И один в поле воин Дольд-Михайлик Юрий
– Вам холодно, Моника? – заботливо спросил Генрих.
– Да, немного, – машинально ответила девушка, хотя поздняя осень была на диво тёплая.
– В двух шагах отсюда гостиница, где я живу. Может, зайдём погреться и отдохнуть?
Моника протестующе покачала головой.
– О, что вы!
– Но ведь мы не раз оставались с вами наедине? И я, кажется, не давал ни малейшего повода бояться меня. Кстати, мне нужно быть в это время дома, я ожидаю очень важное для меня сообщение…
– Вы покончили с делами?
– Абсолютно со всеми! Остался двухминутный разговор по телефону о времени отправки поезда, и я совершенно свободен. Обещаю, скучать будете не больше двух минут…
– Но… – заколебалась Моника.
– Вы не хотите, чтобы кто-нибудь увидел вас в этой гостинице? – догадался Генрих.
– Да. Ведь меня тут никто не знает и могут подумать, что я одна из тех девушек… Ведь гостиница офицерская.
– Эта улица достаточно безлюдна. А если будут встречные – мы подождём.
Моника молча кивнула головой и ускорила шаг. Словно хотела поскорее избавиться от ожидавшей её неприятности.
Курт был в номере.
– Кто бы ни пришёл, меня нет! – на ходу приказал Генрих, пропуская Монику в свою комнату.
Теперь, как в первые минуты встречи, неудобно было молчать. И девушка начала рассказывать о своём путешествии, тщетно стараясь найти в нём хоть что-нибудь интересное, смущённая собственной беспомощностью. Да и Генрих был не менее взволнован, чем она. Помог завязать оживлённый разговор взрыв в ресторане «Савойя». Моника слушала рассказ, опустив ресницы. Она боялась, что Генрих прочитает в её глазах нечто большее, чем обычное любопытство. Но когда Генрих, между прочим, рассказал, что он чуть не погиб, девушка вздрогнула.
– Мне всё время холодно, – объяснила она.
– Я сейчас дам вам что-нибудь накинуть на плечи, предложил Генрих и хотел сбросить пиджак, но в этот момент в дверь комнаты, где был Курт, громко постучали. Генрих приложил палец к губам, показывая гостье, что надо молчать.
– Обер-лейтенант фон Гольдринг у себя? – послышался хриплый голос.
– Нет, куда-то вышел.
– А ты как тут очутился, Шмидт? Ведь тебя должны были отправить на Восточный фронт? – снова прохрипел тот же голос.
– Обер-лейтенант фон Гольдринг попросил оставить меня при штабе как его денщика, герр обер-лейтенант.
– Верно, не знал, что ты за птица! Но я ему расскажу… А теперь слушай, да, смотри, не спутай. Передай обер-лейтенанту, что поезд номер семьсот восемьдесят семь отправляется завтра в восемь часов вечера. Если он захочет ехать с нами, пусть предупредит, мы приготовим ему купе. Понял? Утром я ему позвоню, болван, а то ты обязательно всё перепутаешь.
– Так точно. Не перепутаю! Немедленно передам, как только обер-лейтенант придёт или позвонит.
Дверь комнаты, в которой происходил разговор, хлопнула.
– Так вы тоже собираетесь ехать этим поездом? – девушка хотела, но не могла скрыть волнение. Оно слышалось в её голосе, отражалось в глазах, сквозило во всей её напряжённой от ожидания фигурке.
«Милый ты мой конспиратор, как же ты ещё не опытна!» – чуть не сказал Генрих, но сдержал себя и небрежно бросил.
– Фельднер с двумя десятками солдат справится и сам. На шесть вагонов это даже многовато. А мы поедем на машине, так ведь? Как условились. Завтра погуляем по городу, а после обеда можно выехать.
– Нет, мне необходимо вернуться сегодня, я обещала маме, она очень плохо себя чувствует.
– А как кузина, вы же с ней почти не виделись?
– Я ей передала посылку от мамы, а разговаривать нам особенно не о чём. Она ведь только недавно уехала от нас.
– Тогда я предупрежу Фельднера, что выеду машиной, а вы пока собирайтесь. Куда за вами заехать?
– Ровно через два часа я буду ждать вас на углу тех трех улиц, где мы встретились сегодня. Вас это устраивает?
– Вполне. У меня даже хватит времени проводить вас к кузине.
– Нет, нет! Это лишнее! – заволновалась Моника. Она может увидеть в окно и бог знает что подумать!
Генрих с улыбкой взглянул на Монику. Девушка опустила глаза.
После ухода Моники Генрих предупредил Фельднера, что выезжает сегодня машиной, и дал ему последние указания, касающиеся охраны поезда. Оставалось немного времени, чтобы зайти к Лемке. Тот встретил его очень почтительно и приветливо. Но похвастаться, что напал хотя бы ни след организаторов покушения в «Савойя», не мог.
Генрих высказал сожаление, что должен уехать и это лишает его возможности помочь гестапо в поисках преступника.
Когда через два часа Генрих подъехал к условленному месту, шёл густой осенний дождь.
Моники ещё не было, и Генрих решил проехать немного дальше, чтобы не останавливать машину на углу – это могло привлечь внимание.
Проехав квартала два, он увидел знакомую фигурку, а рядом с нею женщину, высокую блондинку в плаще. Женщина прощалась с Моникой и пыталась насильно накинуть ей на плечи плащ. Генрих хотел остановить машину, но, вспомнив, что он в форме, – проехал дальше, сделал круг и снова вернулся на условленное место. Моника уже ждала его.
– Напрасно вы не согласились взять плащ. Он бы пригодился нам обоим.
– Разве… разве… – девушка сердито сверкнула глазами. – Вам никто не дал права подглядывать за мною!
– Это вышло случайно. Но я благословляю этот случай, он убедил меня, что это была действительно кузина, а не кузен, и к тому же красивая кузина.
– А вы и это успели заметить?
– У меня вообще зоркий глаз. Я замечаю многое такое, о чём вы даже не догадываетесь, милая моя учительница!
Вскоре машина уже мчалась по дороге на Сен-Реми. Дождь не стихал. Им обоим пришлось закутатся в плащ Генриха. Холодные капли проникали сквозь неплотно прикрытые окошки.
Из Бонвиля Генрих с Моникой выехали во второй половине дня, и теперь Курт гнал изо всех сил, чтобы засветло вернуться в Сен-Реми. Ночью по этим местам ездить было опасно.
Но пассажиры Курта не замечали ни быстрой езды, ни дождя. Они молча сидели, прижавшись друг к другу, им не нужно было ничего на свете, кроме этого ощущения близости и теплоты, пронизывающего их обоих. Хотелось так мчаться и мчаться вперёд, в вечность, где можно стать самим собою, где вместо игры, двусмысленных фраз, намёков можно откровенно и прямо сказать то единственное слово, готовое сорваться с губ, которое каждый боялся произнести:
– Люблю!
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Тайна Проклятой долины
Лютц, ошибался, утверждая, что в нескольких километрах от Сен-Реми находится подземный завод, изготовляющий мины и миномёты. Гауптман сказал то, о чём знал он, генерал Эверс и ещё несколько штабных офицеров. Даже руководитель службы СС Миллер был уверен, что небольшие строения, немного в стороне от дороги, ведущей к плато, есть не что иное, как вход в этот военный завод. И всем, знавшим «тайну», даже в голову не приходило, что они фактически охраняют пустое место, что все эти постройки сделаны в целях маскировки. Немецкое командование отлично позаботилось о том, чтобы засекретить настоящее место расположения такого исключительно важного объекта.
Да, подземный завод существовал. На нём действительно изготовляли оружие. Под землёй работали пленные из всех оккупированных Гитлером стран. Но всё происходило не вблизи Сен-Реми, а за двадцать пять километров от городка, в так называемой Проклятой долине.
Долину окрестили так пастухи. Но, назвав её Проклятой, они даже не предполагали, что название это так оправдается. Просто их злило, что долина совершенно неприступна и такие чудесные луга невозможно использовать под пастбище. Не слушая совета старших, молодые неопытные пастухи иногда подгоняли скот к самому краю отвесных скал, со всех сторон окружавших долину. Но все их попытки отыскать менее крутой спуск были тщетны.
У каждого, кто смотрел на долину сверху – а только так на неё и можно было смотреть, – создавалось впечатление, что чья-то гигантская рука колоссальным циркулем очертила круг, потом выстругала вокруг него отвесные скалы так, чтобы нога человека не ступила на роскошный зелёный ковёр, устлавший ровное дно этого огромного колодца. Туристы рассматривали это произведение природы, любовались пейзажами, но спуститься в долину не решались, ибо на выветренных ветрами и размытых дождевыми водами скалах ничего не росло – не было даже кустика, за который можно ухватиться рукой во время спуска.
Так и лежала Проклятая долина нетронутой до конца 1941 года.
К этому времени теория блицкрига, который должен был поставить Советскую Россию на колени перед победителем, была уже не так популярна. И хотя высшее командование гитлеровской армии ещё не отказывалось от этой теории, но после поражения под Москвой многим стало ясно, что война может принять затяжной характер и к новому наступлению надо тщательно подготовиться. Конечно, не последнюю роль в этой подготовке должно сыграть снаряжение армии, особенно те «сюрпризы», которые готовились на военных заводах и, по расчётам гитлеровцев, должны были деморализовать тылы вражеских армий.
Но налёты советской и союзной авиации всё усиливались. Нужно было укрыть важнейшие военные предприятия от бомбардировок.
Вот почему именно после разгрома под Москвой в юго-восточной Франции и в северной Италии появились многочисленные группы специалистов в военной форме, подыскивающих удобные места для строительства военных заводов под землёй.
Одна из таких групп и наткнулась на Проклятую долину.
С января 1942 года в Сен-Реми не смолкал грохот машин. Они мчались через городок целыми вереницами, большие, всегда тщательно замаскированные, на короткое время задерживались возле строений, которые Лютц считал подземным заводом, и снова двигались куда-то к югу, свернув на вновь проложенную трассу. Куда она вела – никто не знал. По ней запрещено было ездить даже военным машинам. Напрасно маки старались разгадать тайну дороги – подступы к ней накрепко закрывали дзоты, расположенные вдоль полотна.
Уже к концу марта огромные туннели прорезали толщу гор на запад и на восток от Проклятой долины, а летом в самом котловане глубоко под землёй заработали первые цехи будущего завода.
Да, теперь долина оправдывала своё название. Её без колебаний можно было назвать проклятой.
Поль Шенье, или, правильнее сказать, тот, кто скрывался под этим именем, никогда не видел Проклятой долины. Он только слышал это название от своей жены, уроженки маленькой деревушки вблизи Сен-Реми. Да и запомнил его лишь потому, что в тот день они поссорились с Луизой: он пошутил над привычкой жителей юга называть всё громкими именами, а молодая женщина обиделась. Это была их первая ссора. В тот вечер они дали друг другу клятву никогда больше не ссориться и, конечно, не раз нарушали своё слово. Но никогда никому из них даже не приходило в голову, что именно эта Проклятая долина, приведшая к первой ссоре, сыграет такую фатальную роль в их жизни.
Пленный № 2948 закусил губу, чтобы не застонать громко, на всю казарму. Это давнее воспоминание, осветив темноту, растаяло, словно далёкое марево, как ни старался Поль удержать его. Да и было ли всё это в действительности?
С того момента как Поля Шенье впервые ввели в подземелье, он утратил чувство реального. Всё дальнейшее, что с ним произошло, больше походило на бред.
Разве можно поверить, что в мирной долине существует подземный завод с несколькими тысячами рабочих, которые никогда не видят и никогда уже не увидят солнечного света!? А взять этот сегодняшний разговор со старым генералом! Кто может даже предположить что-либо подобное?
На миг Поль Шенье закрывает глаза и снова открывает. Нет, он существует, не спит, значит, реально и то, что говорил генерал. Надо восстановить в памяти всё.
…Вот его ввели в кабинет. Он тоже находится здесь, в подземелье, окон нет. Солдат впустил его и ушёл. Большая просторная комната. Письменный стол и рядом второй, канцелярский, заваленный чертежами. На письменном коробка сигар. О, как хотелось подбежать к столу, схватить сигару и закурить. Ведь он ни разу не курил с тех пор, как попал в этот ад… А сколько он уже здесь? Месяц, два? Поль этого не знает. Он, как и его товарищи по камере, потерял счёт дням и неделям. Тут даже говорят так: это произошло в прошлой или позапрошлой смене, дней никто не знает.
Поль отворачивается от стола, чтобы не видеть сигар. И тут его взгляд натыкается на два острых буравчика. Два глаза, круглых, совсем без ресниц, впились в него и глядят, не моргая. Лишь глаза кажутся живыми на этом старом, сморщенном, как высохший лист, лице.
– Почему вы остановились посреди комнаты? – спросил старик с генеральскими погонами на плечах, незаметно вынырнув из какой-то ниши.
– Я боялся подойти к столу. Там лежат какие-то чертежи. Они могут быть секретными…
Глухой, похожий на смех, клёкот прозвучал где-то рядом. Не понимая, откуда доносятся эти звуки, Поль оглянулся, но в комнате никого больше не было. И только теперь он понял, что это смеялся генерал. Но смеялся как-то странно. Его старческие, увядшие губы были неподвижны, ни один мускул лица не шевельнулся, глаза не изменили выражения. И лишь огромный, болезненно огромный живот дрожал так, что, казалось, вот-вот от мундира отскочат все пуговицы, и чуть вздрагивали широкие ноздри испещрённого красными прожилками носа.
– А какой будет для нас вред, а для вас польза, если вы узнаете о тайнах нашего завода? Передадите своим друзьям? Продадите другому государству?
Поль молчал, да, собственно говоря, от него и не ждали ответа.
– Вы можете знать всё о наше заводе. Понимаете, всё! Возможно, вам интересно узнать, где он расположен? Пожалуйста! Среди гор юго-западной Франции, под так называемой Проклятой долиной…
Поль стиснул зубы, чтобы не вскрикнуть.
– Может, вас интересует, что мы изготовляем? – задыхался от хохота генерал, и живот его дрожал ещё пуще. И на это могу ответить. Оптические приспособления для автоматического бомбометания… Ну, а теперь вы, конечно, спросите, почему я с вами так откровенен?
Глаза генерала зловеще блеснули, и все морщинки на лице задрожали, задвигались.
– Я спрошу вас лишь об одном, мсье генерал, на каком основании вы держите меня здесь, я не пленный и не преступник, у меня контракт с авиазаводом, французским авиазаводом, где я работал вольнонаёмным. Ночью ко мне приехали какие-то неизвестные люди и от имени дирекции завода предложили немедленно ехать с ними для какой-то срочной консультации. За городом меня силой втолкнули в закрытую машину и отвезли неизвестно куда. Я протестую против таких действий, мсье генерал, это неслыханное нарушение самых элементарных законов и прав человека.
– Хватит! – внезапно оборвав смех, стукнул генерал по столу. – Законы, права человека… Это вы оставьте для митингов. Мы взрослые и можем обойтись без этой демагогии. Единственное, непререкаемое право, которое существует на земле, – это право силы. А сила – в этом вы уже убедились – у нас. Вы талантливый авиаконструктор, и вы нам нужны. Из этого исходят наши права, а ваши обязанности. Понятно?
– Не совсем. В вашем моральном кодексе есть один существенный недостаток, как бы сказать, просчёт. Вы можете прибегнуть к насилию физическому. И уже прибегли к нему. Но что касается насилия над моим, как вы говорите, талантом…
– О, неужели вы нас считаете столь наивными? Не просчёт, а именно самый точный расчёт руководил нами, когда мы прибегли к таким крайним мерам. Поставить человека в самые тяжёлые условия, убить в нём малейшую надежду на спасение – надеюсь, вы уже ознакомились с нашими порядками и имели возможность повидать крематорий, – а потом дать ему единственный маленький шанс на спасение.
Генерал с наслаждением садиста растягивал последнюю фразу, стараясь прочитать на лице собеседника, какое она произвела на него впечатление. Но Поль напряг все силы, чтобы не выдать ни своего отчаяния, ни своего бешенства.
– Какой же это шанс? – спросил он ровным голосом, таким ровным, что даже сам удивился своему спокойствию.
– Ха-ха-ха! Хотите, чтобы я так сразу и раскрыл свои карты? А почему бы мне их не открыть. Ведь обо всём, что вы успели увидеть на нашем заводе, увидите в дальнейшем, и о том, что я скажу вам, вы не сможете рассказать никому, разве лишь господу богу на том свете! Ведь вы уже не Поль Шенье, вы номер две тысячи девятьсот сорок восемь, а отсюда даже мёртвые не попадают на поверхность.
– Итак, этот единственный шанс, о котором вы говорите, фактически равен нулю?
– Для всех, только не для вас и ещё нескольких таких, как вы. Если, конечно, вы умеете логично мыслить… Кстати, вы можете сесть и взять сигару. Хорошая сигара способствует логическому мышлению.
Генерал пододвинул коробку с сигарами ближе к Полю и сам поднёс ему зажигалку. Прикурив, Шенье жадно затянулся, и вдруг всё вокруг закружилось.
– Долго не курили? – донёсся до него скрипучий голос. – О, это ничего! Сейчас пройдёт! – генерал говорил таким тоном, словно он и Шенье – давние знакомые, которые, встретились для обычного разговора.
Поль затянулся ещё раз, и в голове у него прояснилось. «Не выдать своего волнения, держать себя в руках, выслушать всё, что скажет эта старая гадина… Я им для чего-то нужен, и это надо использовать. Главное выиграть время и искать, искать, искать выхода!» – повторял про себя Поль Шенье.
– Вы могли бы получать сигары, – словно между прочим бросил генерал.
– Я вызван для того, чтобы услышать эту приятную новость? – насмешливо спросил Поль.
– Отчасти и для этого, мы можем кое в чём облегчить ваш режим. Если увидим, что вы человек разумный.
– Допустим, что я человек разумный…
– Тогда вы будете думать так: победа Германии – это единственное для меня спасение при условии, что я буду способствовать этой победе, ибо в случае поражения завод взлетит на воздух, а вместе с ним и я…
– А может быть, обойдёмся без психологических экскурсов, генерал, и вы прямо скажете, чего вы от меня хотите?
– Ладно, поговорим откровенно. Вы, вижу, человек дела. Так вот: нас не удовлетворяют прицельные приборы на наших бомбардировщиках. Мы собрали здесь несколько первоклассных инженеров. Нас не интересует их национальность, политические убеждения и всякие иные мелочи, которые так много значат на поверхности. От них, как и от вас, мы требуем одного: помочь нам решить некоторые технические трудности, вставшие перед нами в процессе работы над усовершенствованием приборов. Все необходимые чертежи, технические расчёты вы получите завтра у главного инженера. В вашем распоряжении библиотека, помощники, вы будете иметь свободный доступ во все цеха. Через месяц вы обязаны представить мне ваши предложения. Мы просмотрим, и если увидим, что вы стоите на правильном пути, наши условия приобретают силу, мы гарантируем вам жизнь и выход на поверхность, после того как завод будет рассекречен, то есть после победы. В этом и заключается тот единственный шанс, о котором я говорил…
…Поль Шенье осторожно повернулся на узеньких нарах, стараясь не задеть соседа. Но Стах Лещинский не спал.
– Ну, и что ты решил? – спросил он шёпотом, вплотную приблизив губы к уху Поля.
– Я уже тебе сказал – разорвать в клочки чертежи и бросить их прямо в рожу главному инженеру.
– Глупости! – откликнулся Стах. – Ты обязан взять бумаги, которые тебе дадут. Наизусть выучить все технические расчёты и вообще всё то, что касается этих приборов.
– Чтобы рассказать об этом господу богу, как говорил генерал?
– Чтобы передать их на поверхность, если нам удастся тебя спасти.
– Мы все тешим себя несбыточными надеждами. После беседы с генералом я убедился в этом окончательно. Если б был хоть малейший шанс на побег, мне бы не доверили секретных чертежей.
– Но детали упаковывают и укладывают на транспортёр. Не может быть, чтобы их оставляли здесь, под землёй. Очевидно, ящики отправляют по железной дороге куда-то в другое место. Месяц, который тебе дан, надо использовать на то, чтобы найти способ, как с наименьшим риском для жизни… В упаковочном работают двое наших, Андре Сюзен и Вацлав Вашек. Я сегодня с ними посоветуюсь.
– Мы можем завалить всю подпольную организацию.
– Мы создали её, чтобы бороться. А борьба – риск. Наше задание – свести его до минимума. Но это уже дело комитета, а не твоё.
– Но почему именно я, один среди всех, получаю этот шанс на спасение? Ты, Жюль, Андре можете сделать значительно больше для дела. У вас широкие связи, стаж подпольной работы, а я рядовой член движения Сопротивления.
– В данном случае для дела больше всех может сделать Поль Шенье. Ты инженер, а наша главная задача передать кому следует секрет нового вооружения. И от имени комитета я приказываю тебе: сделай вид, что ты двумя руками ухватился за соломинку, протянутую тебе генералом…
– Если ты приказываешь мне как председатель комитета…
– Подожди! Вначале проверь себя, хватит ли у тебя мужества пойти на такой риск? Взвесь. Мы не знаем, да и никогда не узнаем, куда попадают ящики с деталями. Возможно, их ещё раз проверяют перед погрузкой в вагоны. Не забывай и того, что твоё временное, как мы надеемся, убежище может стать для тебя могилой. Ведь мы не имеем даже представления о том, как транспортируются эти ящики, а как ты сможешь выбраться из них? Ты готов пойти на это?
– Я готов выполнить любое задание подпольного комитета.
– Тогда завтра же разрабатываем план и начинаем готовиться к его осуществлению. Ты будешь в стороне от всего, чтобы не вызывать подозрений. Твоё дело – запомнить всё, что может пригодиться нашим друзьям на поверхности… А теперь – спи! Всем нам нужно иметь ясную голову.
Стах отодвинулся от соседа по нарам и тотчас же заснул.
Поль Шенье ещё долго лежал с открытыми глазами. Бетонный потолок низко навис над нарами. И Полю казалось, что над ним действительно нависла гробовая доска. Неужели единственный способ попасть отсюда на поверхность – это дать запаковать себя в ящик? Да и тогда останется ли у него хоть малейший шанс увидеть дневной свет и рассказать людям о тайнах Проклятой долины? Очень мизерный, один против девяноста девяти, а то и меньше! А где гарантия, что он не задохнётся до того, как попадёт на свободу! Ведь ящик, в который его положат, может очутиться в самом низу, под всем грузом. И тогда… – Поль вздрогнул, рванул ворот рубашки, словно ему уже сейчас не хватало воздуха. Разве он боится? Конечно, боится! Бояться – это не значит быть трусом. Поль по собственной воле, в полном сознании согласился на то, чтобы его живым положили в тёмный гроб. Но он выйдет отсюда! И выполнит то, что ему поручат.
Приподнявшись, Поль опёрся на локоть и оглядел казарму. Где-то в конце прохода, между рядами двухэтажных нар, тускло поблёскивала маленькая электрическая лампочка. Она выхватывала из темноты крайние от двери нары и скрюченные фигуры на них. Пленный № 1101! Его вечером начала трясти лихорадка, к утру он, верно, не поднимется, тогда у него остаётся единственный путь! Нет, прочь отсюда! И не для того, чтобы спасти себя. Он обязан вышибить из рук врага это страшное оружие. Если есть хоть малейший шанс достичь этого – Поль обязан им воспользоваться.
Засыпая, он снова на миг увидел перед собой лицо Луизы. Она, верно, уехала из Парижа и живёт у матери, всего в нескольких километрах от него. Если бы она знала, как они близко друг от друга и как бесконечно далеко! Вот уже скоро три года, как они не виделись. Перед оккупацией Парижа коммунисту Андре Ренару было предложено переменить фамилию и поступить на авиазавод, конфискованный гитлеровцами. Андре Ренар – Поль Шенье не мог даже письма написать жене. А позже его схватили и отправили сюда.
Тяжёлые дни генерала Эверса
С тех пор как битва на берегах Волги стала занимать центральное место в сводках немецкого командования, генерал Эверс потерял покой. Правда, он, как всегда, старательно побритый, стройный и подтянутый, ровно в десять утра появлялся у себя в штабе, а ровно в час на обеде в казино. Иногда он даже шутил по адресу кого-либо из офицеров, но за этим раз навсегда установленным порядком скрывался уже другой человек, обеспокоенный и вконец растерявшийся. Возможно, только Лютц, чаще всех соприкасавшийся с генералом, замечал эту перемену. Теперь Эверс целые часы проводил, склонившись над картой Сталинградского фронта, отмечая на ней малейшие изменения.
Генерал Эверс был в немилости у гитлеровского командования. Причиной тому послужила довольно пространная статья, напечатанная им в одном из журналов ещё в 1938 году. Анализируя тактику и дипломатию кайзеровского периода, Эверс доказывал, что ошибочное убеждение, будто Германия может воевать на двух фронтах – западном и восточном, – погубило кайзеровскую Германию. Он напоминал о Бисмарке, который всегда боялся борьбы на два фронта и проводил политику умиротворения России.
Выступление это было более чем несвоевременным. В самых засекреченных отделах гитлеровского штаба тогда лихорадочно разрабатывались планы новой войны: Риббентроп ездил из страны в страну, угрозами и обещаниями, укрепляя союз государств Центральной Европы. А в это время какой-то малоизвестный генерал предостерегал от войны на два фронта.
Это выступление могло бы трагически закончиться для Эверса, если бы о нём не позаботились его друзья. Чтобы автор компрометирующей статьи не мозолил никому глаза в штабе, его спешно отправили подальше от Берлина и назначили командиром полка, расквартированного далеко от столицы. После этого генерал больше не выступал в печати, Когда началась война с Россией, он в личном разговоре с генералом Браухичем, который был назначен командующим Восточным фронтом, сослался на знаменитое высказывание Фридриха II о том, что русского солдата «недостаточно убить, его надо ещё повалить, чтобы он упал». Этого было достаточно, чтобы обречь генерала на пребывание в тыловых частях, – его перевели на юг Франции, назначив командиром дивизии, и с тех пор совсем забыли: обходили и в наградах.
Эверса нельзя было упрекнуть в симпатиях к России. Он ненавидел русских и не скрывал этого. Но эта ненависть не ослепляла его настолько, чтобы лишить разума. И генерал в разговорах с друзьями продолжал отстаивать свою мысль о том, что война с Россией опасна для Германии. Эверс ставил под сомнение правильность немецких данных генерального штаба о военном потенциале России, не верил сведениям о её промышленности и населении. Даже более, он был искренне уверен, что единоборство немецкой армии с советской в случае затяжной войны приведёт к гибели Германии, поскольку количественное преимущество было на стороне её противника.
Свои взгляды Эверс в последнее время поверял только ближайшим друзьям. Но даже им не говорил генерал того, что начало битвы за Сталинград он считает самой большой ошибкой гитлеровского командования: русские получили возможность перемалывать в этой гигантской мясорубке самые отборные части гитлеровской армии; даже если Россия поступится Сталинградом, немецкие дивизии всё равно будут обескровлены и не смогут прорваться к Москве. Эверс всеми помыслами желал Паулюсу победы. Он с радостью передвигал свои значки на двухкилометровке, когда слышал сообщения о малейшем продвижении гитлеровских частей на любом участке Сталинградского фронта. А где-то в глубине души жила и ширилась тревога за судьбу всей войны.
Когда в сообщениях впервые были упомянуты слова «наступление русских», Эверс чуть не заболел. Правда, кроме этих ничего не значащих слов, в сводках не было ничего тревожного, но генерал, как всякий военный человек, хорошо знакомый с положением на фронтах, умел читать между строк.
24 ноября 1942 года Эверс не спал всю ночь. Печень не болела, не было никаких других причин для бессонницы, но… не спалось.
«Старею!» – с грустью решил генерал, и, взглянув на часы, повернулся, включил приёмник: в это время передавали утреннюю сводку.
Первая же фраза, долетевшая до слуха генерала, выбросила его из кровати, словно пружина: советские войска окружили 6-ю армию и 4-ю танковую армию под Сталинградом… Эверс начал поспешно одеваться. Наполовину оделся, но снова устало опустился на кровать. Куда он собирается бежать? Что он может сделать, чем помочь? Да, это начало конца, которого он так смертельно боялся, против которого предостерегал. Как бы ему хотелось сейчас на самом авторитетном военном совете проанализировать положение, создавшееся на Восточном фронте, и дальнейшие перспективы ведения войны! О, он бы доказал всю пагубность стратегии и тактики Гитлера! Но что он может сделать сейчас? Ничего! Молчать. Не проронить ни одного неосторожного слова, ничем не выдать мыслей, снующих сейчас в голове: ведь страшно не только сказать, но даже подумать, что для успешного завершения войны необходимо уничтожить Адольфа Гитлера. Да, да, себе он может в этом признаться – ликвидировать фюрера.
Надо немедленно, какой угодно ценой, заключить сепаратный договор с Америкой, Англией и Францией, развязать руки на Западе и все силы бросить на Восток. О примирении с Советским Союзом нечего и думать. Итак, выход из создавшегося положения нужно искать только на Западе. Это пока единственный путь. Единственная надежда на спасение.
Выходит, надо действовать, и немедленно? Но с чего начать? Кто отважится на такой величайший риск, как государственный переворот, даже во имя спасения Германии?
Эверс мысленно перебирал имена всех своих друзей и единомышленников. Они есть даже в среде высшего командования. А теперь их, верно, ещё больше. Надо встретиться, поговорить, посоветоваться. Действовать надо немедленно, иначе будет поздно. Генерал поднялся и пошёл в кабинет. В доме все ещё спали. Рассвело, ничто не нарушало утренней тишины, кроме тяжёлых солдатских шагов по асфальтированной дорожке вокруг виллы. Шаги были чёткие, размеренные. Так могут шагать лишь уверенные в себе и в будущем люди. И вдруг генерал представил, что этим, обутым в тяжёлые кованые сапоги солдатам со всех ног приходится бежать по степям, удирая от русских. Эверс представил себе тысячи, десятки тысяч обутых в тяжёлые кованые сапоги солдатских ног. Они бегут во весь дух, топают, вязнут в снегу и снова бегут изо всех сил…
Генерал опустил шторы, чтобы заглушить шаги за окном. Но всё равно они, словно размеренные удары, били и били по напряжённым нервам.
Нет, он не имеет права на бездеятельность! Надо действовать, действовать во что бы то ни стало! В дальнейшем ничто не заставит его безмолвно подчиняться высшему командованию, слишком ослеплённому, чтобы увидеть бездну, к которой ведёт страну Гитлер.
Но надо действовать спокойно и разумно. Единомышленников подыскивать осторожно. Никакой поспешности, а тем более чрезмерной доверчивости к малознакомым людям. Иначе можно в самом начале погубить всё дело.
Ещё долго сидел генерал у письменного стола, обдумывая план. Из глубокой задумчивости его вывел лёгкий стук в дверь.
– Доброе утро! Прикажете подавать завтрак? – спросила горничная.
– Да, – коротко бросил Эверс и, раскрыв бювар, начал писать рапорт командиру корпуса.
Ссылаясь на личные дела, генерал просил предоставить ему двухнедельный отпуск для поездки в Берлин.
Генрих обычно приходил в штаб за несколько минут до десяти, чтобы успеть поговорить с Лютцем до прихода Эверса. К этому времени адъютант генерала уже знал все штабные новости и охотно рассказывал о них Генриху, к которому испытывал всё большую симпатию. Но в это утро Лютц был неразговорчив.
– Герр гауптман, кажется, меланхолически настроен? – спросил Генрих после нескольких неудачных попыток завязать беседу.
– А разве на ваше настроение не действуют никакие события? – Лютц протянул Гольдрингу последнее сообщение со Сталинградского фронта.
Прочитав первые строчки, Генрих тихонько свистнул. Он низко склонился к сводке, чтобы скрыть от собеседника выражение лица.
– Разве вы не слышали утреннего сообщения?
– Я сплю как убитый. И утром радио никогда не включаю.
– Теперь придётся слушать и утром, и вечером…
Они замолчали. Каждый думал о своём и по-своему переживал полученные сообщения.
– Как вы думаете, Карл, что всё это значит? – первым нарушил молчание Генрих.
– Я небольшой стратег, но кое-какие выводы напрашиваются сами собой. Неутешительные выводы. Но никакая пропаганда не убедит меня, что всё идёт хорошо. Вы помните, как в прошлом году наши газеты объясняли отступление под Москвой? Они твердили тогда, что нашим войскам необходимо перейти на зимние квартиры. И кое-кто этому поверил. А меня злит эта политика, скрывающая правду. Ну, а чем теперь объяснит наша пропаганда окружение армии Паулюса? Тем, что мы решили войти в кольцо советских войск, чтобы спрятаться за их спинами от приволжских ветров? Эх, Генрих!
Лютц не успел закончить – кто-то сильно рванул ручку двери, и на пороге появился Миллер.
– Генерал у себя? – спросил он, не поздоровавшись.
– Вот-вот должен прийти.
Майор заходил по комнате, нервно потирая руки и всё время поглядывая на дверь. Вид у него был такой встревоженный, что ни Лютц, ни Генрих не решались спросить, что произошло.
Тотчас же по приходе Эверса Миллер заперся с ним в кабинете, но не прошло и минуты, как генерал вызвал обоих офицеров.
– Герр майор сообщил мне очень неприятную новость: сегодня ночью на дороге от Шамбери до Сен-Реми маки пустили под откос поезд, который вёз оружие для нашей дивизии. Обер-лейтенант Фельднер тяжело ранен, охрана частью перебита, частью разбежалась.
– А оружие, оружие? – почти одновременно вырвалось у Генриха и Лютца.
– Маки успели захватить лишь часть его. Приблизительно треть. К счастью, подоспели на помощь поезда с новой охраной…
Появление офицера-шифровальщика помешало генералу кончить фразу.
– Ну, что там у вас? – спросил он нетерпеливо, беря и руки расшифрованный рапорт. Прочитав, с досадой отпросил бумажку. – О, этот мне Фауль!
– Что случилось, герр генерал? – Миллер не решился без разрешения Эверса взять отброшенный рапорт.
– Маки сегодня ночью совершили нападение на наш семнадцатый штуцпункт, охранявший вход в туннель. Есть убитые и раненые…
– Слишком много для одного дня! – простонал Миллер.
– Вы считаете, что это случайное совпадение? – в голосе генерала слышались нотки горькой иронии. – Сопоставьте события, как я вам говорил! Разве не ясно, что каждую победу советских войск на Восточном фронте мы немедленно чувствуем на своей шкуре тут, в глубоком тылу? Я совершенно уверен, что нападение на поезд и штуцпункт маки учинили именно потому, что узнали из наших сводок об окружении под Сталинградом.
– Похоже на правду, – согласился Миллер.
– Герр Миллер, пожалуйста, задержитесь у меня. Мы с вами посоветуемся о кое-каких мерах. Герр гауптман, вызовите немедленно начальника штаба! А вам, обер-лейтенант Гольдринг, тоже срочное задание: поехать в Понтею, где расположен наш семнадцатый штуцпункт, детально ознакомиться со всеми подробностями нападения маки, проинспектировать лейтенанта Фауля и сегодня ровно в девятнадцать часов доложить мне.
– Будет выполнено, герр генерал! – Генрих поспешно вышел из кабинета генерала, но в комнате Лютца чуть задержался.
– Карл, – обратился он к приятелю. – Помоги мне с транспортом. Мой денщик после поездки в Бонвиль поставил машину на профилактику, что-то там разобрал… Нельзя ли воспользоваться штабной?
– Тебе известно настроение генерала, каждую минуту он может куда-нибудь поехать. Возьми мотоцикл.
– Это даже лучше! Курт останется дома и к вечеру закончит ремонт.
– Не знаю, лучше ли? Вдвоём всё-таки безопаснее! Маки действительно подняли голову.
Но Генрих был уже за дверью и не слышал этих предостережений. Он спешил, радуясь, что удалось выехать из городка одному – наконец он побудет наедине со своими мыслями, спокойно обдумает всё, происшедшее сегодня. Столько хороших новостей за одно утро!
Да и день выдался чудесный! Мотоцикл с бешеной скоростью мчался по асфальтированному шоссе. После недавно прошедшего дождя чисто вымытый асфальт поблёскивал, а воздух, ароматный и прозрачный, вливался в грудь, как радость, переполнявшая сердце Генриха. Вот так бы ехать и ехать без остановок, без отдыха, но не на юг, а на восток, где сейчас решается судьба войны, где сжимаются в эту минуту в радостном предчувствии победы миллионы сердец в унисон с его сердцем. Какое бесконечное счастье всюду, где бы то ни было, чувствовать связь с Родиной, знать, что на неё обращены взгляды всего человечества. «Каждую победу советских войск мы немедленно чувствуем на собственной шкуре, тут, в глубоком тылу», так, кажется, сказал генерал. О, ещё не такое почувствуете! А маки всё-таки сумели пустить поезд под откос. Правда, им удалось захватить лишь часть оружия. Жаль, что не всё.
Интересно, с какой целью совершён этот набег на штуцпункт? Генерал говорил о каком-то туннеле. Каждый туннель должен куда-то вести… Обычно туннели не охраняются так строго, как этот… Итак… Да, есть особые причины для того, чтобы именно тут организовать штуцпункт! И, возможно, вход в военный завод, к которому прикованы в последнее время все его мысли…
Нет, не надо спешить с выводами. Так можно пойти по ложному следу, а это значит потерять время. Пока что совершенно ясно лишь одно: завод, о котором говорил ему Лютц, безусловно не тот, который он, Генрих, ищет. Ещё один ложный след, по которому он чуть не пошёл! Его, как и Лютца, как и многих дугих, сбили с толку закрытые машины, всегда останавливающиеся возле небольших строений, вблизи дороги на плато. Но Генрих заметил, что машины никогда не стояли здесь долго и никогда не возвращались обратно, а всегда ехали куда-то на юг. Сопоставление ряда фактов тоже наводило на мысль, что подземный завод расположен не здесь, а где-то в другом месте. Все в штабе твердят, что новые миномёты и мины, проходящие испытания на плато, изготовлены на подземном заводе. Почему же тогда их выгружали из вагонов, прибывших с севера? Очень сложно разузнать всё это, но времени терять нельзя. Обозлённый неудачами под Сталинградом, враг может пойти на что угодно, только бы отомстить, сорвать зло даже на мирном населении.
Через час Генрих прибыл на штуцпункт, расположенный километрах в двух от небольшого посёлка Понтей. От посёлка к штуцпункту вела дорога, вымощенная огромными бетонными плитами. Но ею, очевидно, пользовались мало, на стыках между плитами росла уже увядшая трава. Травою поросли и два кювета. У самого штуцпункта дорога проходила через мост, переброшенный над глубокой пропастью. Длинный каменный дом служил казармой солдатам. Здесь же жил начальник пункта, лейтенант Фауль, немолодой уже человек, с одутловатым лицом и вялыми движениями.
Отрекомендовавшись, Генрих приказал начальнику пункта подробно рассказать о сегодняшнем нападении маки.
Фауль рассказывал путано, даже небрежно, с видом человека, только что вышедшего из боя, который хвастается перед штабным офицером, не нюхавшим пороха. Это начинало раздражать Генриха.
– Укажите на месте боя, как всё произошло.
– Мы охраняем туннель, – Фауль указал на огромное отверстие в поросшей деревьями горе, – и мост. Вокруг туннеля и казармы полукругом расположены небольшие дзоты. Такие же дзоты есть у въезда на мост и у выезда с него.
– Партизаны спустились с гор, – продолжал Фауль, а вся наша оборона, как видите, построена на том, что противника мы ждём со стороны селения… Маки атаковали нас в третьем часу ночи. Пока солдаты бежали к дзотам, их обстреливали из пулемётов и автоматов. Бой продолжался полчаса, а может быть, и меньше. Наши потери – трое убитых, семеро раненых, двое из них тяжело. Кроме этого, погибли ещё два солдата СС.
– А как они очутились здесь?
– Войска СС охраняют выход из туннеля.
«Значит, выход из туннеля охраняется особенно тщательно!» – отметил про себя Генрих.
В сопровождении Фауля Гольдринг взошёл на мост.
– Прикажите часовому поднять тревогу.
Фауль вытащил пистолет и трижды выстрелил в воздух.
– Герр лейтенант, в данном случае маки налетели с севера. Ваше решение?
– Я поступил бы так…
– Не философствуйте, а действуйте! – сердито оборвал его Генрих, указывая на солдат, выбежавших из казармы.
Те не знали, что им делать, и сбились в кучу на насыпи возле моста.
– Герр лейтенант, если б я был диверсантом и имел при себе двух автоматчиков, то перебил бы всех ваших солдат вместе с вами и совершенно спокойно взорвал мост.
Фауль растерянно взглянул на Гольдринга и приказал солдатам занять оборону в северном направлении. Солдаты быстро залегли. Генрих подошёл к одному из них.
– Что вы видите перед собой? – спросил он.
– Ничего не вижу, герр обер-лейтенант, – откровенно признался тот.
– В том-то и дело, герр лейтенант, что при такой системе обороны ваши солдаты абсолютно ничего не видят. Им видна лишь вон та возвышенность; если партизаны подойдут ближе, они попадут в мёртвую зону, где их не заденет ни одна пуля.
Фауль молчал, всё время вытирая мокрый от пота лоб. Генрих тоже молча повернулся и направился к комнате Фауля, одновременно служившей и канцелярией.
– Дайте журнал штуцпункта! – приказал Гольдринг и вынул самопишущую ручку, чтобы записать в журнал свои впечатления от проведённой проверки.
Фауль стоял в растерянности.
– Вы когда-нибудь тренировали ваших солдат? – уже мягче спросил Генрих.
Читать бесплатно другие книги:
