Ниндзя в тени креста Гладкий Виталий

Глава 8

Гоа

Изрядно потрепанная штормами трехмачтовая каракка[46] «Санта-Катарина» уверенно держала курс на Гоа. Огромные белые паруса при смене галса хлопали, словно выстрел из аркебузы над самым ухом, и Гоэмон вздрагивал, хотя и пытался заставить себя держаться невозмутимо. Море было для него непривычной стихией, и он с невольным страхом посматривал на буруны по правому борту, которые вскипали у берегов какого-то безымянного острова. Капитан португальского судна старался по возможности держать «Санта-Катарину» поближе к суше (мало ли что может случиться с кораблем, лучшие годы которого далеко позади), но изобиловавшие коварными рифами и мелкими островками воды на пути каракки часто заставляли его уходить в открытое море, где можно было ждать не только непредсказуемого появления коварных тайфунов, но и жестоких японских пиратов вако.

В один из дней Комэ ди Торрес вдруг засобирался в дальний путь. По какой-то срочной надобности ему нужно было посетить главную миссию ордена монахов-доминиканцев, к которому он принадлежал. Она располагалась в Гоа, столице Португальской Индии. Где находится этот город, Гоэмон даже не мог представить; ему казалось, что это край света, хотя иезуит и говорил ему, что до Европы плыть в три раза дольше. А еще иезуит рассказал юноше, что полстолетия назад Гоа был частью Биджапурского султаната, которым правила династия Адиль Шахов. Португальский флот под командованием генерала Афонсу д’Албукерки отбил Гоа у султана Юсуфа Адиль Шаха, и территория Гоа стала частью португальской короны.

Исторические подробности мало волновали Гоэмона. Юношу сильно смущало предложение Комэ ди Торреса сопровождать его в Гоа. Это никак не входило в планы молодого ниндзя, да и ямабуси, который присматривал за своим учеником, тоже был озабочен. Горного отшельника одолевали дурные предчувствия (в отличие от Гоэмона, которому идея познать мир, по здравому размышлению, очень понравилась), но принимать решение нужно было срочно, и он через тюнина клана Хаттори передал юному гэнину приказ следовать (и следить) за Комэ ди Торресом везде.

Старец прекрасно понимал, что шанс проникнуть в главный храм идзинов (а в Гоа кроме миссии доминиканцев теперь уже находился и архиепископ) дано не каждому лазутчику клана Хаттори, и упустить его непростительно. Гоэмон был очень наблюдательным, и ямабуси не сомневался, что информация юноши будет ценной и обязательно понадобится в будущем.

Комэ ди Торрес очень привязался к молодому человеку после поездки на озеро Икэда. Его восхитило даже не мужество Гоэмона, который ввязался в смертельную схватку с тремя (тремя!) разбойниками, а его фанатичная преданность долгу. Ведь он мог просто сбежать, предоставив Комэ ди Торресу самому решать свои проблемы. Ан, нет, юный слуга грудью встал на защиту своего хозяина. Притом сражался он, как воин, закаленный в боях. Это иезуит как бывший конкистадор знал точно.

Преподобный не стал интересоваться, откуда у Гоэмона такие познания в военном деле. Ему уже было известно, как самураи воспитывают своих детей, он знал, кто такие ронины, и предполагал, что юноша принадлежит к какому-нибудь обедневшему роду, относящемуся к воинскому сословию Чипангу. Комэ ди Торрес не стал расспрашивать Гоэмона о его прежней жизни, так как уже понял, что гордость у молодого человека стоит на первом месте и он вряд ли откроет ему свою душу. Кроме того, он оставил до поры до времени и свои попытки обратить юного язычника в истинную веру.

Комэ ди Торрес твердо решил сделать Гоэмона своим телохранителем, предложив достойное вознаграждение. Ему крайне нужен был во враждебном окружении язычников верный человек. Его миссионерская деятельность в Чипангу со временем начала наталкиваться на глухое сопротивление, притом не столько владетельных князей и народа, сколько буддийских монахов, которые вполне справедливо видели в христианских проповедниках соперников, покушающихся на основы их бытия и на доходы храмов.

Предложение иезуита несколько спутало планы ямабуси. Да и Гоэмон был не в восхищении от того, что Комэ ди Торрес знает о его способностях. Ему хотелось по-прежнему представляться недалеким малым, который служит хозяину за миску риса и одежду, не более того. Но былого не воротишь, и планы приходилось менять на ходу. Когда Комэ ди Торрес дал юноше деньги, чтобы тот купил себе хотя бы танто, ямабуси прислал Гоэмону его ниндзя-то. Кагосима не Киото, где право носить меч имели немногие, здесь нравы были попроще, да и народ, опасаясь нападения пиратов вако, вооружался чем мог и как мог, а князья Симадзу смотрели на все это сквозь пальцы…

Каракка не спеша забралась на гребень высокой волны и вдруг резко ухнула вниз, да так, что сердце замерло в груди. Гоэмон судорожно схватился за веревочную лестницу, по которой бегали, как обезьяны, португальские матросы, когда работали с парусами, и услышал смех над ухом. Он обернулся и увидел ухмыляющуюся физиономию соотечественника Андзиро, который давно принял христианство и теперь носил новое имя – Пауло де Санта Фе. В свое время он сбежал в Гоа от гнева даймё, где и был крещен.

Андзиро пользовался большим уважением Комэ ди Торреса, ведь он был одним из спутников преподобного Франсиско Ксавье, первого из монахов-доминиканцев, ступившего на землю Чипангу. Андзиро принял и последний вздох папского нунция, который умер в декабре 1552 года на острове Сянган близ Кантона. Франсиско Ксавье направлялся в Срединную империю с намерением и там основать христианскую миссию.

Новообращенный католик Пауло де Санта Фе, несмотря на свою спесь, был человеком недалеким. Но Гоэмон относился к нему настороженно и вел себя с Андзиро, как низший с высшим.

– Что, испугался? – весело спросил Андзиро.

– Да, господин… – кланяясь, вежливо ответил Гоэмон.

– Разве это шторм? Это просто легкий ветерок! Вот когда мы вместе с преподобным Франсиско Ксавье… – и Андзиро в который раз принялся рассказывать Гоэмону перипетии, связанные с появлением папского нунция в Хондо.

Юный ниндзя бесстрастно смотрел на Андзиро, но его взгляд проходил сквозь тело соотечественника, будто тот был стеклянным. Гоэмон напрочь отключил восприятие окружающей действительности и медитировал стоя. Голос Андзиро постепенно растворялся в шуме волн, да и сам шум затихал, в конечном итоге превращаясь в звенящую пустоту.

– …что с тобой?!

Андзиро уставился на Гоэмона, выпучив глаза с испугу. Юноша тряхнул головой, возвращаясь к действительности, и ответил:

– Извините, господин, мне стало дурно… Я немного полежу.

Андзиро покачал головой; странный какой-то слуга у преподобного. Слова лишнего из него не вытащишь. Все молчит и молчит. А глаза пустые и временами (как сейчас) бывают просто страшными.

Гоэмон ушел в свою каюту на корме. Собственно говоря, это была крохотная кладовка, где хранились канаты, куски парусины, толстые нитки, вымбовки и прочие предметы, необходимые на парусном судне, о назначении которых Гоэмон не имел ни малейшего понятия. Кладовкой заведовал парусный мастер, но по просьбе Комэ ди Торреса капитан «Санта-Катарины» предоставил ее в распоряжение Гоэмона.

Этим поступком преподобный высказывал благорасположение к своему слуге-телохранителю, и Гоэмон был ему благодарен. Что ни говори, а перспектива спать под открытым небом, на палубе судна, пусть и при вполне благоприятной температуре, не очень привлекала юного синоби. По ночам часто шли тропические ливни, а когда их не было, сон постоянно нарушали брызги, когда при смене галса волны с силой начинали биться о борт. И вообще, это был не ночной отдых, а сплошная маята.

Поначалу Гоэмона сильно заинтересовала каракка, потому что прежде таких суден он не видел. Да и вообще ему не приходилось когда-либо встречать не то что морские, но даже большие речные суда, кроме длинных вместительных лодок, на которых купцы возили свои грузы по рекам Хондо. Каракка напоминала луковицу – ее борта были закруглены и загибались внутрь. Гоэмон быстро смекнул, что такая форма борта затрудняла абордаж; попробуй забраться на палубу по куполообразной поверхности, да еще и под огнем команды судна. Уж кому-кому, а пиратам вако вооруженная пушками каракка (их было около двадцати) точно не по зубам.

Как на взгляд Гоэмона, судно казалось просто огромным, и команда на нем была большая. Длина каракки насчитывала сотню шагов, а ширина – двадцать пять. На носу и корме судна высились внушительные надстройки с зубцами – как у крепости. Они были предназначены для стрелков – аркебузиров и арбалетчиков. Но больше всего поразила Гоэмона бочка на самой высокой мачте. Вернее, даже не бочка, а матрос, который торчал в ней в светлое время суток. Бочка называлась «вороньим гнездом, а матрос – впередсмотрящим.

Это был исключительно мужественный человек. Несколько раз «Санта-Катарину» трепали шторма, и Гоэмон с ужасом глядел на храбреца, который болтался на большой высоте в сизом мареве из соленых брызг и клочьев черных грозовых туч. Страшный грохот ревущего моря заглушал все звуки, и на месте матроса в «вороньем гнезде» Гоэмон точно кричал бы от страха, несмотря на всю свою незаурядную подготовку к разным ситуациям, а этот удалец орал какую-то веселую песню и хохотал как сумасшедший, явно наслаждаясь своим полетом над бездной.

Впрочем, Андзиро немного просветил юношу, объяснив, что им пока везет, так как еще ни разу не было настоящего шторма, когда небо и море превращаются в единое целое, корабль становится просто неуправляемой щепкой, и только молитва может спасти людей от неминуемой гибели.

Наверное, молитвы, которые Комэ ди Торрес долго читал перед отправлением «Санта-Катарины» в долгий путь, и впрямь помогли добраться до Гоа без особых приключений. Ясным ранним утром судно на тихом ходу вошло в гавань Гоа, находившуюся в устье реки, и пришвартовалось к деревянной пристани, на которой царило столпотворение. К судну сразу же кинулся всевозможный портовый сброд: грузчики, попрошайки, калеки, мелкие торговцы не пойми чем, падшие женщины, предлагавшие матросам сладострастные утехи за мизерную плату, возчики, которые доставляли товары по назначению, и просто любопытный, праздношатающийся люд, для которого прибытие в Гоа столь великолепного судна было событием ярким и незаурядным.

Все эти люди, галдящие на разные лады, были настолько пестро и разнообразно одеты, настолько отличались от сдержанных японцев, что у Гоэмона голова пошла кругом. Ему показалось, что он попал на представление уличного театра с огромной сценой, расположенной у подножья прежде грозных оборонительных стен и башен города, ныне изрядно порушенных войнами и неумолимым временем.

Суден в порту было множество, большей частью китайские джонки[47], суденышки других типов, разных размеров сампаны – лодки-плоскодонки, и португальская военная каракка чуть поменьше, нежели «Санта-Катарина», у которой меняли сломанную мачту и порванные паруса. Видимо, это были последствия тайфуна, отголоски которого слышались до сих пор – небо на западе клубилось черными тучами, которые кромсали гигантские молнии.

Комэ ди Торрес практически не имел багажа, за исключением молитвенника и небольшого количества личных вещей, поэтому ему не понадобилась повозка, и он, миновав таможенный пост, где его приветствовали с большим почтением, направился вместе с Андзиро и Гоэмоном к монастырю Святого Франциска Ассизского, где располагалась миссия монахов-доминиканцев. Определив своих помощников на постой, он немедля отправился на аудиенцию к архиепископу.

Андзиро тоже ушел из миссии (он сказал, что ему нужно помолиться в одном из храмов), а Гоэмон, бесцельно потыкавшись из угла в угол в отведенной ему крохотной келье, вышел на свежий воздух. В помещении было душно, и привыкший к свободе и свежему воздуху юноша чувствовал себя как зверь, посаженный в клетку. От нечего делать он решил познакомиться с городом, благо никаких иных указаний от хозяина ему не поступало.

Рядом с монастырем высился новый собор, к которому примыкал двухэтажный дворец архиепископа, где в данный момент находился Комэ ди Торрес. Дом бога, которому поклонялся иезуит, впечатлял размерами, но камни, которые пошли на его строительство, явно были взяты из разрушенных зданий. Одно из них – индуистский храм – находилось неподалеку. Судя по всему, это было большое величественное строение с обширным садом, но теперь от него остались лишь часть фундамента, мелкие обломки и чахлые фруктовые деревья в окружении кустарников и чертополоха.

Недлинная улица привела юношу на площадь перед великолепным дворцом, входом в который служили огромные ворота, представлявшие собой два мощных столба из черного камня, к которым были прикреплены резные створки, окованные медью. Сверху столбы связывались деревянной перекладиной, на которой искусный мастер изобразил какое-то чудище. Дворец был старинный, очень красивый, и в нем, похоже, находился главный начальник Гоа, потому что его охраняли португальцы-аркебузиры в латах. Неподалеку стояли и другие официальные здания, но с дворцом они не шли ни в какое сравнение.

Немного побродив по узким кривым улочкам Гоа, Гоэмон добрался до местного рынка… и едва не задохнулся от разнообразных запахов, которые обрушились на него горной лавиной. Чего только ни было на лотках торговцев! Ваниль, карри, мускатный орех, имбирь, перец, гвоздика, кардамон и другие пряности высились горками в больших керамических мисках, и тонкая ароматная пыль забивалась в ноздри, вызывая непреодолимое желание хорошо прочихаться. Рядом со специями лежали кучи кокосовых орехов, ананасы, папайя, орехи кешью и много других плодов, названия которых Гоэмон не знал.

На рынке он не стал задерживаться, проскочил это место как можно быстрее, потому что его изощренное обоняние сильно страдало, хотя и дальше было на что посмотреть. За лотками с фруктами, орехами и пряностями шли лавки с различными товарами, нередко заморскими. Особое внимание юного ниндзя привлек оружейный ряд, в частности, странного вида кинжалы, клинки которых были похожи на языки пламени. Но Гоэмон поторопился уйти подальше от этого вместилища незнакомых, раздражающих запахов и звуков. Он забрался на крепостную стену и полной грудью вдохнул свежий воздух. Море блистало перед ним, как драгоценная бирюза, ласковые волны тихо накатывались на золотой песок побережья, и их тихий шепот успокаивал не хуже, чем длительная медитация…

Следующий день принес Гоэмону зрелище, которое потрясло его до глубины души. Комэ ди Торрес опять занялся своими богоугодными делами, и юноша был предоставлен самому себе. Но скучать ему не пришлось, не дал Андзиро. Он заскочил в келью Гоэмона и потащил его за собой.

– Куда? – удивленно спросил Гоэмон, поражаясь энергии этого уже немолодого человека.

– На площадь! Ты увидишь там такое…

Андзиро был сама таинственность. Он не удосужился объяснить, что значит «такое», но юный синоби не стал сопротивляться, пошел вслед за Андзиро, поддавшись влиянию коварного демона любопытства.

Главная площадь города у крепостных стен полнилась народом. Казалось, на зрелище сбежались все жители Гоа и матросы судов, которые находились в порту. Площадь примыкала к верхнему уровню оборонительных стен, поэтому и гавань, и суда смотрелись как на ладони. День выдался ясный, но солнце, как показалось Гоэмону, излучало не золотой, а какой-то тревожный красноватый свет. Может, тому причиной была легкая дымка, парившая над морем, а возможно, надвигался очередной тайфун. Юноша уже подметил, что в такие моменты предметы начинали терять привычные очертания, воздух уплотнялся, становился гуще, и солнце прикрывалось полупрозрачной накидкой, цвет которой менялся от красноватого до фиолетового.

Эти изменения замечали только самые опытные моряки, к которым принадлежал и капитан «Санта-Катарины», который тут же начинал гонять матросов, чтобы они хорошенько закрепили все снасти и были готовы в любой момент спустить паруса, потому как свирепый шторм мог налететь внезапно, в любой момент.

Толпа живо обсуждала событие, которое происходило у нее на глазах. Посреди площади высились четыре помоста, и в каждый из них был воткнут столб. Приглядевшись, Гоэмон понял, что помосты – это дрова, и что их должны скоро зажечь, потому что возле каждой кучи суетились монахи, обкладывая ее низ сухим хворостом и связками соломы. Юноша не успел спросить Андзиро, что это значит, как вдруг раздались крики, большей частью радостные, словно в праздничный день, но некоторые возгласы были испуганными, и на площадь вступила странная процессия.

Впереди шли монахи-доминиканцы, которые несли какой-то флаг. Среди них Гоэмон заметил и преподобного Комэ ди Торреса. Дальше два священника тащили большой деревянный крест. Святые отцы были тщедушными, и казалось, что они не смогут удержать свою тяжелую ношу, она упадет, и размозжит голову кому-нибудь из тех, кто выступал в процессии. Следом за священниками понуро плелись четыре странные фигуры, одетые, на взгляд юноши, совершенно нелепо. Они были босыми, их платье состояло из черных и белых полос, плечи прикрывали желтые накидки с изображением красных крестов, на головах торчали высокие бумажные колпаки с нарисованными на них демонами и языками пламени, а в руках все четверо держали большие восковые свечи. За ними несли несколько черных гробов, которые подсказали Гоэмону, что предстоящее зрелище не будет иметь с праздником ничего общего.

Замыкали процессию священники и монахи. По сторонам колонны грузно топали португальские солдаты в полном панцирном облачении. Их грозный вид заставил толпу затихнуть, но ненадолго. Едва четверых странно одетых людей подняли на помосты и привязали к столбам, как снова раздались крики, но трудно было понять, чего было в них больше – жалости, осуждения или удовлетворения от предстоящего сожжения. А что четверых несчастных будут сжигать, Гоэмон уже сообразил. Вот только он никак не мог понять, за что их присудили к такой страшной казни.

Словно подслушав его мысли, Андзиро забормотал над ухом:

– Это еретики, отступники от веры. Вон те – индусы, а другие двое – марраны[48].

– Кто такие марраны? – спросил Гоэмон.

– Это иудеи, принявшие христианскую веру.

– И чем они провинились?

– Сменили белье в субботу.

Гоэмон тупо уставился на Андзиро. Он никак не мог уловить смысл сказанного. И потом, что это за вера, если, сменив белье, можно попасть на костер?! Наконец он не выдержал напора мыслей и громко сказал:

– Но это же глупость! Как можно судить человека за поступок, который ни в коей мере не затрагивает веру?!

– Тише! – зашипел Андзиро, испуганно оглядываясь по сторонам. – Помолчи, если не хочешь попасть в руки святой инквизиции! Еще как затрагивает. Если марран поменял белье в субботу, значит, он только делает вид, что истинный христианин, а на самом деле исповедует веру отцов.

Молодой ниндзя не стал углубляться в дебри верования марранов. Не знал он и что такое инквизиция, но дальше расспрашивать Андзиро не стал. Это его не касалось. Однако из разговора со своим соотечественником он вынес твердое убеждение: с идзинами нужно ухо держать востро. Это значило, что теперь он будет осторожней вдвойне. Если за грязное исподнее монахи потащили людей на костер, то что сделают с ним, вдруг Комэ ди Торрес узнает, кем на самом деле является его верный слуга?

Тем временем каждому осужденному забили в рот деревянный кляп, чтобы их крики не смущали людей, собравшихся поглазеть на удивительное действо (это была первая казнь еретиков в Гоа), и костры подожгли. Гоэмон не стал дожидаться, пока отвратительный запах горелой живой плоти отравит ему легкие, и незаметно покинул галдящую площадь. Он вышел за пределы крепостных стен, удалился подальше от Гоа, и бросился в море как был – в одежде. Ему казалось, что он пропитался запахами возбужденной толпы, от которой несло мертвечиной, и ему хотелось от него отмыться.

Гоэмон долго плавал, а затем еще дольше просто лежал на воде, бездумно глядя в небо. Оно не несло угрозы, и было почти таким же, как над Хондо, но все равно чужим. Там, в вышине, правили другие боги, они наблюдали за ним с полным безразличием, и юноша ощущал себя одиноким, покинутым и несчастным.

Глава 9

Пираты Вако

Китайская трехмачтовая джонка, капитан которой подрядился доставить Комэ ди Торреса, Гоэмона, Андзиро и еще десяток монахов в Хондо, по сравнению с караккой казалась большим корытом, разделенным водонепроницаемыми перегородками на трюмы для грузов и пассажирские каюты. На четырехугольном носу у нее были нарисованы черной краской огромные глазищи, а на широкой приподнятой корме извивался красный дракон. Художник попытался изобразить его агрессивным и злобным, но у него получилась крупная добродушная ящерица, с ужасом взирающая на морскую пучину, которая во время шторма стремилась подобраться к ее хвосту.

Джонка так и называлась – «Красный дракон», о чем сообщал огромный иероглиф на одном из парусов. Они были прямоугольными и представляли собой замызганные циновки, для большей прочности прошитые бамбуковыми рейками. Несмотря на свой вполне мирный и безобидный вид, на носу джонки торчали обитые металлом шипы, поэтому судну, протараненному «Красным драконом», завидовать не приходилось. Кроме этой защиты, джонка имела еще и две небольшие пушки – в последние годы уж больно расшалились японские пираты вако.

Несмотря на свой непрезентабельный вид, джонка была вполне надежным и крепким судном, хотя и могло показаться, что ее слепили на скорую руку. Она оказалась легкой и быстрой в ходу, а в трюмах было сухо, не как у каракки, хотя насос для откачки воды на борту имелся – на всякий случай. Весь фокус такой надежной водонепроницаемости заключался в темно-коричневом смоляном варе, которым покрыли подводную часть джонки.

Матросы гордились своим быстроходным судном и почему-то именовали его «хунг-ту». Несколько позже Гоэмон узнал, что так называются джонки северных провинций Чжунго. Южные джонки – из Кантона – были меньших размеров, имели округлый корпус и скверную мореходность. Но главным внешним отличием «хунг-ту» от джонок южных провинций Срединной империи было наличие на корме балкончика.

Путешествие не заладилось с самого начала. Вместо того чтобы плыть, пользуясь отличной погодой, китайцы вдруг причалили к одному из множества островков, попадавшихся на пути. Там они сначала принесли жертву какому-то своему божеству, а затем долго бросали жребий, спрашивая его, можно ли плыть дальше и долго ли будет дуть попутный ветер. Первая остановка прошла вполне благополучно, и джонка не задержалась на островке надолго, но когда спустя двое суток китайцы высадились на очередной остров, чтобы снова принести жертву и устроить гадание, Комэ ди Торрес устроил скандал. Он заплатил за дорогу немалые деньги и потребовал от капитана продолжить плавание, так как благоприятный для поездок в Хондо сезон заканчивался.

Однако китаец был упрям, как бык. «Простите, господин, но у нас такой обычай», – сказал он твердо, при этом подобострастно улыбаясь и кланяясь. Пришлось преподобному помолиться своему Богу, чтобы тот вразумил язычников и чтобы их гадание было положительным. На удивление Гоэмона, молитва подействовала, и джонка, пользуясь сильным попутным ветром, полетела над волнами, и впрямь как тот дракон, который нарисован был у нее на корме.

Затем последовал еще один остров, где капитан принес в жертву своему идолу не только рис, фрукты и рисовое вино, но и петуха. (Гоэмон думал, что куры в клетках представляли собой запас продуктов, а они оказалось жертвенными птицами.) Здесь уже китайцы оторвались по полной. Они долго читали молитвы, зажигали благовонные свечи, затем еще дольше обсуждали, что подсказывает им жребий, и только к ночи, когда ветер стал совсем свежим и грозил перерасти в шторм, они все же покинули остров, так как опасались, что волны выбросят джонку на берег или разобьют ее о рифы.

Но и на этом страдания преподобного не закончились. Очередная остановка принесла ему сногсшибательный сюрприз – китайцы решили перезимовать в Чжунго. Комэ ди Торрес готов был вырвать остатки своих редеющих волос. Но капитан был глух к его увещеваниям. Он лишь сказал, что окончательное решение примет в Гуанчжоу. Ветер по-прежнему был попутный, и «Красный дракон» прибыл в порт как раз накануне дня памяти святой Марии Магдалины[49]. Иезуит устроил пышный молебен, а затем, оставив мягкость и обходительность (видимо, вспомнил свои молодые годы, когда был конкистадором), стал в резком тоне угрожать капитану, что пожалуется на его самоуправство вице-королю Португальской Индии графу Редонду, и если джонка не выйдет немедленно в море, его и команду «Красного дракона» ждут большие беды.

Наверное, капитан был наслышан о деяниях «белых варваров» под командованием генерала Афонсу д’Албукерки, которые при осаде Гоа вырезали всех мужчина, защищавших крепость, а их женщин взяли себе в жены. А поскольку «Красный дракон» в основном базировался в Малакке, где как раз и находился граф Редонду, то капитан решил не искушать судьбу. Запасшись водой и продуктами, а также деревом для починки джонки, печальный капитан взял курс на Циндао. Он будто предчувствовал опасность, которая подстерегала судно и команду впереди…

Гоэмон покинул свою каюту с утра пораньше. Неизвестно, каких пассажиров возил капитан «Красного дракона», но в каюте стоял запах хлева, и бедный юноша, привыкший к чистоплотности, только силой воли заставлял себя уснуть. Первое время он даже ночевал на палубе, но когда среди ночи на джонку неожиданно обрушился тайфун и высокая волна едва не смыла юного ниндзя за борт, Гоэмон решил понапрасну не рисковать и опять вернулся на свою циновку рядом с Андзиро, который храпел во сне так, будто его душили демоны.

Вчера солнце садилось за чистый горизонт, а это значило, что день обещался быть тихим и солнечным. Впрочем, тишина-то как раз для джонки и не была нужна. Ей требовался свежий ветер с кормы или хотя бы с левого борта, чтобы можно было идти галсами. А сейчас он еле шевелил длинный вымпел на мачте. «Наверное, китайцы опять начнут “высвистывать” ветреную погоду», – решил Гоэмон. Кормчему «Красного дракона» принадлежала редкая белая раковина, которую все матросы считали священной и с помощью которой он вызывал попутный ветер. Раковина-свисток называлась «юсуань». Матросы считали, что в ней обитают духи, повелевающие морскими стихиями. Гоэмон знал, что такие раковины ценятся как драгоценные камни и обычно хранятся в монастырях. В связи с этим кормчего можно было считать очень богатым человеком.

А чтобы уберечься в шторм, китайцы пускали на воду сделанные из бумаги маленькие кораблики. Матросы верили, что они смогут отвлечь на себя злых духов моря, в то время как у джонки появится шанс уйти от опасности. На «Красном драконе» даже был мастер по этой части; он делал кораблики про запас, потому что во время шторма было не до этого.

Гоэмон лишь посмеивался, глядя на эти детские штучки. В Хондо существовало иное поверье на этот счет. И оно, по мнению юноши, было куда надежней корабликов. Во время сильного шторма морякам могла помочь только рыжая кошка, принесенная в жертву морским богам. Но где найдешь такую кошку на джонке? Вместо рыжей кошки на «Красном драконе» хозяйничал огромный серый котище с полосатым хвостом. Как подметил Гоэмон, кот был на вторых ролях после капитана. Все относились к нему с большим уважением и почитанием, потому что он предсказывал погоду.

Один из матросов, который с грехом пополам знал японский язык, уже просветил его на этот счет. Оказывается, если серый разбойник по выходу из порта начнет мяукать, то путешествие будет трудным. Когда он устраивал игрища на палубе, значит, нужно ждать ветер в корму и дождь в лицо. Если кот садился спиной к огню, жди шторма, а ежели он моет свою черную мордочку над ушами, то начнутся обильные дожди. Ну и ко всему прочему серый котище был непревзойденным крысоловом – уж чего-чего, а крыс на джонке хватало.

Они проникали на судно в порту при погрузке товаров, и кот каждое утро выкладывал на палубу для всеобщего обозрения с десяток грызунов, которых повар джонки ненавидел всей душой, так как они портили продукты в кладовой. Таким образом, котище подтверждал свою незаменимость и полезность перед своим главным хозяином – капитаном судна, за что ему всегда перепадали на камбузе самые вкусные куски… все тех же крыс, только хорошо поджаренных. Не пропадать же добру, тем более что мясо на судне было явлением редким. А еще повар делал поджарку из толстых гусениц, которые подавались с рисом; у неприхотливых китайцев они считались деликатесом.

Конечно, для Комэ ди Торреса и монахов повар готовил отдельно, большей частью рис и рыбу. Несмотря на желание как можно ближе познакомиться с образом жизни язычников, их еда для христиан была чересчур экзотической и не лезла в рот.

Камбуз находился на носу джонки под навесом и был самым грязным и зловонным местом на судне. Собственно, как и сам повар (которого португальцы называли кок), который всегда ходил замызганным. Что, впрочем, было понятно: попробуй приготовить обед для нескольких десятков человек при бортовой качке и отсыревших дровах и остаться чистым. Посреди камбуза находился большой котел, вмурованный в печь, сложенную из дикого камня, рядом с печью стояли бочки для воды, колода для рубки дров и разделки мяса, полки с горшками, котелками и мисками, валялись чем-то набитые мешки, и высилась поленница дров. Пол в камбузе был посыпан песком, который меняли на свежий очень редко (если вообще когда-нибудь меняли), поэтому и вид он имел соответствующий.

Оказалось, что не только Гоэмон был ранней птичкой – посреди джонки, под мачтой, собрались в кружок монахи, и преподобный Комэ ди Торрес вел с ними беседу. Он наставлял их, как нужно себя вести в Хондо, и рассказывал, как живут японцы. Это было интересно, и Гоэмон насторожил уши. Разговор шел на португальском, а поскольку его никто из матросов не знал, то он был вполне откровенен. Гоэмона преподобный не опасался; он по-прежнему был уверен, что тот не способен к обучению языкам и знает лишь несколько португальских слов.

– …Люди в Чипангу благородны, учтивы и чрезвычайно воспитаны, и в этом они намного превосходят все другие известные нам народы. – Комэ ди Торрес умел говорить гораздо интересней, нежели Жуан да Силва, и Гоэмон, внимательно прислушиваясь к его речам, постепенно совершенствовал свое знание португальского языка. – Они умны от природы, хотя науки в Чипангу развиты довольно слабо, поскольку жители этой страны – самая воинственная и драчливая нация на свете. Начиная с пятнадцатилетнего возраста все мужчины, и богатые, и бедные, независимо от общественного положения и рода занятий, вооружены мечом или кинжалом. Более того, каждый мужчина, благородного происхождения или низкого, имеет такую неограниченную власть над своими сыновьями, слугами и другими домочадцами, что может, если того пожелает, убить любого из них без малейшего повода и завладеть его землей и добром. Они являются полновластными хозяевами своей земли, хотя часто сильнейшие объединяются, чтобы противостоять своим сюзеренам, которые в результате не всегда вольны поступать, как того хотят. Чипангу поделена между многочисленными правителями, поэтому страну разрывают бесконечные междоусобные войны, процветает измена, и никто не чувствует себя в безопасности даже в своем собственном поместье.

– Говорят, в Чипангу много золота и серебра… – сказал один из монахов.

– Глупости! Население страны настолько бедно, что трудно даже представить, на какие скудные средства живут князья и самураи. Даже при условии, что вассал служит сюзерену бесплатно, все равно доход последнего чрезвычайно мал. Должен сказать вам, что одежда, еда, обряды, поведение и обычаи жителей Чипангу так резко отличаются от принятых в Европе и у других известных нам народов, что создается впечатление, будто они специально все это придумали, чтобы только не походить ни на кого другого. Когда мы прибыли в Чипангу вместе с преподобным Франсиско Ксавье, то оказались в положении малых детей, которым приходится учиться всему заново: как принимать пищу, сидеть, вести беседу, как одеваться, демонстрировать хорошие манеры и тому подобное. Это совершенно иной мир, другой образ жизни, обычаи и законы. Многое из того, что в Европе считается вежливым и достойным, здесь воспринимается как невероятное оскорбление и обида. И наоборот, то, что здесь является общепринятым и без чего невозможно никакое светское общение с японцами, в Европе оценивается как нечто низкое и недостойное…

На палубе появился капитан, изрядно облысевший толстяк в цветастом халате. Зевнув и потянувшись, он почтительно поклонился преподобному и, громко пуская ветры, отправился на нос, чтобы справить нужду. Гальюн на джонке был весьма удобным; он имел сиденье, и его окружала сетка, за которую можно было держаться во время шторма.

Проводив капитана неодобрительным взглядом, Комэ ди Торрес продолжил:

– Люди в Чипангу привыкли жить так, как хотят, поскольку и мужчины, и женщины с детства воспитаны в абсолютной свободе. Детям разрешается делать все, чего те пожелают; родители ни в чем их не сдерживают, не бьют и не бранят. Помимо всего прочего, они никогда не обсуждают свои дела лично – только через посредника. Даже отец и сын никогда не интересуются делами друг друга, не обсуждают никакие проблемы, не дают друг другу советы и ни о чем не предупреждают – все делается исключительно через третьих лиц. Поэтому всякое серьезное деловое общение с ними очень замедлено и затруднено. Местные обычаи и законы так необычны и так противоречат здравому смыслу, что научить их жить в соответствии с нашими законами чрезвычайно трудно…

Наконец на палубу выбрался и кормчий. Посмотрев на уныло обвисшие паруса, он выругался, смачно сплюнул и снова нырнул в свою каюту на корме – за «волшебным» свистком, раковиной «юсуань». Спустя небольшой промежуток времени над морской гладью, которую едва шевелил легкий бриз, разнеслись замысловатые рулады – уж что-что, а свистел кормчий мастерски. Пока он высвистывал нужную погоду, сменилась рулевая вахта. Руль на джонке значительно отличался от своего собрата на каракке. Он весь был в отверстиях. Благодаря этому усовершенствованию джонка была куда маневренней португальского судна.

Как ни удивительно, но ветер подул! Правда, не совсем с той стороны, с которой нужно, тем не менее судно довольно уверенно пошло правым галсом, хотя это и приближало его к группе зеленых островков, вызывавших у капитана вполне обоснованное опасение. Обычно за такими островками прятались суда пиратов вако, подстерегающие добычу. Вооружившись большим круглым стеклом, заключенным в бронзовую оправу, капитан джонки начал пристально вглядываться в неумолимо приближающиеся острова. Тревога толстяка передалась и его кормчему; он что-то прокричал, и матросы, до этих пор ползающие по палубе, как сонные мухи, вдруг засуетились, забегали и начали выносить из трюма оружие.

Оно было настолько необычным, что у Гоэмона отвисла челюсть от изумления. Тяжелый металлический шар с шипами на длинной веревке, на другом конце которой находилась петля для кисти руки, цеп, похожий на тот, которым обмолачивали рис в Хондо, только трехзвенный, массивная цепь, состоящая из нескольких цилиндрических звеньев, выполненных из металла и соединенных с помощью металлических колец… Конечно же, в арсенале китайцев были и луки, и несколько примитивных аркебуз, и копья, и мечи шириной в ладонь (только в отличие от катан они были короткими), и знакомые Гоэмону гоу – парные крюки, очень похожие на кусаригаму. Оружие вызвало в нем повышенный интерес, и он мысленно прикидывал, как можно им пользоваться.

И все же юного синоби больше всего заинтересовали манипуляции капитана со стеклом. Он, как бы случайно, приблизился к китайцу и с огромным удивлением увидел, что стекло было очень толстым и вогнутым, а до островов, которые рассматривал капитан и которые находились на приличном расстоянии, казалось, можно дотронуться рукой.

Гоэмон начал искать Андзиро, человека бывалого, дабы навести у него справки, что это за странное стекло, однако найти новообращенного католика Пауло де Санта Фе он так и не успел. Со стороны левого борта послышался поистине бычий рев, в котором Гоэмон различил лишь одно слово – «Вако!». Это подал трубный глас капитан, что было для юного ниндзя совершенно неожиданным – обычно толстяк разговаривал высоким писклявым голосом, странным для его внушительной комплекции. Наверное, страшная опасность каким-то образом огрубила голосовые связки капитана, и он начал отдавать команды едва ли не густым басом.

Востроглазый юноша и без увеличительного стекла увидел, как из-за островков выметнулись три небольшие, но юркие джонки и под всеми парусами понеслись к судну. Видимо, пираты поджидали именно «Красного дракона», точно зная, что в его трюмах лежат тюки китайского шелка, который в Хондо ценился очень высоко. Жадный капитан не стал довольствоваться только тем, что ему перепало от щедрот преподобного Комэ ди Торреса в качестве платы за проезд, а решил поправить свои финансовые дела еще и торговлей. Похоже, в Малакке, где грузился «Красный дракон», были шпионы пиратов, которые сообщили им о ценном грузе.

Юный ниндзя бросился в свою каюту и вооружился своим ниндзя-то. Он был наслышан о вако. Для пиратов было безразлично, кто им попадал в руки – китаец, кореец или японец. Обычно участь пленников оказывалась незавидной; спасались от смерти лишь те, за кого могли заплатить выкуп, и то не всегда. Остальных бедолаг, невзирая на их национальную принадлежность, пираты пускали на дно или устраивали жестокие казни. Поэтому Гоэмон не строил иллюзий на свой счет.

Он точно знал, что в случае пленения его ждет верная гибель – за жителей провинций Ига и Кога пираты вако никогда не требовали выкуп. Это было смерти подобно – кланы ниндзя расставаться с деньгами не любили и не прощали, когда их соплеменников продавали как скот. Участь пиратского капитана, сдуру рискнувшего позариться на выкуп за людей кланов, была незавидной. Его преследовали везде, где бы он ни находился, и месть ниндзя была страшной.

– Сын мой, не делай этого! – в испуге возопил Комэ ди Торрес, увидев, что Гоэмон присоединился к матросам, которые приготовились отражать атаку пиратов. – Ты погубишь себя и нас!

Он собрал всех монахов в тесный кружок и они, опустившись на колени, истово молились за счастливое избавление от «исчадий ада», как именовал преподобный приближающихся вако. В ответ Гоэмон промолчал, лишь вежливо поклонился ему и отвернулся. Преподобный успел поймать взгляд своего слуги, и его будто окатило ледяной водой; глаза Гоэмона казались замороженными, и в них таилось нечто такое, от чего хотелось немедленно убежать.

Тем временем пиратские джонки окружили «Красного дракона». Пыхнули дымом две пушки на его борту, но ядра не причинили юрким суденышкам пиратов никакого вреда. Зато отличились лучники китайцев; не без удивления Гоэмон отметил про себя, что матросы стреляли мастерски, и пока дело дошло до абордажа, многие вако были поражены стрелами. Китайские луки отличались от японских большими размерами. Били они соответственно значительно дальше, да и манера стрельбы китайцев несколько отличалась от той, к которой привык юный синоби. Однако он не успел присмотреться как следует к китайским лучниками, потому что на палубу с ревом и свистом хлынула толпа пиратов вако, среди которых Гоэмон не без удивления заметил и китайцев.

А дальше все завертелось, смешалось и ниндзя-то в руках Гоэмона начал собирать кровавую жатву. Нужно сказать, что матросы сражались мужественно. Они понимали, что смерть их ждет в любом случае, но если им удастся отбиться от вако, то оставшиеся в живых счастливчики обязательно позаботятся о семьях погибших.

Молодой ниндзя превратился в вихрь. Вскоре вако обратили на него более пристальное внимание, особенно после того, как первая абордажная команда была частично уничтожена, частично выброшена за борт, а веревки с крючьями, связывающие два судна, – пиратское и предполагаемой жертвы – были перерублены. Последовал приказ капитана флотилии вако заняться Гоэмоном вплотную, и на него обрушился град стрел. Он мигом сорвал крышку люка и начал орудовать ею как щитом. А затем, словно в него вселился демон, синоби отбросил тяжелую и неудобную деревяшку и начал отбивать летящие в него стрелы мечом. Причем делал это с такой скоростью, что потрясенному Комэ ди Торресу (монахов пираты не тронули; уж непонятно, из каких соображений) показалось, будто его слуга раздвоился.

Тогда вперед выступил капитан пиратов, взяв самый тугой и мощный лук. Видимо, он был отменным стрелком. Пират тщательно прицелился, пустил стрелу и в полной уверенности, что она уж точно достигнет цели, победоносно ухмыльнулся. Каким же были его ярость и разочарование, когда Гоэмон не стал отбивать стрелу мечом, а вдруг поймал ее рукой, разломал на две части и с демонстративной небрежностью швырнул половинки в сторону вако!

Это уже было чересчур. Пираты, обозленные донельзя, снова ринулись на абордаж, совершенно не обращая внимания на град стрел, которыми их снова встретила команда «Красного дракона». Одна из джонок вако снова умудрилась зацепиться за более высокий борт «Красного дракона» абордажными крючьями, и пираты полезли на его палубу как муравьи. Гоэмон опять показал себя выдающимся бойцом. У него совсем не было страха, лишь упоение боем. Он рубил врагов своим ниндзя-то, швырял сюрикены, при этом ни разу не промахнулся, а затем поднял один гоу, валявшийся на палубе, и его действия стали еще эффективней.

Увы, Гоэмон не учел коварство пиратского капитана. Пока шла свалка, два вако тихо подкрались к юноше сзади и набросили на него прочную сеть. Для ниндзя такая уловка была привычной. Но и пираты были мастера своего дела. Они уже поняли, что близко к себе Гоэмон их не подпустит, поэтому вако бросили сеть с некоторого расстояния, а когда юный ниндзя запутался в сети, кинулись на него с двух сторон, чтобы добить беспомощную жертву.

Но не тут-то было. Освобождаться от сети Гоэмона научили еще в юном возрасте. Он мигом крутанулся вокруг своей оси, тем самым запутав пиратов в их собственную сеть, а затем бросился в воду, потащив вако за собой. Море в этом месте было неглубоким, однако освобождаться от сети пришлось долго. Сначала Гоэмон расправился с пиратами, которые совсем ошалели от подобного поворота событий и мало что соображали, а затем ему пришлось сражаться с прочной сетью, сплетенной на совесть из крученых шелковых нитей. Хорошо, что он ниндзя-то удержал в руках, и теперь было чем разрезать коварную ловушку.

Гоэмон очень долго находился под водой, дольше, чем когда либо, даже во время самых жестких тренировок; ему едва хватило сил, чтобы подняться на поверхность. Когда он вынырнул на поверхность, оказалось, что течение отнесло его далеко от места сражения. Это не испугало юношу, он мог плыть хоть сутки, днем и ночью, в любых водах. И все-таки страх посетил его душу, когда он бросил взгляд на сцепившиеся намертво джонки. Там произошли удивительные изменения.

На джонки надвигалось какое-то немыслимое плавучее чудище. С виду оно было похоже на трехэтажную крепость с металлической крышей, утыканной острыми шипами, и бортами, покрытыми металлическими плитами. Нос этого устрашающего плавательного средства представлял собой голову дракона, которая изрыгала пламя. Чудо-корабль в данный момент приводился в движение веслами, но имел также две мачты и два прямоугольных паруса. Гоэмон видел только один его борт, поэтому смог подсчитать, что с этой стороны у него десять длинных весел и одиннадцать портов, откуда выглядывали пушки. Они находились на верхней палубе. На средней палубе вдоль борта выстроились лучники, а гребцы располагались в нижнем этаже.

«Да ведь это мэкурабун[50], “слепой корабль”!» – вспомнил Гоэмон рассказы старого айна Хенаукэ, которому пришлось и в морях побывать. Старик считал его непобедимым, хоть он и был слишком тихоходным. Действительно, кто мог противостоять такой сильной крепости? Даже суда португальцев не справились бы с мэкурабуном. Его не брали ни пушечные ядра, ни зажигательные стрелы.

В горячке боя никто из сражающихся не заметил чудо-корабля. Он приблизился к джонкам, удивительно шустро для такой махины развернулся и окутался густым пороховым дымом. Грохот орудийных выстрелов больно ударил по ушным перепонкам Гоэмона; он даже поморщился. Вскоре корабли были укрыты столь плотной дымовой завесой, – пушки мэкурабуна грохотали, не умолкая, – что ниндзя перестал что-либо различать. Главное, он не мог понять, какой стороне – «Красному Дракону» или пиратам – помогают корейцы. А что это были именно они, указывали вымпелы на мачтах.

Немного подумав, Гоэмон обернулся и поплыл к ближайшему острову. Возвращаться назад было опасно и бессмысленно. Он решил не искушать судьбу, которая пока была к нему благосклонна.

Глава 10

Остров

Остров был оконечностью скалистой гряды, которая тянулась до самого горизонта. Множество мелких островков казались ожерельем из зеленых нефритовых бусин, нанизанных на невидимую нить. Вокруг все было зеленым, только разных оттенков: и лес, и кустарники, и скалы, оплетенные лианами, – лимонником и диким виноградом, и даже вода. Несмотря на то, что море, где находился остров, называлось Желтым, вода в нем была зеленоватая с небольшой примесью желтизны. Только узкая полоска песчаного пляжа, на которую выбрался Гоэмон, имела ослепительно-белый цвет. Он приник к ней, словно дитя к материнской груди, и забылся на некоторое время, ощущая благостное тепло, которое медленно заполняло тело, как горячая вода чашку с заваркой.

Он изрядно умаялся, пока плыл до острова. Расстояние, на первый взгляд небольшое, оказалось гораздо длиннее, чем он предполагал. Мало того, к усталости от боя добавился еще и страх, который юноша никак не мог унять при всей своей отменной физической и психологической подготовке. Несколько раз вблизи от себя он замечал плавники больших акул, и тогда его сердце словно кто-то сжимал железной рукой. Конечно, он намеревался сражаться до последнего, благо верный ниндзя-то был под рукой, но Гоэмон столько наслушался разных страшилок про свирепых акул-убийц, что суеверный ужас перед беспощадными монстрами морских глубин мешал ему здраво мыслить.

К счастью, акулы не обращали на него никакого внимания. Возможно, потому, что в этих местах Желтое море, или Хуан-хай, как его называли китайцы, изобиловало рыбой. Однако Гоэмон успокоился, лишь оказавшись на мелководье. Когда он брел по мелкой воде, ноги у него дрожали и подкашивались, и юноше казалось, что белая полоса песчаного пляжа не приближается, а стоит на месте.

Немного отдохнув, Гоэмон поднялся и принялся исследовать остров. Он искал людей – хоть кого-нибудь. Ему не хотелось думать, что остров необитаем, а раз так, то сюда никто не заглядывает, разве что пираты. Перспектива влачить жалкую жизнь отшельника посреди желтого моря до конца своих дней его совсем не устраивала; уж лучше сдаться пиратам в плен, а там – как повезет.

Пляж, на который он выбрался, находился в небольшой бухточке, окруженной высокими скалами. Его можно было покинуть только по воде, обогнув далеко уходящие в море рифы, но Гоэмон предпочел карабкаться по скалам; одна мысль о том, что он опять увидит акулий плавник, приводила его в трепет.

На скалы юноша взобрался без особых проблем. Для него такие восхождения были не в новинку, и Гоэмон со стороны напоминал белку, так быстро он преодолевал подъем, благо в этом ему помогали еще и прочные лианы. Очутившись на вершине скалы, молодой ниндзя осмотрелся и застонал в отчаянии: остров оказался достаточно обширным, но на нем он не заметил ни единого человеческого жилища. Конечно, оставалась надежда, что хижины прячутся в лесу, но Гоэмон сразу отбросил эту глупую мысль – у берегов острова и на море не видно ни одной лодки. А островные жители просто не могут не быть рыбаками.

Тем не менее мрачный юноша отправился в обход своих «владений». У него был практичный ум, который немедленно занялся построением будущего – Гоэмон даже не думал сдаваться на милость случая. Он впитал с молоком матери прописную истину, что судьбу и время нужно терпеливо ждать. Пока есть жизнь, есть и надежда. А умирать Гоэмону почему-то совсем не хотелось.

Пробираясь по лесу, он нашел бамбуковую рощу, и это открытие сильно его ободрило. На худой конец, он соорудит плот и постарается добраться до материка. Гоэмон заметил, что «Красный дракон» не сильно удалялся от берега, значит, шанс убраться с острова у него есть, притом немалый. Тут была лишь одна проблема: юноше никогда не доводилось управлять ни лодкой, ни плотом (а уж строить его – тем более), так как в провинции Ига все реки были горными и местные жители обычно преодолевали их по подвесным мостам. Что касается стороны, в которой находился материк, то это не было для Гоэмона сложной задачей – уроки навигации от Жуана да Силвы не пропали даром.

Обойдя весь остров, Гоэмон с горечью констатировал, что первое впечатление не было ошибочным – остров и впрямь оказался необитаем. Но с другой стороны, в лесу хватало разной живности, росли орехи, которые уже начали сбрасывать созревшие плоды, а что касаемо моря, то юноша не сомневался, что рыбы и различных моллюсков в нем полным-полно. Так что голодная смерть ему не грозила. Конечно, это его мало утешило, но выбирать не приходилось.

Близилась ночь. Строить шалаш было поздно, и Гоэмон залез на дерево, чтобы переночевать в его ветвях. Он очень надеялся, что до утра дождя не будет, хотя это вряд ли – климат в районе Желтого моря изобиловал осадками и тайфунами. Ночевать на деревьях ему было не впервой, и сильно уставший Гоэмон, привязавшись к древесному стволу лианой, уснул так крепко, будто у него под боком находилась не жесткая ветка, а мягкое татами.

Ему повезло – ночь выдалась тихая и сухая. Лишь где-то вдалеке громыхали грозы, да волны бились о рифы с пушечным грохотом. Видимо, тайфун прошел стороной, и острову достались лишь его отголоски.

Первым делом нужно было подкрепиться. Гоэмон не без опаски немного понырял вблизи от берега – поближе к рифам, и вскоре пировал устрицами, благо их спокойно можно есть сырыми. Впрочем, юному ниндзя и не такое доводилось употреблять в пищу, когда наставник учил его искусству выживания в любых условиях. А устрицы можно подавать даже к столу даймё.

Затем Гоэмон принялся сооружать жилище. Он не стал делать это на берегу, потому что там всегда было чересчур влажно, а юноша как истинный горец предпочитал возвышенности и сухой воздух. Он нашел подходящую горушку, откуда хорошо просматривался весь остров и море, и стал строить настоящий дом, только очень скромных размеров.

С шалашом, который был гораздо проще в изготовлении, он связываться не стал. Тропические ливни и сильные ветры, на которые Желтое море было слишком щедро, за пару недель превратят его шалаш в сито, и спать он будет на постоянно мокрой подстилке. Или ему придется все время ремонтировать шалаш. Поэтому Гоэмон решил строить надежный и прочный дом.

Он установил четыре столба, связав несколько стеблей бамбука, а пол поднял почти на высоту своего роста, что исключало сырость в доме. Строительного материала у него хватало – бамбук рос на острове повсеместно. Юноша лихо рубил своим ниндзя-то не очень толстые стволы, что было для него в качестве тренировки, но вот таскать связки бамбука на гору ему приходилось в поте лица. К вечеру он соорудил лишь каркас домика, скрепив все детали строения прочными лианами, а стены и крышу оставил на следующий день.

Ближе к вечеру в зарослях бамбука с ним случилось происшествие, едва не стоившее ему жизни. Он уже приготовился срубить очередной ствол, как неожиданно где-то внутри у него прозвенел звоночек сильной тревоги. Все дальнейшее произошло молниеносно. Мысль еще не вполне сформировалась в голове Гоэмона, а он уже нанес удар мечом. Его с детства учили чутко прислушиваться к своему животному инстинкту, который изначально заложен в самой человеческой сущности. И наступил момент, когда это остро отточенное годами тренировок оружие сработало. Гоэмон нанес удар ниндзя-то наобум, не видя цели, и когда к его ногам упала огромная змея, он почувствовал, как в горле образовался ком. С трудом проглотив его, юноша опасливо отошел на два шага в сторону и присмотрелся к обезглавленному гаду.

Он и впрямь избежал смертельной опасности. Даже без головы змея продолжала судорожно извиваться. Ее окраска была зеленой, под цвет бамбукового ствола, с желтыми и белыми вкраплениями на чешуе. От головы по бокам тянулись две желтые полоски с голубоватым блеском, а хвост был светло-коричневого цвета с красным оттенком. Это была бамбуковая змея. Обычно она охотилась по ночам, а днем могла часами висеть на древесной ветке, зацепившись за нее хвостом. Так ей удавалось подкарауливать мелких птиц и даже востроглазых ящериц.

Змея могла укусить Гоэмона в шею, и тогда ему оставалось лишь умереть – яд распространялся по телу очень быстро. Будь ранка от укуса на руке или ноге, его можно было удалить, сделав надрез и высосав отравленную кровь. Но змеиный «поцелуй» в шею был смертоносным, чем и отличалась бамбуковая змея, таившаяся в ветвях деревьев, а не в траве, как другие ядовитые гады.

После этого случая Гоэмон удвоил осторожность. Особенно, когда заготавливал широкие пальмовые листья, чтобы приспособить их в качестве крыши. Ведь кроме бамбуковых змей на острове могли быть и другие опасности, которые не характерны для Хондо и о которых он не имел понятия. Гоэмон доверился инстинкту и какое-то время, пока не привык, вел себя в лесу, как пугливый олень – шарахался от всех непонятных звуков и явлений.

К концу дня домик был готов. Крыша из пальмовых листьев получилась на загляденье, а стены юноша сплел из того же бамбука, только тонкого. Конечно, они были сплошь в щелях, и домик продувался насквозь, зато спать в нем будет прохладно. Если Гоэмону все же придется зимовать на острове (а зимы в Желтом море холодные; это он узнал от болтливого сверх всякой меры Андзиро, который постоянно вываливал на него кучу разных нужных и ненужных сведений), то тогда он утеплит стены.

Оставалось последнее и самое главное: соорудить очаг и добыть огонь. Для Гоэмона это не представляло проблемы. Он сложил возле домика целую печь из дикого камня на глине и даже обустроил над ней навес. А вот по поводу очага в самом жилище ему пришлось немного поломать голову. Конечно, можно было обойтись и без него, но очаг должен был напоминать ему о далекой родине, согревая в холодную зиму и наполняя душу приятными воспоминаниями. Гоэмону хотелось, чтобы он был красивым, но как это сделать, если кругом только грубые камни?

Решить задачу помог случай. Гоэмон нашел место в одной из бухт, где можно было охотиться на угрей, и неожиданно наткнулся на морскую черепаху. Несомненно, это была большая удача! Мало того, что черепаха обеспечила его мясом на несколько дней, так еще она имела и превосходный толстый панцирь немалого размера. Гоэмон соорудил деревянную подставку, водрузил ее посреди домика, закрепил на ней панцирь (он был очень красив!), насыпал на дно песка (чтобы импровизированный очаг не прогорел), для страховки положил поверх подсыпки тонкие каменные плитки и занялся заготовкой древесного угля.

Дело это для него было хорошо знакомым и несложным. Он вырыл яму в виде лодки, сложил туда древесину, поджег ее и засыпал землей, предварительно сделав отверстия, через которые выходил дым. Спустя две недели у него уже было несколько корзин древесного угля. Корзины он сплел из гибкого высокого кустарника, названия которого Гоэмон не знал.

Что касается самого огня, то этот процесс был еще проще. Гоэмона научили добывать огонь многими способами. Это было жизненно необходимо, поэтому в ка-дзюцу, методах обращения с огнем, ему уделялось особое внимание. Любой синоби должен был уметь извлекать его с помощью самых разнообразных подручных средств. А уж использовать огонь с толком в своем тайном искусстве лазутчика – тем более.

Гоэмон делал нагэ-тэппо – зажигательные гранаты, в которые иногда подмешивался магний, чтобы ослепить преследователей. Он умел составлять зажигательные смеси для стрел, мог устраивать дымовые завесы и ставить в нужных местах долго не гаснущие сигнальные огни, был способен поджечь любое строение так, что оно сгорало очень быстро, мастерил фонарики со свечой внутри, погасить который было очень трудно; Гоэмон даже умел выдувать огонь, как фокусник.

Юный синоби добыл огонь с помощь приспособления, где главную роль играл шнур, которым он подвязывал свои штаны, гибкой лозины и двух сухих окоренных палок из твердого дерева. Одна из них была тонкой и заостренной на конце, а вторая представляла собой толстое полено, в котором он вырезал углубление, куда подсыпал немного сухой древесной трухи. Гоэмон сделал небольшой лук из лозины, натянул в качестве тетивы шнур, захлестнул петлей тетивы тонкую палку и вставил ее одним концом (тупым) в отверстие, а заостренным – в накладку. Нажав на накладку посильней, он начал двигать луком туда-сюда параллельно земле, и своеобразное сверло быстро завертелось. Вскоре из углубления повалил дым, появились искры, и Гоэмон зажег костер. А спустя некоторое время он с большим удовольствием съел рыбу, испеченную на угольях.

В дальнейшем ему уже не нужно было прилагать лишних усилий; угли в очаге тлели постоянно, днем и ночью. Гоэмон надеялся, что рядом с островом пройдет какое-нибудь судно, хотя, конечно, надежда была очень слабой. Для такого случая он приготовил кучу хвороста на вершине горы, которую собирался поджечь, едва на горизонте появятся паруса, чтобы подать сигнал бедствия. Главная проблема этой затеи заключалась в том, что, даже заметив дым над островом, вряд ли какой капитан рискнет направить к нему свой корабль (разве что военный), потому что это может быть приманкой для простаков, которой нередко пользовались пираты вако.

Домик получился на загляденье. Гоэмон даже сплел татами, и его сон был крепче, чем дома. Еды у него хватало. Он сделал мощный тугой лук (опять-таки пригодился шнур для подвязки штанов), а в качестве наконечников для стрел приспособил острые клешни краба; уж чего-чего, а крабов в прибрежных водах хватало. Кроме лука Гоэмон смастерил на крупную дичь и копье, острый наконечник которого для большей прочности обжег на костре.

Остров изобиловал различными птицами, но Гоэмон как истинный гурман предпочитал охотиться на фазанов, мясо которых в клане Хаттори считалось деликатесом. Птиц он запекал в угольях, обмазав толстым слоем глины. Мясо получалось нежным, сочным и было очень питательным. Так роскошествовать Гоэмон не привык, поэтому даже немного поправился, несмотря постоянную возбужденность и тревогу в ожидании какого-нибудь чуда, способного перенести его из этого благодатного острова в суровые, но родные края. Он не очень надеялся на чудеса, но ему хотелось в них верить.

Особенно разнообразным был подводный мир. Немного освоившись в этой несколько необычной для него среде, Гоэмон испытал потрясение, когда отправился на другую сторону острова, где море было глубже, и в нем не присутствовала желтая взвесь, характерная для мелководья, по которому он выбрался на берег. Оранжевые морские звезды, рыбки-бабочки, мелкие окуньки, раскрашенные так пестро, что в глазах рябило, заросли мягких кораллов всевозможных видов, размеров и расцветок – фиолетовые, малиновые, желтые, белые… – стайки анчоусов, словно отлитых из серебра, морские анемоны золотого цвета, потрясающе красивые морские улитки, раковины (продай Гоэмон их в Хондо, он сразу же стал бы богатым человеком), колонии разноцветных морских губок…

Но все это было для услады глаз. Практичный Гоэмон недолго любовался подводными красотами. У него была более конкретная, жизненно важная задача – добыть себе пропитание. Это было совсем не просто. Пока Гоэмон не сплел сеть из тонких лиан. До этого он ловил лишь угрей, которые возле острова по размерам были большими, чем в озере Икэда. Поэтому он охотился только на молодняк, который, к сожалению, был слишком юрким. Лишь когда Гоэмон смастерил острогу, дело пошло на лад, хоть и со скрипом – найти небольшого угря было сложно. В основном попадались огромные зубатые экземпляры, которые запросто могли утащить юного ниндзя в мрачные подводные пещеры.

С сетью рыбалка пошла на лад. Гоэмон ставил ее таким образом, чтобы перекрыть рыбе выход из бухты в открытое море, и начинал бегать по мелководью, а также хлопать по воде веником из пальмовых листьев, тем самым поднимая большой шум. Глупая рыба стремилась побыстрее убраться с мелководья и попадала в сеть. Обычно хватало одного улова, чтобы обеспечить себе и обед, и ужин.

А когда Гоэмон сделал очки, чтобы смотреть в воде, как на суше, подводная охота стала гораздо эффективней. Оправу для очков юноша вырезал из дерева, а на линзы пошли прозрачные чешуйки черепашьего панциря, которые пришлось немного подшлифовать для большей прозрачности. Он приклеил их к оправе клеем, который сварил из рыбьих костей в глубоком панцире небольшой черепахи, бросая в воду раскаленные камешки.

Все эти заботы отвлекали его от тревожных мыслей о своем будущем. Приближалась осень, когда плавание по Желтому морю становилось опасным из-за сильных штормов. Редко какой капитан отваживался выйти в рейс, который в любой момент мог стать последним. А уж когда наступала зима с ее холодными северо-западными ветрами, то движение по морю и вовсе прекращалось. Разве что рыбаки выходили в море, и то недалеко от берега.

По здравому размышлению, все сводилось к тому, что ему придется зимовать на острове. Стараясь выбросить эти мысли из головы, Гоэмон часами медитировал и тренировался, благо с продуктами он не испытывал никаких затруднений. Море было даже излишне щедрым, а в лесу у него не существовало конкурентов – за все то время, что он пробыл на острове, Гоэмон не нашел ни одного следа какого-нибудь более-менее крупного хищника. Островная живность бегала буквально под ногами, так много ее было. Иногда казалось, что те же фазаны совсем не боятся человека. Это наводило Гоэмона на грустные размышления; значит, люди или совсем не посещали остров, или делают это чрезвычайно редко.

Но всего лишь один день перевернул с ног на голову представления юного ниндзя о том, что, скорее всего, остров никогда не видел человека и вряд ли можно дождаться здесь какого-нибудь судна. Посетив одну из глубоководных бухт, чтобы поохотиться на какую-нибудь большую рыбу, потому как на мелководье ему попадалась в основном мелюзга, Гоэмон неожиданно наткнулся на странное явление. На одной из скал, обступивших бухту, он заметил ступени, явно сделанные руками человека, хотя они и были хорошо замаскированы под естественные образования. Ступени поднимались по голым камням на высоту в три человеческих роста, а затем исчезали в густой бахроме из лиан и дикого винограда.

Будь Гоэмон в другом месте и в другое время, он никогда бы не обратил внимания на ступени. Тем более, что увидеть их можно было, лишь основательно включив фантазию. Но на острове из-за тревожных ожиданий чуда, пусть и несколько сглаженных медитациями, все его чувства сильно обострились, и он подмечал малейшие нюансы в окружающей обстановке. Немного поколебавшись, Гоэмон решительно тряхнул головой, словно утверждая свое решение, и полез по ступенькам наверх.

Они вели к пещере, скрытой за густой зеленой растительностью. Вход в нее напоминал нору крупного животного. Гоэмон пролез внутрь и поразился размерам пещеры. Она напоминала трюм каракки. И весь ее пол был заставлен корзинами, мешками и сундуками разных размеров. В пещере было достаточно светло, так как солнце стояло напротив скал и его лучи пробивались сквозь щели в лиственной занавеси. Открыв один из сундуков, самый маленький, юный синоби едва не задохнулся от волнения: он был почти доверху наполнен серебряными монетами!

Сомнений не оставалось – это был тайный склад пиратов вако. В других сундуках Гоэмон нашел немного золота в кошельках, но большей частью там лежало разнообразное оружие, серебряная посуда и китайский фарфор, который дорого ценился на родине Гоэмона. А в корзинах и мешках хранилась одежда, в основном китайские шубы и халаты, украшенные шитьем, с разрезами на боку, и шелковые ткани – все, что награбили пираты за сезон и что пользовалось большим спросом на Хондо. «Значит, вако скоро должны явиться на остров, чтобы забрать добычу для продажи перекупщикам», – подумал Гоэмон.

От этой мысли он почему-то не ощутил никакой радости. Если до этого в нем еще теплилась надежда, что вако могут оставить его в живых и даже пригласить в пиратское сообщество, то теперь она сгорела синим пламенем. Вако просто не могут оставить в живых человека, которому известно местонахождение их тайника. Даже если Гоэмон поклянется самой страшной клятвой, что он понятия не имеет о пещере, все равно веры ему не будет.

Долго задерживаться в пещере пиратов Гоэмон не стал. Он лишь взял себе одежду и оружие, а также кошелек с золотыми монетами. Конечно, на острове деньги не нужны, но юноша все-таки лелеял надежду, что ему удастся добраться хотя бы до материка. Впрочем, по здравому размышлению, это было не менее опасно, нежели сдаться пиратам. На плоту далеко не уплывешь, а самое близкое побережье материка – это земли Чосон. Корейцы плохо относились к японцам из-за пиратов вако, которые часто нападали на их селения. Поэтому Гоэмон и не торопился делать плот, тем более что моряк из него был никудышный.

С одеждой ему повезло. В одном из сундуков он нашел полный наряд синоби: куртку-доги с множеством карманов, пояс, штаны, ножные обмотки, носки-таби, прочную матерчатую обувь на кожаной подошве с выделенным большим пальцем и капюшон-дзукин. С помощью капюшона синоби мог скрыть лицо, использовать его для фильтрации питьевой воды (капюшон был пропитан дезинфицирующим раствором), а также в качестве защитной маски от дыма в случае пожара и для перевязки ран. Вся одежда была бурого цвета, который хорошо сочетался с темнотой ночи, а на отвороте куртки черными нитками был вышит какой-то цветок в круге.

Это открытие заставило Гоэмона призадуматься. Похоже, тайник принадлежал человеку, который прошел школу ниндзюцу. Мало того, он явно был самураем, о чем свидетельствовала вышивка, представлявшая собой камон. В этом не было ничего из ряда вон выходящего; Гоэмон знал, что многие дзи-самураи (деревенские самураи) провинции Ига обучаются тем же наукам, что и молодежь клана Хаттори, и нередко в тех же самых школах ниндзюцу. Таким образом дзёнин клана привлекали их на свою сторону, что помогало в борьбе против карательных отрядов сёгуна. Деревенские самураи входили в кланы, обитавшие в горах и на побережье, жили охотой и рыболовством и нередко образовывали отряды разбойников.

Случалось, что дзи-самураи примыкали и к вако, и даже становились капитанами пиратских шаек. Видимо, тайник принадлежал одному из таких авантюристов. И если он действительно синоби, то человек, прошедший школу ниндзюцу, непременно заметит посещение пещеры чужаком, ведь Гоэмон не маскировал свои следы. Да и какой смысл в маскировке, если он забрал одежду, золото и оружие?

Из оружия Гоэмон выбрал кинжал и превосходный лук, явно изготовленный чужеземным мастером. Он был меньше японских луков, что хорошо на охоте в лесу, и очень тугой (юноша едва натянул тетиву, хотя и не был обижен силой). Лук сделали составным, склеив из тонких слоев разных пород деревьев и сухожилий и покрыв его влагостойким лаком, а рога были костяными, с красивой резьбой. В пещере нашлись и стрелы, чему Гоэмон сильно обрадовался: одно дело – его поделки, которые не отличались идеальными формами из-за отсутствия необходимых инструментов и материалов, а другое – изделия оружейного мастера.

Кинжал-тандзе был о двух клинках по обе стороны рукояти. Он был хорош в руках знатока ножевого боя из-за непредсказуемости фехтовальных приемов, что в сражении стоит дорогого.

Кроме того, Гоэмон прихватил еще кагинаву – «кошку» ни длинной веревке, которая всегда могла пригодиться не только в хозяйстве, но и в бою, а также топорик. Он был небольшим, так как его использовали в качестве метательного оружия (правда, очень редко), но в хозяйстве все сгодится. К сожалению, не удалось отыскать любимое оружие Гоэмона – сюрикены. Или пират-самурай не умел ими пользоваться, или носил с собой, что более вероятно. В буйном пиратском сообществе ухо всегда нужно держать востро, чем-нибудь недовольные вако могли и капитана отправить за борт, а что может быть лучше при неожиданной схватке на ограниченном пространстве, нежели сюрикены?

Гоэмон возвратился в свое жилище с тяжелым сердцем. Но уже к вечеру врожденный и приумноженный годами тренировок стоицизм вернул все на круги своя. Он решил действовать по обстоятельствам. И потом, кто сказал, что пират, хозяин тайника, обязательно должен появиться на острове? Не исключено, что он уже отправился на зимовку в Хондо, а возможно, его джонку потопили корейцы или китайцы, и тогда морской разбойник уже смотрит на свои сокровища с небес.

Как бы там ни было, а приближались холода (уж они-то точно придут на остров), и Гоэмон занялся утеплением своего домика. Работа эта была несложной и привычной. Таким делом осенью занимались и в его деревеньке. Зимы в горах морозные, и чтобы хоть как-то сохранить тепло в домах, их стены снаружи обкладывали снопами рисовой соломы.

На острове рисовых полей не наблюдалось, поэтому пришлось довольствоваться пальмовыми листьями. Гоэмон сшивал их лианами и не складывал стопкой, как снопы, а подвешивал, крепко привязывая к стенам. За неделю его домик трудно было узнать. Он превратился в копну пальмовых листьев, которая с некоторого расстояния сливалась с окружающей растительностью, что юношу вполне устраивало – вместе с утеплением получилась и отменная маскировка.

Так минул нагацуки[51] – «месяц долгих ночей». Море штормило все чаще, и ловить рыбу приходилось все трудней и трудней. Хорошо, что шторма выбрасывали на берег груды съедобных моллюсков, морских ежей, кальмаров, а однажды Гоэмону здорово повезло – море преподнесло ему подарок в виде большой серой акулы. Ее ранил какой-то морской хищник покрупней, и высокие волны вынесли обессилевшую акулу едва ли не к подножьям скал, ограничивавших пляж.

Толстая и хорошо упитанная акула в длину была около десяти сяку. Увидев ее на песке, Гоэмон даже заурчал, как кот над плошкой со сметаной, – это же сколько мяса ему подвалило! Запас на целую зиму! Когда он начал разделывать акулу, она еще была жива, и юношу спасла от ее острых, как пила, зубов лишь отменная реакция. Он отпрыгнул от нее, словно ошпаренный, и некоторое время с невольным страхом разглядывал хищницу, которая ворочалась на песке, будто впервые увидел. Но это был ее последний – предсмертный – порыв и вскоре она затихла.

Акулье мясо Гоэмон подкоптил и завялил. Хорошо, солить было чем: на одном пляже он нашел озерко, из которого за лето соленая вода испарилась, и на дне остался толстый осадок бурой морской соли. Поэтому его запасам влажность не грозила, тем более что куски вяленого мяса он подвесил в домике на стропила, а вытопленный из акулы жир (для светильника) залил в «бочки» – толстые чурбаки из бамбука. Кроме мяса, юный ниндзя усиленно заготавливал и рыбу – в основном вялил. Короткие дни не тянулись, а летели, и Гоэмону часто приходилось доделывать работу при свете костра.

Пираты появились неожиданно. Вечером Гоэмон долго и пристально рассматривал море вокруг острова и лег спать со спокойной душой. Он уже не верил, что в этот период какой-нибудь капитан отважится на путешествие по Желтому морю. Значит, придется зимовать. А по весне, когда откроется судоходство, он все-таки рискнет сделать плот и постарается доплыть до Циндао, хотя это и гораздо дальше, чем до полуострова, населенного корейцами.

Все-таки китайцы относились к японцам более спокойно, нежели корейцы, хотя и им доставалось от вако. По крайней мере, его вряд ли сразу убьют, а там будет видно. Может, удастся откупиться и договориться с каким-нибудь капитаном, чтобы он отвез его в Хондо, вспомнил Гоэмон о деньгах, которые лежали в кошельке и о монетах в пещере. Ведь если забрать сокровища пиратов вако, то он станет богатым и знатным человеком.

Увы, Гоэмон забыл старинную пословицу, что богатство и знатность, полученные нечестным путем, исчезают, как облако. Но жизнь быстро напомнила ему об этом. Однажды, где-то в средине каминадзуки[52] – «месяца без богов» – он проснулся и, как обычно, первым делом отправился на свой наблюдательный пост, на вершину наиболее высокой горы, благо она находилась неподалеку. Бросив по уже устоявшейся привычке первый взгляд на бухту, где находилась пещера, Гоэмон обомлел – неподалеку от берега покачивалась на волнах джонка!

В том, что это судно пиратов вако, он совершенно не сомневался.

Глава 11

Один в море

Страницы: «« « 12345678 » »»