И один в поле воин Дольд-Михайлик Юрий

Генрих развернул карту. Ла-Травельса небольшое село, километрах в тридцати пяти на запад от Сен-Реми. Таким образом, без особой спешки можно быть там в пятнадцать часов. Село в стороне от трассы, военных объектов там нет. Нет, следовательно, и немецкого гарнизона.

– Поехали, Курт, – весело сказал Генрих, усаживаясь рядом с денщиком.

Курт дал газ, стрелка спидометра поползла вверх. Но после первого же километра скорость пришлось сбавить. Дорога пошла в гору, стала очень извилистой, да к тому же давно не ремонтировалась. Среди булыжника зияли глубокие, наполненные дождевой водой колдобины, и машину всё время обдавало брызгами грязи. Курту несколько раз пришлось вылезать из машины и тряпочкой протирать ветровое стекло, «дворники» лишь размазывали грязные потоки.

Только в половине четвёртого они добрались до Ла-Травельса. Генриха поразила своеобразная красота этого горного селения, живописного даже в пасмурный осенний день. Небольшие нарядные домики полукругом вытянулись вдоль восточного берега продолговатого озера. Так же полукругом протянулась и единственная неширокая улица села. Обсаженная с обеих сторон развесистыми деревьями, она напоминала зелёный туннель, бегущий по самому берегу озера к отвесной скале, нависшей над водой. За этой скалой вздымалась ещё одна, более высокая. На противоположном берегу скалы громоздились в хаотическом беспорядке, словно высоченная гора, находившаяся за ними, неумолимо наступала на них, кромсая всё на своём пути.

Генрих приказал Курту подъехать к мэрии и лишь тут вспомнил, что не знает фамилии матери мадам Тарваль… Придётся расспрашивать! Это никак не входило в его планы, но отступать было поздно.

– Здравствуйте! – Генрих первый поздоровался со стариком, который сидел у стола и что-то писал.

– Бонжур, мсье! – хмуро ответил старик и искоса взглянул на Генриха.

– Вы мэр Ла-Травельса?

– К сожалению, я.

– Мне надо подыскать помещение, где в будущем расположится немецкая комендатура.

Старик тяжело вздохнул.

– Вы не укажете мне дома, где раньше жили коммунисты, а сейчас живут их семьи?

– Я не знаю, кто в какой партии состоял. Такой регистрации у меня нет.

– А организация французской национал-социалистической партии у вас есть?

– Появился тут один, вертится в селе. Вон увидал, что вы приехали, и бежит сюда.

И впрямь по улице бежал человек, на ходу застёгивая плащ.

– Он местный? – спросил Генрих.

– Угу, местный. Отец был такой порядочный человек… – Мэр взглянул на Генриха и понял, что сказал лишнее. – Отец его умер на прошлой неделе, вот он и приехал вступать во владение наследством.

С порога послышалось нацистское приветствие. Генрих ответил.

Единственный представитель национал-социалистической партии Франции в Ла-Травельса был молодчик лет тридцати. Сдвинутая на затылок шляпа позволяла каждому видеть, что мсье Базель, как он отрекомендовался, носит такую же причёску, как Гитлер. Его коротко подстриженные тёмные усы под длинным, комично изогнутым носом напоминали жирную чёрную точку под вопросительным знаком.

– Мне надо поговорить с вами, – бросил Генрих вновь прибывшему.

– Вы хотите сказать – поговорить тет-а-тет? Так я вас понял?

– Я уйду, можете разговаривать сколько угодно и о чём угодно, – проговорил старик, ни к кому не обращаясь. Набросив старенькое пальтишко, он вышел из комнаты, громко именуемой мэрией.

– Мэр очень ненадёжный человек. Но я до него доберусь. Верите ли, до того трудно…

– Меня это не интересует, – прервал Базеля Генрих. – Мне нужно как можно быстрее подыскать помещение для немецкой комендатуры.

– В Ла-Травельса будет немецкая комендатура? – обрадовался Базель. – Какая приятная новость! Представляете, я вынужден был уехать из родного села лишь потому, что честному французу здесь не дают спокойно жить. Пришлось покинуть родной дом и переехать в Понтею.

– А вы давно оттуда?

– С неделю.

– Я слышал, что маки подстрелили там нашего офицера?

– К сожалению, это так. Это произошло в тот день, когда я уехал. Эти маки настоящие разбойники. Вы думаете, их здесь нет? В моём доме не осталось ни одного целого стекла…

– Мне нужно помещение для комендатуры, – напомнил Генрих.

– Да возьмите мой дом! После смерти отца я живу один и с радостью…

– Честных французов мы не трогаем. Наверно, здесь есть подозрительные люди, семьи коммунистов, например?

Базель задумался, прикусив кончик жёлтого от табака пальца. Нос его теперь ещё больше напоминал вопросительный знак.

– Есть! Можете выбирать! – наконец радостно воскликнул он, вытащил из кармана маленькую книжечку и, раскрыв её, присел к столу. – Одиннадцать дворов!

– Вы по собственной инициативе составили этот список? – как бы между прочим спросил Генрих.

– Я выполняю поручение одного вашего учреждения, самодовольно тихим голосом проговорил Базель. – Правда, мне поручено следить за жителями Понтеи, но поскольку я здесь, то я считал своей святой обязанностью…

– Ну, давайте ваш список. Кто там у вас есть?

– Оливье Арну – зачем-то ушёл из села неизвестно куда.

– Дальше!

– Трое пошли добровольцами на войну и до сих пор не вернулись. Их фамилии…

– Дальше!

– Ага, вот то, что нужно! Сын старого Готарда принимал участие в забастовке железнодорожников Лиона. Это было, правда, до войны, но я подозреваю, что он коммунист.

– Кто ещё?

– Из трех дворов ушли молодые люди. Родные говорят, что на заработки в Бонвиль, но я не верю.

– Это всё?

– Двух я подозреваю в том, что они выбили стекла в моём доме.

– Плохо работаете, чёрт побери! Подозреваю… почему-то ушёл из села… Факты мне нужны, конкретные факты, а не ваши домыслы о том, кто выбил у вас стекла!

– Мсье офицер, я ведь здесь всего неделю… и учтите, что я по собственной инициативе… – Палец Базеля, которым он водил по строчкам записной книжки с черным от запёкшейся крови ногтем, дрожал.

– Вот ещё одна очень подозрительная особа – мадам Матран.

– Она тоже била вам окна? – с издёвкой спросил Гольдринг.

– Что вы! Она едва передвигается. – Базель не понял иронии. – Но у неё сейчас живёт дочка-парижанка.

– Ах, парижанка! И это, конечно, кажется вам подозрительным? – Генрих всё так же насмешливо улыбался, но сердце его колотилось от волнения. Наконец этот болван сообщил что-то, заслуживающее внимания.

– Подозрительно то, как она себя ведёт: говорит, что муж погиб, а сама траура не носит, и мадам Матран тоже, хотя она во всём придерживается старинных обычаев и очень религиозна. Да и слухи о зяте мадам Матран – муже Луизы – ходили различные, ещё в то время когда они жили в Париже: говорили, что он коммунист. Эту семью я взял на особую заметку.

– Коммунист? Это уже нечто конкретное. А дом у них большой?

– Как все здесь – две комнаты и кухня. Но находится он далеко, на краю села, у самой скалы.

– Как раз удобное место для наблюдательного пункта! Садитесь в машину, показывайте, где живёт мадам Матран.

До дома, где жили мать и дочь, пришлось ехать километра полтора. Наконец подъехали к маленькому одноэтажному домику. Одной стеной он прижимался к скале.

– Вы, Базель, останьтесь в машине, а ты, Курт, выйди.

Генрих взглянул на окна и в одном из них увидал перепуганное лицо старухи.

– Курт, – тихо сказал Генрих, – следи, чтобы из дома никто не вышел. Если кто-нибудь попытается бежать – стреляй в воздух. Стрелять в человека категорически запрещаю. Понял?

– Так точно!

Генрих сунул руки в карманы плаща, сжал рукоять пистолета и направился к двери.

Дверь открыла женщина лет тридцати пяти, в которой Генрих сразу узнал сестру мадам Тарваль. Он поклонился, но женщина молча посторонилась, давая немецкому офицеру возможность пройти.

В переднюю выходили ещё две двери. Генрих толкнул ногой ближайшую. Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться, что в маленькой кухне никого нет. На столе стояла немытая посуда.

«Три глубокие и три мелкие тарелки», – отметил Генрих и толкнул вторую дверь, также не вынимая рук из карманов. Комната, куда он вошёл, была большая, с тремя окнами на улицу. В плетёном кресле у стены, напротив окон, сидела старушка. Она держала чулок и спицы для вязанья, но руки её так дрожали, что спицы всё время позвякивали, цепляясь друг за друга.

Генрих молча прошёлся по комнате, заглянул во вторую, значительно меньшую – в ней стояли две кровати.

– Кто ещё живёт здесь? – спросил он молодую женщину.

– Нас двое.

– А кто днём спал на кровати?

– Мама нездорова, время от времени ей надо отдохнуть.

Генрих взглянул на старуху и отвернулся: она лишь на миг подняла на него глаза и словно обожгла взглядом, столько в нём было спокойного презрения и пренебрежения человека, знающего свои силы и решившего бороться до конца.

– Я подыскиваю помещение для комендатуры.

Старуха опустила руки на колени и, закрыв глаза, откинулась на спинку кресла. Теперь её пальцы не дрожали, но именно их каменная неподвижность говорила о том огромном напряжении, с каким старая, слабая женщина старается скрыть своё волнение. Генриху хотелось наклониться и поцеловать эти сморщенные пальцы. Но он знал, что не имеет права даже на ласковый взгляд, который успокоил бы мадам Матран, по крайней мере сейчас, пока он не разузнал ничего об Андре Ренаре или не нашёл его самого.

– Неужели вы не нашли лучшего помещения, чем наше?

Молодая женщина успела овладеть собой, голос её звучал иронически.

– Скала за вашим домом очень удобна для наблюдательного пункта. Кроме этих двух комнат и кухни, здесь нет других помещений?

– Как видите.

Генрих внимательным взглядом окинул комнату. Почему кресло старухи стоит так неудобно? Не возле окна или в каком-либо уютном уголке, где так любят сидеть старые люди, а посредине стены, словно оно поставлено здесь для того, чтобы прикрыть что-то. В горных селениях, где домишки обычно ютятся на маленьком ровном клочке земли или скалы, приходится рассчитывать каждый метр жилой площади. В стенах часто делают потайные шкафы, но их «тайну» легко разгадать с первого взгляда: дешёвенькие обои быстро вытираются по краям дверцы. Здесь рисунок и цвет обоев ровный. Но это вверху, а за креслом… может быть стоит попробовать?

Быстро шагнув вперёд, Генрих схватил кресло за ручки, легко поднял его вместе со старухой и опустил чуть в стороне от того места, где прежде оно стояло. Женщины не успели опомниться. Да и сам Генрих не помнил, как выхватил пистолет, как левой рукой нажал на едва заметную кнопку в стене. Он действовал, подчиняясь не разуму, а чутью.

Дверца раскрылась. В глубине шкафа, прижавшись к задней стенке, стоял мужчина…

Женщины вскрикнули, младшая – отчаянно, старшая – угрожающе. Да, старуха шагнула вперёд и загородила своим телом отверстие в стене.

– Выходите! – не обращая на неё внимания, только повыше подняв пистолет, спокойно произнёс Генрих.

Мужчина шевельнулся и, прикусив губу, застонал. Теперь и младшая сорвалась с места. Бросившись к мужу, она подхватила его под руки и осторжно подвела к креслу, в котором минуту назад сидела мать. На левую ногу мужчина ступить не мог.

– Кто вы?

– Андре Ренар, инженер из Парижа.

– Почему прятались?

– Приехал сюда без пропуска.

На крыльце послышались шаги.

Генрих почти втолкнул Ренара в шкаф. Захлопнув дверцу, он придвинул к ней кресло и сел в него, вытянув ноги и помахивая стеком. В дверь постучали. Вошёл Базель.

– Мсье офицер, я могу уходить? – спросил он с порога.

– Позовите моего денщика! Базель мигом вернулся вместе с Куртом.

– Курт, – проговорил Генрих, отчеканивая каждое слово, – этот человек из Понтеи, и мне кажется, что мы встречаемся с ним не впервые. Ты меня понимаешь? А теперь отведи арестованного в машину, и помни – ты отвечаешь за него головой.

– Мсье офицер, тут какое то недоразумение! – простонал ошеломлённый неожиданным оборотом дела Базель. Я… я…

Но Курт не дал ему закончить – схватив доносчика за шиворот, он выволок его в переднюю, а оттуда на крыльцо.

– Заприте дверь! – приказал Генрих Луизе.

Ничего не понимая, та машинально повернула ключ в замке. Тем временем Генрих снова открыл дверцу шкафа.

– Мсье Ренар, – сказал он властно. – У нас с вами очень мало времени, поэтому не будем терять его понапрасну. Прошу вас пройти в ту комнату, а дамы пусть останутся здесь. Успокойте их и прикажите внимательно следить, чтобы никто нам не помешал.

Андре Ренар кивнул жене и тёще и молча заковылял на одной ноге в смежную комнату.

– Я вас слушаю, мсье офицер! – спокойно произнёс он.

Генрих молча вынул из кармана фотокарточку Поля Шенье.

– Узнаёте?

На измождённом лице Андре Ренара не дрогнул ни один мускул, и лишь глаза, горевшие лихорадочным блеском, вдруг потухли, как у человека, почувствовавшего смертельную усталость.

– Вы пришли меня арестовать? Зачем тогда вся эта комедия? Или, может быть, вы ещё окончательно не убеждены, что перед вами Поль Шенье? Заключённый номер…

Андре Ренар засучил рукав рубахи и с вызовом поглядел на Генриха, вытянув вперёд левую руку. На внутренней стороне предплечья чернели выжженные цифры: 2948.

– Я рискую головой, разыгрывая, эту, как вы говорите, комедию. Надеюсь, вы понимаете, что эта фотокарточка вручена мне не для того, чтобы ею любоваться? Кстати, предупреждаю: такие фото есть у всех командующих отрядами, брошенных на розыски Поля Шенье. Я, конечно, имею полное право его арестовать, но я этого не сделаю. А чтобы вы убедились, что я пришёл к вам разговаривать как равный с равным – возьмите! – Генрих положил перед собеседником пистолет. – Не бойтесь, берите. Проверьте, заряжён ли. Вот так. Теперь вы вооружены и в случае чего можете защищаться. Я уверен – вы скорее согласитесь на немедленную смерть на свободе, чем на мучения под землёй.

– Лучше умереть стоя, чем жить на коленях!

– Так сказала Долорес Ибаррури!

На губах Андре Ренара впервые промелькнула улыбка. Он сделал движение, словно собираясь пожать руку собеседнику. Но тотчас тень недоверия промелькнула у него в глазах.

– Я не знаю, кто вы, и на вас этот мундир. И, признаться, я не понимаю, чего вы от меня хотите?

– Узнать о подземном секретном заводе!

– Где у меня гарантии, что эти сведения пойдут на пользу моему народу, а не во вред?

– Гарантия – здравый смысл! Ведь не для немецкого же командования, осведомлённого лучше нас с вами, я хочу их получить!

– Тогда для кого?

– Вам не кажется, что этот вопрос наивен? Что я не могу на него ответить, даже если бы очень хотел?

– Вы, кажется, правы, – задумчиво проговорил Андре Ренар, как бы рассуждая вслух. – Немецкому командованию эти сведения действительно ни к чему. Если они не нужны врагу, значит – нужны другу. Пусть неизвестному, но другу. Допустим, я расскажу обо всём. Всё это обернётся против немцев, возможно, будут спасены и те несчастные, что страдают там… Промолчу… меня могут поймать, и тогда ни один человек на свете не узнает того, что знаю я.

– Вы рассуждаете логично, но очень медленно. Помните: у нас мало времени. Вам надо подумать о собственной безопасности, да и я не хочу рисковать головой, ведь в селение может прибыть целый отряд, все участки распределены между отдельными воинскими частями. Если меня увидят мирно беседующим с вами…

– Погодите, у вас, может быть, ещё одна цель – узнать кто организовал мне побег.

– Об этом я не спрошу у вас ни слова!

– Гм… похоже на то, что вы разбили все мои аргументы. Ну что ж, я готов рассказать всё, что знаю.

Обе женщины одновременно шагнули вперёд, когда распахнулась дверь маленькой комнаты и на пороге появился Андре Ренар и немецкий офицер. Они не произносили ни слова, только глаза спрашивали: Как?

Андре Ренар весело улыбнулся. Так же весело улыбнулся и немецкий офицер. И только теперь наступила разрядка после огромного напряжения. Обхватив шею мужа руками, Луиза громко разрыдалась. Старуха, обессилев, упала в кресло, её голова и руки дрожали.

– Я должен попросить прощения у дам! – взволнованно произнёс Генрих. – Единственное моё оправдание – это то, что всё происходит не по моей злой воле. И, как видите, всё сложилось превосходно.

– О, мсье! Мы с мамой ведём себя неприлично, но радость, говорят, не убивает! Я встретила вас как врага, посидите теперь с нами как друг.

– Я сейчас больше всего хотел бы исполнить вашу просьбу, но и так задержался дольше, чем предполагал… К тому же не забывайте, в машине сидит этот мерзавец Базель! Я должен отвезти его в Сен-Реми и там задержать до тех пор, пока мсье Андре не окажется в совершенно безопасном месте.

– Луиза уже наладила связь, и сегодня ночью, самое позднее завтра за мной придут друзья.

– Пистолет, который я вам дал, оставьте у себя. У меня он запасной, а вам пригодится. На всякий случай возьмите деньги.

– Не нужно…

– Они вам тоже пригодятся. Считайте их своего рода оружием. А теперь последнее: ни один человек, даже самые близкие друзья не должны знать о нашей встрече и о нашем разговоре.

– Можете положиться на моё слово. За жену и нашу старушку я тоже ручаюсь.

– О, мсье, неужели вы не выпьете с нами вина? – воскликнула мадам Матран. – Я понимаю, вы спешите, но это не займёт много времени.

– Мне самому придётся вести машину, мой денщик будет сторожить арестованного. А ночью, да ещё после вина…

– Тогда подождите одну минутку!

Старая женщина с неожиданной для её лет быстротой подбежала к комоду и вытащила из него шкатулку. В ней она, верно, хранила сувениры: заботливо перевязанные пачки пожелтевших писем, засохшую веточку флёрдоранжа, белые, вероятно, ещё подвенечные перчатки.

С самого дна мадам Матран вынула старую, отлично обкуренную трубку. Она держала её в руках и словно гладила ласковыми прикосновениями дрожащих пальцев. Потом легонько прикоснулась губами к прокуренному дереву и протянула трубку Генриху.

– Я хочу подарить вам, мсье, самое дорогое, что у меня есть. Это трубка моего отца. Он был благородным, мужественным человеком и погиб как человек мужественный, благородный, защищая Коммуну на баррикадах.

– Я сберегу её не только как память, но и как священную реликвию! – серьёзно произнёс Генрих. – И разрешите мне, мадам Матран, поцеловать вас. Без церемоний, как сын целует мать.

Генрих поцеловал морщинистые щеки старухи и почувствовал, как сжалось его сердце. Коснётся ли он когда-нибудь вот так лица своего отца?

– Вы когда-нибудь расскажите своей матери о старой французской женщине, – сказала она, вытирая слёзы. Скажите ей, что я благословила вас, как сына.

– И о том, мсье, что вы вернули мне жизнь, – тихо прибавила Луиза.

Генрих вышел в переднюю.

– Ну, а теперь прощайте вы, Андре? Вероятно, мы никогда с вами не увидимся!

– Так я и не узнаю, кто вы?

– Друг!

– Тогда прощай, друг!

Андре и Генрих обнялись и поцеловались.

На обратном пути в Сен-Реми Генрих вёл машину на большой скорости. Теперь, когда у него в кармане, наконец, лежали такие важные сведения о подземном заводе, нельзя было терять ни минуты.

– Ну, как сегодня? – с надеждой спросил Миллер, когда Генрих позвонил ему из гостиницы.

– К сожалению, не могу порадовать. Только и всего, что, кажется, поймал маки, который стрелял в меня.

– Где он?

– Курт сейчас доставит его к вам. Думаю, что не ошибся, хотя всякое бывает. Подержите его несколько дней, пусть натерпится страху, а потом допрашивайте.

– У меня он сознается! – уверенно прокричал Миллер в трубку.

…А через несколько дней секрет оптических приборов для автоматического прицеливания при бомбометании с воздуха изучали за тысячи километров от Проклятой долины.

Миллер получает премию

Генерал Эверс не нёс ответственности за результаты поисков Поля Шенье. Он был лишь обязан выделить необходимое количество солдат и офицеров в распоряжение Миллера. Отряды, производящие поиски, не подавали рапортов о ходе операции в штаб дивизии, не получали оттуда указаний. Всё это делала служба СС, то есть Миллер. Считали, что поиски продлятся день–два, но минуло четверо суток, а на след Поля Шенье никто не напал. Эверс в глубине души был рад этому. И конечно совсем не потому, что он хоть капельку сочувствовал беглецу. Наоборот! Генерал понимал, какой колоссальный вред фатерланду нанесёт Шенье, если ему удастся раскрыть секреты подземного завода. Попади беглец в руки к Эверсу, тот, не колеблясь, пристрелил бы его. Но неудачи эсэсовцев и Миллера в какой-то мере компенсировали обиду. Генерал почувствовал её с того момента, как понял, что ему не доверяют. Да, именно побег Поля Шенье раскрыл глаза генералу: от него всё ещё скрывали настоящее месторасположение подземного предприятия. Даже теперь, прибегнув к его помощи в розысках, не сказали, что изготовляет завод. Это было оскорблением. Незаслуженным и тем более обидным.

Получилось так, что именно в это время пришёл ответ на его рапорт с просьбой об отпуске, написанный в ту памятную ночь, когда Эверс узнал об окружении большой группы немецких войск под Сталинградом. В ответе недвусмысленно было сказано, что несвоевременна не только просьба об отпуске, но и сама подача рапорта, поскольку «обстоятельства вызвали дополнительные трудности для расквартированных во Франции дивизий».

Это звучало как упрёк. И Эверсу пришлось проглотить пилюлю, сделать вид, что он не понял намёка.

А вести с Восточного фронта становились всё менее утешительными и всё менее убедительно истолковывала события геббельсовская пропаганда.

Если вначале авторы многочисленных обзоров, захлёбываясь от восторга, писали об успехах ударной группы Манштейна, которая спешила на помощь окружённым армиям, то теперь они стыдливо умалчивали об этой группе и, захлёбываясь, расхваливали мужество и стойкость окружённых войск. Всё это могло обмануть многих, только не генерала Эверса.

И в то время, когда надо действовать, искать пути к спасению фатерланда, он вынужден спокойно сидеть в далёком французском городишке и удовлетворяться противоречивыми сводками о положении на Восточном фронте. Да, очень противоречивыми! Московское радио сообщало о начале успешного наступления на Северном Кавказе, в районе Ленинграда, а сообщения гитлеровской ставки ограничивались невыразительными скороговорками о «выравнивании линии»…

Всеми помыслами генерал был на Востоке, где решалась судьба Германии, а вынужден был сидеть в тылу и вести «малую войну», в которой очень часто не знаешь потерь врага, но можешь точно ежедневно подсчитывать свои. А потери эти становились всё значительнее. Вначале, когда начались поиски Поля Шенье, в районе расположения дивизии стало спокойно: ни одного выстрела, ни единого нападения маки на немецких солдат! Казалось, что это спокойствие постоянно – трудно было поверить, что маки смогут прорваться через заслоны эсэсовских частей, блокировавших все дороги и перевалы. Но передышка была кратковременной. Уже на третью ночь после начала поисков маки подстрелили шестнадцать солдат и четырех офицеров. А ещё через день совершили дерзкое нападение на колонну машин, направлявшихся к подземному заводу. С тех пор маки всё более активизировались, и генералу ежедневно приходилось подписывать рапорты о событиях, происшедших в районе расположения дивизии. Это, конечно, не могло не привлечь внимания командующего корпусом. Генералу пришлось почти оправдываться. В одном из рапортов он откровенно и прямо написал, что активность маки зависит не от его, Эверса, нераспорядительности, а от событий на Восточном фронте. Правда, генерал тотчас пожалел, что высказался так неосторожно, и это чувство недовольства самим собой не покидало его весь вечер. А на следующий день оно усилилось – из штаба корпуса пришло сообщение, что в Сен-Реми, возможно, приедет представитель высшего командования.

В другое время Эверс отдал бы распоряжение приготовиться к встрече начальства, сообщил бы об этом командирам, вообще принял все меры, чтобы достойно встретить гостя. Но на сей раз он только недовольно поморщился и спрятал сообщение в ящик письменного стола, не показав его даже начальнику штаба и своему адъютанту.

Но в Сен-Реми прибыл не просто представитель ставки, а сам генерал-фельдмаршал Денус. Такой приятной встречи Эверс никак не ожидал. Денус был его учителем, а главное почти единомышленником. Правда, он не выступал в прессе, как его неосторожный ученик, но и в личной беседе с Эверсом накануне войны с Советским Союзом дал генералу понять, что целиком разделяет его точку зрения и не верит и возможность молниеносного поражения России, особенно при условии войны на два фронта. Вот почему так обрадовался Эверс, когда на пороге его кабинета появилась знакомая фигура фельдмаршала. И радость его ещё увеличилась, когда после коротких официальных приветствий тот просто, по-дружески сказал:

– Приехал к тебе на денёк–другой отдохнуть. Так что не утомляй меня поездками и смотрами.

– Я с радостью создам все условия для такого отдыха и сочту за счастье, если мой дорогой гость и учитель согласится остановиться на моей вилле! – Эверс поклонился, прижав руку к груди.

– Охотно принимаю приглашение, но один жить не хочу. Надеюсь, там хватит места для нас обоих.

– Если вас устроит второй этаж из пяти комнат…

– С меня хватит и двух. Но чтобы ты был рядом. В старости особенно остро ощущаешь одиночество. А адъютанты осточертели…

В голосе Денуса слышались ворчливые, даже плаксивые старческие нотки, хотя внешне фельдмаршал казался крепким и здоровым. Эвсрс предложил вызвать машину.

– Нет, нет, – запротестовал Денус, – если твоя вилла, как ты говоришь, недалеко, то я с удовольствием пройдусь пешком. Мне надоели автомобили, самолёты и вообще механизированные способы передвижения. Не будь войны, я бы с удовольствием забрался в какой-нибудь медвежий угол, где о них и не слыхали.

– Но сейчас идёт снег, эксцеленц! – заметил Эверс.

Денус взглянул в широкое окно.

– А я так мечтал отогреть свои старые кости! Мне казалось, что тут никогда не бывает снега. У тебя на вилле, по крайней мере, тепло?

– Я прикажу затопить камин!

Целый день Денус отлёживался в кровати, даже не читал, а листал иллюстрированные журналы. За ужином гость не пил ничего, кроме рюмки коньяка, а из всех блюд попробовал только рыбы. Разговор тоже шёл вяло, как ни старался Эверс натолкнув его на тему, которая больше всего интересовала его.

Чувство разочарования охватило генерала. Он так надеялся на откровенный разговор, а фельдмаршал почему-то избегал его. Может быть, он ещё не отдохнул с дороги? Или мешает горничная, которая входит в столовую, чтобы внести новое блюдо или сменить тарелки.

Эверс приказал придвинуть кресла поближе к камину и отпустл служанку. Теперь гость и хозяин были одни, больше им ничто не мешало. Наоборот, и пламя камина, и сумерки в комнате, и отличные сигары – всё настраивало на интимный лад. И Денус действительно заговорил:

– Герман, что ты думаешь о событиях на Восточном фронте? – спросил он неожиданно.

Эверс не стал уклоняться от прямого ответа. Он слишком долго был лишён общества, в котором спокойно мог бы высказывать свои мысли, чтобы промолчать теперь, когда представился такой удобный случай поговорить с умным и рассудительным человеком.

Денус не прерывал его. Прищурившись, он глядел на огонь, время от времени кивая головой в знак согласия.

Лишь одну свою мысль Эверс не решился высказать прямо – то, что спасение Германии возможно лишь при условии ликвидации фюрера.

– Ты считаешь, что есть только один выход – немедленное перемирие с нашими противниками на Западном фронте и в Африке?

– Я в этом твёрдо убеждён.

– Ни Англия, ни США на это не пойдут.

– Это ещё неизвестно.

– А как ты думаешь, с какой целью Гесс в своё время летал в Англию?

Эверс молчал, хотя ответ вертелся у него на языке. Вдруг он снова допустит непоправимую ошибку? Ведь фельдмаршал ещё не высказал свою точку зрения на события. Денус понял его колебания и пришёл на помощь.

– Ефрейтор скомпрометировал себя перед всем миром, правительства Англии и США не захотят вступать с ним в какие-либо серьёзные переговоры…

Наступило молчание. Очень короткое Денус тотчас его прервал.

– Нужен другой человек, и я, конечно, приехал к тебе не отдыхать… – Дорого дал бы Миллер, чтобы услышать хоть одну фразу из беседы, состоявшейся у камина на вилле генерала Эверса, между хозяином дома и его гостем, генерал-фельдмаршалом Денусом, одним из старейших генералов гитлеровской армии.

Но начальника службы СС в это время даже не было в Сен-Реми. Он сейчас думал не о спасении Германии, а о спасении собственной персоны. И, как ни странно, искал его на дне горной речки, которую тщательно обследовали под его личным руководством.

Весть о том, что Миллер подстрелил какого-то неизвестного в тюремной одежде, взволновала всех, принимавших участие в поисках Поля Шенье. Было похоже, что пуля начальника СС попала именно в этого опасного преступника. По рассказу самого Миллера, всё произошло так: возвращаясь вчера вечером из одного горного селения, он немного отошёл в сторону от тропки и в кустарнике за скалой заметил человека. Ещё не будучи уверен, что он напал на след, Миллер всё же выхватил пистолет, и тогда из-за скалы выскочил человек в тюремной одежде и бросился к речке. Поймать неизвестного живым Миллер не мог: скала была у самого берега, и беглец успел прыгнуть в воду. Оставалось одно – стрелять! Но в сумерках было трудно прицелиться, и Миллеру пришлось разрядить весь автоматический пистолет, пока удалось ранить или убить преступника. Во всяком случае тот нырнул в воду и больше не выплыл.

На место происшествия тотчас были вызваны солдаты. Метр за метром они баграми ощупывали речное дно, но тела так и не нашли – быстрое течение, очевидно, отнесло его значительно дальше того места, где он был убит. С наступлением утра поиски пришлось возобновить в значительно более широком масштабе. Несколько специальных команд производили их одновременно в различных местах вниз по течению. Миллер сам руководил работой всех групп, даже спал в автомобиле, несмотря на ненастье. Но бурная горная речка словно насмехалась над ним, вырвав добычу из-под самого носа.

Поиски тела длились уже шестой день, и офицеры в интимных разговорах всё чаще высказывали предположение, что Миллер в деле Шенье «спрятал концы в воду».

Каково же было всеобщее удивление, когда на седьмой день стало известно, что тело найдено.

В Сен-Реми тотчас прибыл тот самый эсэсовский офицер, который выступал на совещании у генерала Эверса, и с ним ещё какой-то человек в штатском. Они немедленно выехали к месту, где был обнаружен труп.

Предварительный осмотр подтверждал, что это Поль Шенье. Правда, бурное течение сильно разбило тело о каменное дно, особенно лицо. Изуродованное ударами о валуны, распухшее от пребывания в воде, лицо настолько деформировалось, что необходимость сверять его с фотографией Поля Шенье сразу же отпала. По этой же причине непригодными оказались и дактилоскопические отпечатки, привезённые оберстом – их тоже нельзя было сверить с отпечатками пальцев утопленника. Но было одно неопровержимое доказательство, наводившее на мысль, что Миллер действительно подстрелил беглеца с подземного завода – номер 2948, ясно видный на руке трупа. А тюремная одежда, тождественная той, какую носили заключённые на заводе, только подтверждала мысль, что преступник, хоть и мёртвый, но пойман.

Некоторое сомнение у штатского вызвало то обстоятельство, что одежда на утопленнике была поношенная, а, по данным завода, Поля Шенье, когда он взялся за изучение чертежей, переодели во всё новое. Но Миллер напомнил, что беглецу много дней пришлось лазить по горам и ущельям, и штатский согласился – при таких обстоятельствах одежда могла не только износиться, но и порваться в клочья.

Всё-таки для окончательного опознания личности убитого и составления официального протокола решено было создать специальную комиссию. В её состав, кроме уже упомянутых эсэсовского офицера и человека в штатском, вошли Миллер и представитель штаба дивизии Генрих фон Гольдринг.

В мрачном настроении выехал Генрих к месту сбора комиссии. Все дни, пока длились поиски тела, он нервничал не меньше самого Миллера. А что, если это действительно Поль Шенье, то есть Андре Ренар? Неужели маки не сумели увести его в горы? Очень странно! Особенно странно то, что на беглеце тюремная одежда. Это уже совсем непонятно. Когда Генрих виделся с Ренаром в Ла-Травельса, Андре был в нижней сорочке и пижамных штанах. А может быть, Генриху показалось? Полосатые штаны могли составлять часть тюремной одежды. Возможно, маки не успели прийти вовремя, и Андре пришлось спасаться так быстро, что он не успел даже сменить платье? Следовало ещё раз съездить в Ла-Травельса, чтобы лично удостовериться, что Андре Ренар в безопасности. Генрих не сделал этого из осторожности и, выходит, допустил ошибку.

Страницы: «« « ... 910111213141516 » ... »»