумал аппарат, уничтожающий избранную память.
Я написал его на одном дыхании, на одном взрыве, на одной ноте.
Я написал роман, отдавая дань одному человеку.
И подписал его – Смирнов.
Но до сих пор думаю, правильно ли я сделал? Нужен ли этот роман? И нужна ли нам память?
Скорее всего, нет. Память – это главное зло, которое может привести человечество к добру. Но и в этом я не уверен. Потому что не уверен: что есть добро? И не уверен: есть ли оно вообще?
И при чем здесь память?
Я не уверен во многом… Но все-таки я уверен в памяти. Она нужна.
Наверное…
Читать бесплатно другие книги:
