Ниндзя в тени креста Гладкий Виталий
Умей тень передвигаться самостоятельно, она была бы похожа на Гоэмона. Наступил мягкий осенний вечер и многочисленное птичье царство устроило шумный концерт перед тем, как отправиться на покой. Ветер затих, прибой шумел негромко – ластился к берегу, словно кошка к хозяину, и опутанный лианами девственный лес погрузился в полумрак. Юный синоби буквально растворился в нем, временами превращаясь в какое-то неясное пятно на фоне деревьев. Несмотря на то, что прежде он уже несколько раз обшарил весь остров (правда, больше побережье), передвигаться по практически незнакомой местности было сложно, тем более – в лесу, который местами стоял сплошной стеной.
Тем не менее под ногами Гоэмона не захрустела ни одна сухая ветка, не зашелестела трава и не дрогнула ни единая ветка кустарника. Даже какая-то птичка, самозабвенно выводившая свои рулады на низкорослом деревце, до которого рукой было подать, не заметила юношу; он появился на миг, как тень, и тут же бесшумно растаял.
Гоэмон следил за пиратами. Их было немного, чуть больше двух десятков, – видимо, самые доверенные подручные пиратского капитана. Похоже, как и предполагал юный синоби, они прибыли на остров, чтобы забрать награбленное из тайника. Судно, которое стояло на якоре, представляло собой небольшую двухмачтовую японскую джонку. Она была гораздо прочней китайских посудин, обладала хорошей мореходностью и маневренностью и могла выдержать любой шторм.
На берег, к досаде Гоэмона, сошли не все. Двух матросов капитан оставил на судне. Джонка тащила за собой лодку, на которой пираты и добрались до берега.
У юного синоби даже мысли не возникло сдаться на милость пиратов. Поначалу он испугался, что вако найдут домик, а затем бросятся искать и его хозяина. Но это были глупые опасения – пираты дальше бухты никуда идти не собирались. Возможно, они и хотели убраться с острова как можно быстрее, но в той стороне, где находилась Нихон, небо было черным, и его кромсали молнии. Похоже, там бушевал сильный шторм, и пираты решили обождать, пока море не успокоится.
Несколько человек занялись костром, а другие принялись ловить рыбу сетью. Наверное, они хотели пополнить свои запасы, пользуясь случаем. Вскоре это предположение Гоэмона подтвердилось: с джонки привезли бочки, и рыбу начали солить прямо на берегу. Кроме того, пираты пополнили запасы воды, для чего им пришлось тащиться с небольшими бочонками до ближайшего водопада. Водоносов было трое, они прошли буквально в двух шагах он Гоэмона, и он мог убить всех быстро и бесшумно, но что делать с остальными? Сражаться против двух десятков хорошо вооруженных головорезов, конечно же, он не мог. Нужно было ждать ночи…
Затаившись на высоком дереве, Гоэмон наблюдал за пиратами. Капитана он сразу выделил из общей массы, хотя одеждой он не сильно отличался от остальных. Все вако были одеты в невообразимое старье, уж непонятно почему. Наверное, чтобы не марать кровью жертв добротное платье, в котором им предстояло появиться в родных краях.
Прежде всего, капитан отличался тем, что носил кожаную безрукавку. С точки зрения неискушенного наблюдателя, это мелочь, но Гоэмон лишь многозначительно хмыкнул; он знал, что такая безрукавка выдержит даже удар мечом, потому что сделана из толстенной кожи буйвола, вычиненной особым способом. Похоже, капитан не доверял даже своим самым близким товарищам и опасался коварного удара в спину. А еще у пояса он носил катану в ножнах, и по тому, как она были подвешена, Гоэмон сразу определил, что вожак пиратов – не просто самурай, а еще и человек, знакомый с ниндзюцу.
Такие подробности обычно не бросаются в глаза – каждый воин носит меч, как ему удобно, – однако юноша знал, что самурай цепляет катану к поясу таким образом, чтобы можно было снести голову врага первым ударом, а для синоби важнее всего, чтобы меч не мешал ему передвигаться в узостях и ни за что не цеплялся. И капитан пиратов держал свой клинок именно так. На Хондо опытные кансё, шпионы сёгуна, по этому признаку могли раскрыть его истинную сущность, что для синоби обычно заканчивалось в лучшем случае виселицей, но на судне ему нечего было опасаться – кругом свои. К тому же, как предполагал Гоэмон, пиратам вряд ли известно, что их предводитель – не просто самурай, а еще и «демон ночи», – ниндзя никому не раскрывает, кто он на самом деле.
Несмотря на спокойную обстановку, капитан пиратов явно был встревожен. Он с подозрением оглядывал скалы и лесные заросли, при этом его лицо слегка подергивал нервный тик. Что-то его пугало, видимо, он нюхом чувствовал присутствие на острове посторонних. Гоэмон не думал, что от него исходит дурной дух, потому что перед выходом на тропу войны (а то, что ему придется воевать, дабы выжить, сомнений у него не было) он хорошо вымылся и натер тело травами, отбивающими любой запах. Скорее всего, капитан обладал потрясающей интуицией, что было неудивительно для адепта ниндзюцу.
Наконец он не выдержал и поднялся в пещеру, не сумев справиться с волнением. Но там все оказалось на месте (точнее – почти все; Гоэмон, как мог, постарался замаскировать следы своего присутствия), и капитан возвратился на пляж в более бодром расположении духа. И все равно какая-то червоточинка у него внутри осталась. Время от времени по лицу капитана-самурая пробегала тень, и тогда его желтые, как у рыси, глаза снова начинали внимательно осматривать окрестности бухты, останавливаясь на горизонте, откуда по-прежнему доносились приглушенные расстоянием раскаты грома. Капитан хищно скалил зубы, тихо ругал погоду и, заложив руки за спину, продолжал мерить шагами белую песчаную полоску пляжа, углубившись в свои мысли, которые нельзя было назвать светлыми, судя по выражению на его физиономии.
Высмотрев все, что ему было нужно, Гоэмон поторопился вернуться в свой домик. Он узнал главное: пираты будут ночевать на берегу. Они даже переправили на пляж бочонок сакэ, чтобы провести вечер весело и приятно. Наверное, им надоела постоянная качка, и вако захотели хоть ненадолго почувствовать под ногами земную твердь.
Гоэмон забрал все оружие, кошелек с золотыми монетами и оставил свое жилище, как он надеялся, навсегда. Но странное дело: в душе юный ниндзя чувствовал печаль. Он рвался покинуть остров, и в то же время ему было жаль бросать любовно построенный своими руками домик, запасы продуктов и даже татами, на котором ему снились удивительные сны, совсем не похожие на те, что он видел по ночам в своей деревеньке. В этих снах ему открывались удивительные страны, о которых рассказывал Жуан да Силва, только еще краше. Казалось, они лежат на облаках, и Гоэмон, замирая от страха, поднимался к ним, как птица, хотя у него и не было крыльев…
Юный синоби плыл настолько бесшумно и ловко, что от него даже круги по черной воде не расходились. Временами его тела касались какие-то большие рыбины, и он молил всех богов, чтобы это были не акулы. А еще больше Гоэмон боялся наткнуться на ядовитую медузу. Его уже однажды ужалила медуза, притом именно в этой бухте. Он тогда еле выбрался из воды и на берегу упал без чувств. Выздоровел Гоэмон быстро и после горячо возблагодарил богов за то, что ему довелось столкнуться всего лишь с медузой-корабликом, которая держалась на воде за счет плавательного пузыря. У людей после соприкосновения с ядовитыми щупальцами этой медузы начинаются сильные боли, лихорадка и проблемы с дыханием, из-за чего они теряют сознание. По рассказам матросов Гоэмон знал, что в Желтом море водятся и настоящие убийцы, такие как медуза «морская оса», от которых человек погибает спустя короткое время.
Однако все обошлось, и он в конечном итоге добрался до джонки без приключений. На судне горел фонарь и он служил ему путеводной звездой. Борта джонки не были высокими, но ему пришлось подниматься со стороны кормы, потому что пираты, оставленные на вахте, продолжали бражничать, расположившись под мачтой. Гоэмон буквально взлетел наверх по веревке, предварительно зацепившись кагинавой за какое-то строение на корме. Крюки «кошки» он обернул тряпками, чтобы не выдать себя стуком.
Пиратам показалось, что черная фигура выросла из-под палубы. Суеверные пьянчужки от ужаса вытаращили глаза, но и охнуть не успели, как ниндзя-то пропел две короткие песни, и вако отправились на встречу к своим усопшим предкам. Гоэмон не стал мешкать. Он выбрал якорь, стараясь чтобы ворот скрипел как можно тише (для этого ему пришлось «смазать» вал остатками сакэ из кувшина), и поднял малый парус – на носу. Утренний бриз со стороны берега только начинал дуть, и джонка медленно и долго раскачивалась, пока набирала ход, но Гоэмон надеялся на течение, которое шло мимо острова в нужном ему направлении.
Как поднимать паруса, он знал – присмотрелся за время путешествия. Но управляться с рулем еще нужно было научиться. А пока Гоэмон надеялся лишь на ветер, который постепенно усиливался, и вскоре юноша почувствовал, что джонку потащило не носом, а бортом. Течение! Он бросился к рулю и попытался развернуть судно, чтобы оно не опрокинулось. Однако не тут-то было. Руль упрямо не хотел его слушаться – наверное, от обиды, что его держал какой-то чужак. И лишь когда Гоэмон изо всех сил навалился на румпель, джонка неохотно повернул свой нос по ходу течения, но опять-таки она шла как-то боком.
Тогда юноша, догадавшись, в чем дело, закрепил румпель и занялся парусом – пока только одним. Прежде всего, нужно было хорошо его закрепить, а то он болтался на ветру, как белье, развешенное для просушки. Ставить второй парус Гоэмон побоялся. Ему для начала с одним бы справиться. Закрепив парус, он бегом вернулся на место рулевого и стал учиться ходить галсами. Спустя какое-то время джонка пошла гораздо быстрее, и юный ниндзя, облегченно вздохнув, вытер рукавом кимоно пот со лба. А затем радостно завопил, подняв руки к небу – у него получилось! Он покинул злополучный остров!
Что будет дальше, Гоэмон особо не задумывался. Когда конь уже над пропастью, поздно натягивать вожжи. Так говорили деревенские старики. Дело сделано, и теперь многое зависело не столько от него лично, сколько от судьбы…
Море штормило. Казалось, штормам не будет конца. Едва показывалось солнце, порывы ветра резко стихали, волны успокаивали свой бег, и Гоэмон отваливался от непокорного румпеля, чтобы хоть немного отдохнуть и перекусить, как спустя час-другой очередная черная туча заволакивала горизонт, ветер усиливался, пушечными раскатами громыхал гром, и столбы молний начинали бить почти рядом с джонкой. Волны играли судном, как глупый малыш игрушкой. Они вертели его вокруг оси, бросали с одной волны на другую, а иногда подставляли бортом под огромный водяной вал, и только отчаяние, придававшее Гоэмону энергии, заставляло свежеиспеченного мореплавателя прикладывать титанические усилия к длинному рычагу румпеля, чтобы развернуть джонку носом к высоченной волне.
Судно могло утонуть тысячу раз. Уж неизвестно, какая сила удерживала ее на поверхности бушующего моря. Хорошо, джонка была новой постройки, и ее сделали на совесть. Сначала плавание было вполне приятным. Гоэмон даже сумел поставить второй парус и, несмотря на изменчивый нрав коварного ветра, который менял направление по многу раз за сутки, он все-таки продвигался к своей цели.
Прокладывать курс для него не составляло труда. К сожалению, компас на судне отсутствовал. Наверное, капитан забрал его с собой, уж непонятно по какой причине. Возможно, он опасался, что вахтенные могут угнать джонку. Но, скорее всего, причина, по которой капитан так сильно берег компас, была другая. Видимо, компас на джонке был китайский, самый точный, а потому очень дорогой. А если учесть, что китайцы украшали его драгоценностями и золотом, то компас и вовсе представлял собой огромную ценность, которую самурай не мог доверить двум державшим ночную вахту беспечным прохиндеям, любителям сакэ, которая закончилась для них столь печально.
Днем юноша ориентировался по Солнцу, а ночью – по звездам. Солнце всегда всходило в той стороне, где находилась его родина, а движение звезд строго подчинялось небесным законам. Гоэмон часто с благодарностью вспоминал штурмана Жуана да Силву, который научил его своей профессии, пусть и в изрядно упрощенном виде, и временами печалился, что португальца нет в живых. Иногда в душе юного синоби даже просыпалось нехорошее чувство к ямабуси, приказавшему убить да Силву, но спустя какое-то время, горестно повздыхав, Гоэмон с унынием соглашался со своими же доводами, что Учитель был прав.
Тайны клана Хаттори остаются тайнами многие десятилетия потому, что их тщательно охраняли, иногда ценой собственной жизни. Да и что такое судьба какого-то идзина, если дело касается возможного вторжения чужеземцев в Нихон? Побывав вместе с преподобным Комэ ди Торресом в Гоа и увидев сожжение еретиков, смышленый юноша понял, что за сладкими речами внешне добрых и благочестивых идзинов скрываются бессердечие и огромная жестокость. Святые отцы были не лучше ронинов-разбойников, но последние хоть не скрывали своей кровавой сущности.
Запасы еды на джонке оказались совсем мизерными. Вот почему пираты в первую очередь занялись на острове ловлей рыбы. А воды и вовсе не было, если не считать двух небольших баклаг. Зато сакэ хватало; пей, хоть залейся. Когда закончилась вода, еще до начала ливней и штормов, Гоэмон пытался утолить жажду этим напитком. Испив чашку, он хмелел и на некоторое время забывал про воду, но затем жажда еще больше начинала донимать юношу – сушила губы и железными когтями рвала внутренности. И когда пролились капли первого дождя, он был на седьмом небе от счастья. Вытащив пустые бочки на палубу, юный ниндзя не успокоился, пока они не наполнились доверху. В конечном итоге проблема с водой была решена.
Затем на горизонте вместе с грозовыми тучами нарисовался голод. Гоэмон попытался ловить рыбу, благо на джонке нашлись рыболовные снасти с крючками разных размеров, но, как на зло, или рыбак из него был никудышный, или тот район Желтого моря, по которому шло судно, оказался скудным на рыбные запасы. Тогда Гоэмон взялся за лук (поначалу он хотел оставить его на острове, но привязанность к любому оружию, впитанная с молоком матери, превозмогла прагматичность).
Однако и его охотничьи успехи оставляли желать лучшего – небо над судном было пустынным. Ему лишь раз повезло, хотя трудно считать везением огромного баклана, мясо которого отвратительно воняло рыбой. Но Гоэмон был рад и этому. К тому же он подбил птицу первым выстрелом, что сильно потешило его самолюбие. Каким ветром занесло баклана столь далеко от берега, можно было только предполагать, но юношу такие мысли мало волновали. Он поджарил птицу, благо у повара джонки нашлись не только древесные угли, но и запасное огниво, и распределил мясо на несколько дней.
Во время этого процесса Гоэмон в очередной раз мысленно поблагодарил старого айна Хэнауке, бывшего морского скитальца, который рассказывал ему, как превратить несъедобных морских птиц едва не в деликатес. Старик будто знал, какие приключения выпадут на долю юного синоби. Гоэмон снял с добытого баклана шкурку вместе с подкожным слоем жира (неприятный запах был именно от него), удалил пищевод и желудок и обрезал нижнюю часть туловища выше основания хвоста. А затем долго вымачивал тушку баклана в соленой морской воде, прежде чем насадить ее на вертел и подвесить над жаровней. К сожалению, у него не было соевого соуса, но мясо и так получилось превосходным (особенно если учесть, что Гоэмон только силой воли сдержал себя, дабы не начать есть его полусырым).
А потом началась борьба со штормами, когда было не до мыслей о еде. Иногда Гоэмону казалось, что еще немного – и ему конец, но джонка, как добрый боевой конь, стряхнув с себя очередную волну, упрямо рвалась вперед, хотя на самом деле из-за хмурого неба, закрывавшего и солнце и звезды, Гоэмон полностью утратил ориентиры и теперь не знал, куда держит курс его посудина. Он даже разразился гневными упреками в свой адрес: ну зачем, зачем он так безрассудно поступил, убежав с острова?! Ведь в уютном домике можно было преспокойно дождаться следующего мореходного сезона в тепле и полном довольствии, а там… там было бы видно, что и как.
Вся проблема заключалась в том, что с весны и до начала месяца нагацуки в Желтом море дули юго-восточные ветры, которые помогал судам доплыть из Индии через Малаккский пролив в Чжунго и Нихон. А с конца месяца каминадзуки и до весны чаще всего дули противоположные ветры, наполнявшие паруса тех судов, которые хотели тем же путем вернуться обратно в Гоа или Малакку. Гоэмон как раз и попал в переплет из-за ветров, которые дули с северо-запада, против хода джонки. Ему нужно было идти галсами, чтобы выдерживать нужное направление, но как это сделать, если очередной ураган сорвал и унес главный – большой – парус? А тот, который был на передней мачте, изрядно потрепали ураганы, и он мог в любой момент просто рассыпаться, превратиться в рваную циновку.
Отчаянная борьба за жизнь настолько вымотала юношу, пусть и очень выносливого, но непривычного к морю, что, когда на судно в очередной раз обрушился огромный водяной вал, у него уже не было ни сил, ни воли, чтобы сопротивляться злому року. Удар получился страшным. Джонка все-таки не выдержала; она заскрипела, затрещала, но не перевернулась, а просто начала разваливаться. Гоэмон сидел на палубе, скрестив ноги и держа в руках свой ниндзя-то, и мысленно молился; скорее медитировал. Пришел его смертный час, а значит, нужно встретить его достойно, как подобает синоби.
Гоэмон не боялся, нет. Просто внутри у него все застыло, сжалось, он оцепенел, а голова совершенно очистилась от всех мыслей. В какой-то момент ему даже показалось, что он воспарил над морем и над ним засверкали лазурные небеса. А потом хлынула еще одна мутная волна, и Гоэмон оказался в бушующем море среди обломков джонки.
Глава 12
Португальский галеон
В начале ноября 1563 года по Восточно-Китайскому морю гордым лебедем плыл огромный трехпалубный галеон. Он держал курс на Малакку. День выдался благоприятный; последний шторм закончился утром, и отмытое ливнем до нестерпимого блеска солнце, разогнав тяжелые ржаво-серые тучи, угнездилось посреди голубого неба, чтобы всевидящим оком оглядеть свои морские владения. Достаточно сильный ветер дул с кормы, туго надувая белые паруса с огромными красными крестами, и галеон уверенно сминал своим тяжелым корпусом все еще высокие волны, недавние отголоски сильного волнения морской пучины.
Галеон новой постройки носил имя «Мадре Деуш»[53]. Его сделали из очень прочного первосортного индийского тика, гораздо меньше подверженного гниению, нежели другие древесные породы, он был ниже и длиннее, чем каракка, поэтому более устойчив, быстроходен и гораздо маневренней. Две передние мачты несли прямые паруса, задняя – косой, латинский, а длинный бушприт нес парус-блинд. Сильно изогнутый и вытянутый вперед форштевень заканчивался искусно выполненной резной фигурой Девы Марии, носовая надстройка галеона была отодвинута назад и не нависала над форштевнем, как у каракки, а кормовая надстройка, – высокая и узкая – размещалась на срезанной корме. Она имела несколько ярусов, в которых размещались каюта маэстрэ – кормчего, каюты офицеров и помещения для пассажиров. Корма была украшена вычурной резьбой и узкими балконами.
На вооружении галеона находилось около тридцати орудий разных калибров – от трехфунтовых до пятидесятифунтовых – и полсотни аркебуз для стрельбы через бойницы с кормы и верхних этажей носовой надстройки. Орудия стояли над и под главной палубой, из-за чего были значительно сокращены помещения для перевозки грузов. Зато пираты вако, встретив «Мадре Деуш», предусмотрительно убирались прочь, потому что галеон своими орудиями мог быстро потопить их, не доводя дело до абордажа.
Пользуясь хорошей погодой, капитан галеона граф Антониу де Фаро, розовощекий крепыш с пегой бородкой, развлекался беседой с искателем приключений (точнее, просто авантюристом) Фернаном де Алмейдой, который возглавлял наемных солдат, охрану галеона. Они сидели на палубе, под тентом, и с удовольствием потягивали доброе вино – выдержанную португальскую мадейру из запасов капитана.
Фернан де Алмейда был фидалго[54] – отпрыском одной из обедневших ветвей знатного дворянского рода Португалии. Все его достояние составляло небольшой пустующий замок, клочок скудной каменистой земли, отданной крестьянину в аренду, да добрый меч, творение оружейных мастеров Толедо. Меч был фамильной ценностью; де Алмейда получил его после гибели на поле брани среднего брата, которому оружие досталось от старшего, тоже безвременно усопшего. Фернану недавно исполнилась четверть века, но он уже считался ветераном, потому что воевал начиная с шестнадцати лет.
Галеон, оставив свой груз вместе с купцами и монахами в Кагосиме, поторопился как можно быстрее убраться с Чипангу, потому что осеннее ненастье начало набирать силу. А уж какие ураганы бушуют в Желтом и Восточно-Китайском морях в этот период, Антониу де Фаро знал не понаслышке. «Ревущие широты», препятствующие галеону на его пути в Кагосиму, теперь помогали кораблю, подталкивая его с кормы. По правде говоря, капитан польстился на хороший куш, предложенный ему купеческим сообществом. В иных обстоятельствах он никогда бы не рискнул оказаться возле Чипангу в ноябре.
Теперь Антониу де Фаро был в отличном настроении; ему осталось загрузиться в Малакке и отправиться на родину. А уж груз, который будет спрятан в трюмах «Мадре Деуш», принесет ему просто баснословную прибыль, тем более что к своему прежнему капиталу он добавит еще и плату купцов за фрахт и на эти деньги накупит гораздо больше ценных колониальных товаров, нежели предполагал раньше.
Подогретый вином, капитан ударился в воспоминания о своем отце, который положил начало благополучию семейства графов де Фаро. Его отец служил под командованием генерала Афонсу д’Албукерки, который штурмом взял Малакку.
– …Султан Малакки проигнорировал ультиматум, присланный д’Албукерки и стал укреплять город перед новыми сражениями. Было удвоено количество пушек на мосту и защитных сооружениях, усилены палисады вокруг города, а по всему побережью были разбросаны отравленные шипы растений. – Тут Антониу де Фаро весело рассмеялся. – Этим дикарям, воюющим босыми, невдомек было, что на ногах наших латников и казадорес[55] башмаки на толстой кожаной подошве.
Капитан сделал повелительный жест, и смуглый слуга-индус наполнил кубки. Отхлебнув несколько глотков мадейры, он продолжил:
– Тем не менее некоторые капитаны кораблей, скажем так, были не на высоте. Они испугались штурмовать столь внушительную твердыню. Но среди них не было моего отца! Он полностью поддержал генерала, который созвал общий совет капитанов и офицеров и разъяснил им все выгоды от немедленного захвата Малакки. Д’Албукерки объяснил, что со взятием Малакки будет разрушена арабская монополия на торговлю пряностями, что в свою очередь приведет к упадку Венеции, которая получала их через Каир. А значит, венецианские купцы будут вынуждены закупать пряности в Португалии.
Затем он сказал, что султан Малакки за время полученной передышки сможет значительно укрепить город, а также нанять новых солдат для его защиты, и тогда взять крепостные сооружения будет очень трудно. Но третий его довод был просто неотразимым и наиболее понятным. Генерал-хитрец добавил, что если придется штурмовать город с более значительными силами, то и захваченную добычу надо будет делить на большее количество частей. Именно третий пункт в его речи оказался наиболее убедительным, и все заревели: «На штурм! Вперед! За короля Мануэля!»
Фернан де Алмейда хохотнул; да уж, для небогатых португальских дворян последний пункт в речи д’Албукерки был что елей на сердце.
– В общем, решение о новом штурме Малакки было принято, и начались активные приготовления. Д’Албукерки понял, что для взятия города необходимо захватить мост, вокруг которого развернулись основные бои во время первого штурма. Самую большую джонку из тех, которые ему предоставили китайские купцы, он перестроил в многопалубную плавучую крепость. На всех палубах джонки были сооружены щиты и навесы для защиты солдат и матросов от стрел и ядер противника. Верхняя палуба этой плавучей крепости даже при полной загрузке судна была выше моста, что позволило бы португальцам легко уничтожить защитников моста и затем произвести высадку десанта. Так оно и случилось, правда, со второго захода. Джонке удалось прорваться к мосту, и наши солдаты начали сверху расстреливать его защитников.
Ветер неожиданно изменил направление, галеон резко лег на другой галс, отчего содержимое кубков выплеснулось на стол, и Антониу де Фаро беззлобно выругался.
– Как бы нас не догнал очередной ураган, – сказал он озабоченно. – В этих морях шторма – даже для моего галеона нелегкое испытание. Они здесь опасней, чем в океане. А уж что здесь творится зимой! – Капитан поднял глаза к небу, словно призывая в качестве свидетелей высшие силы. – Так о чем это я?.. Ах, да, вспомнил. Особенно сильное сопротивление малайцы оказывали возле соборной мечети, обороной которой руководил принц Ахмад. В конечном итоге он был ранен и начал отступление. Тогда отряд под командованием да Лимы, помощником которого был мой отец, бросился преследовать принца, но малайцы нанесли удар с тыла, и отряд оказался в окружении. Узнав об этом, Д’Албукерки лично повел в бой роту латников. Ему удалось прорвать окружение и соединиться с отрядом да Лимы, а затем объединенные силы без особого труда смогли пробиться на свои позиции. Слава Господу нашему, что в этом жестоком бою моего отца (он был вторым офицером на флагманской каравелле «Флор дель мар») всего лишь ранили, а не убили, как многих других, и он смог получить причитающуюся ему долю воинской добычи, после чего дела нашего семейства значительно поправились…
Его рассказ прервал крик впередсмотрящего, который сидел в «вороньем гнезде» на фок-мачте:
– Человек за бортом!
– Это что-то новое, – с удивлением сказал Антониу де Фаро и поторопился на полубак, где уже начали собираться матросы.
Вслед за ним пошел и Фернан де Алмейда.
Картина, которая открылась его взору, потрясала воображение, в общем-то, сухопутного человека, коим являлся де Алмейда до того, как его нанял граф в качестве командира отряда солдат-наемников, без которых в плавание по южным морям не отправлялся ни один португальский корабль. Среди высоких волн, по-прежнему отплясывающих дьявольский танец, виднелась широкая доска, на которой лежал человек. Доску болтало туда-сюда, но человек удивительным образом держался на ней, будто был приклеен. Лишь когда галеон подошел ближе, оказалось, что он привязан к своему плавательному средству, явно обломку какого-то судна.
– Вот такой иногда бывает судьба моряка, – философски заметил капитан «Мадре Деуш». – Не хотят принимать его морские глубины. М-да… – Он набожно перекрестился и с чувством сказал: – Пусть Господь упокоит его душу…
Его примеру последовали и матросы. Только Фернан де Алмейда по-прежнему напрягал свое чрезвычайно острое зрение, всматриваясь в потерпевшего кораблекрушение. Ему показалось, что он шевельнулся. Однако спустя какое-то время Фернан де Алмейда решил, что ему показалось. Но тут человек на доске с усилием поднял голову и посмотрел на галеон. Живой!
– Он жив! – вскричал де Алмейда. – Нужно поднять его на борт!
– Кажись, это китаец, – недовольно сказал Антониу де Фаро, который тоже более-менее детально рассмотрел человека на доске. – Чтобы он очутился на борту, нужно лечь в дрейф, а затем спустить шлюпку. Но я этого не позволю!
– Почему?!
– Потому что на море чересчур сильное волнение. Шлюпка может опрокинуться, и мои люди пойдут на корм рыбам из-за желтолицего язычника. Нет, для меня столь большой риск неприемлем.
– Сеньор капитан! Не нужно спускать шлюпку. Я прошу лишь об одном: постарайтесь подойти к этому человеку как можно ближе правым или левым бортом. И мне нужен канат подлинней.
– Что вы задумали?
– Я просто выну его из воды. Подсеку, как рыбу.
У капитана от удивления глаза полезли на лоб.
– И вы готовы рискнуть из-за какого-то язычника?! – спросил он изумленно.
– Он человек, и не факт, что язычник. Нам это неизвестно. Господь наш учил спасать не только души заблудших, но и их тела, а в морской пустыне – тем более.
Последнюю фразу де Алмейда сказал больше для матросов и солдат-наемников, которые напряженно вслушивались в его диалог с капитаном. И нужно сказать, что решение Антониу де Фаро оставить потерпевшего кораблекрушение на произвол судьбы они приняли с недовольством. Некоторые даже начали ворчать. Немало натерпевшись от штормов, каждый из них живо представил себя на месте этого несчастного. Каково было бы ему увидеть корму удаляющегося галеона в тот момент, когда в душе загорелась искра надежды на близкое спасение…
Капитан бросил быстрый взгляд в их сторону, понял состояние матросов, ругнулся и громко приказал:
– Все к парусам! Поворот оверштаг! – А когда матросы разбежались по своим местам, он беззлобно сказал, обращаясь к фидалго:
– Дьявол бы вас побрал! Сколько хлопот на ровном месте. Что ж, сеньор, ваша взяла. Желаю удачи.
Фернан де Алмейда кивком головы поблагодарил его и начал готовиться к своему опасному трюку. Он разделся до исподнего, один из матросов обмотал его канатом, как паук своими нитями кузнечика, угодившего в его паутину, и ему осталось лишь ожидать, когда галеон окажется в нужном месте.
Большего всего де Алмейду опасался, что его может затащить под днище корабля. Значит, надо точно выбрать момент прыжка в воду. Плавать он умел превосходно. К тому же в детстве Фернан часто прыгал со скал. Он родился в селении, расположенном на высоком берегу реки Мондегу, которая брала начало в горах Серра-да-Эштрела. Среди сельских юнцов высшим шиком считалось броситься в бурные волны реки, минуя в полете острые отроги скал, переплыть реку и немедленно вернуться обратно.
Это было нелегкое и опасное испытание. Ледяная вода в Мондегу схватывала тело клещами, а чтобы прыжок получился удачным, нужно было прыгать с разбега и какое-то время лететь ласточкой над полого опускающейся к реке скалой, иначе существовала вполне определенная вероятность оказаться не в воде, а на острых каменных выступах, что иногда и случалось. Это заканчивалось гибелью мальчика, взрослые запрещали своим детям искушать судьбу таким опасным развлечением, но их все равно тянуло на берег Мондегу, как магнитом. Прыжок в реку со скал был последним «подвигом», после которого старшие ребята принимали подростка в свой круг.
Волны приняли фидалго с какой-то странной готовностью, будто давно его ждали. И сразу же начали приятно качать, словно это было не море, а детская колыбель. Вода оказалась вполне терпимой, даже приятной, и куда теплей, нежели в Мондегу, но де Алмейде было не до сравнений. Несколько сильных взмахов – и он оказался рядом с потерпевшим кораблекрушение. Тот находился в забытьи.
Нежданной находкой оказался молодой парень явно азиатской наружности, но точно не индус. Его кожа была гораздо светлее и не желтой, как у китайцев; бедолага казался сильно загорелым. Чтобы не свалиться с обломка доски, азиат привязался к нему поясом и каким-то чудом сохранял равновесие, ведь он запросто мог оказаться под своим импровизированным плавательным средством и тогда просто захлебнулся бы. В его правой руке был крепко зажат меч в ножнах. Почему он так вцепился в него, можно было только гадать. Наверное, меч для потерпевшего кораблекрушение был очень дорог. Это фидалго, сам солдат до мозга костей, понимал.
Фернан де Алмейда острым кинжалом мигом перерезал пояс (он оказался очень длинным), им же крепко привязал к себе азиата и крикнул:
– Тяните! Да побыстрее!
Дальше началось то, чего фидалго сильно опасался. Ему уже доводилось слышать от матросов о каре за серьезный проступок, которая называлась килеванием. Провинившегося матроса привязывали к канату, пропущенному через оба нок-рея, и протаскивали с одного борта на другой под днищем судна. Можно только представить, как тяжело приходилось нарушителю под килем, когда острые ракушки, которыми обрастало днище, терзали его, трепещущего от страха и задыхающегося от недостатка воздуха. Де Алмейда боялся, что волны затащат его и азиата под галеон, который продолжал движение, и тогда ему придется испить полной чашей все страдания, которые выпадают на долю тех, кого наказали килеванием.
Но все обошлось как нельзя лучше. За его подъемом из воды следил сам капитан. Он очень уважал фидалго и как командира наемников, и как приятного собеседника, что в длительном плавании очень ценно. Матросы, понукаемые Антониу де Фаро, старались изо всех сил. Де Алмейда взлетел над водой, как большая рыбина, которую подсек искусный рыболов. При этом он больно стукнулся о борт. Оказавшись на палубе, Фернан сначала потеребил, а затем похлопал спасенного по щекам, чтобы привести его в чувство, но все оказалось тщетно.
Однако когда фидалго попытался забрать у азиата меч (что оказалось совсем непросто; он вцепился в него мертвой хваткой), тот вдруг открыл глаза и молвил несколько слов, судя по интонации, угрожающих.
– Фух! – облегченно вздохнул де Алмейда, сел на палубу рядом с азиатом и перекрестился. – Спасен! Возблагодарим Господа нашего! Прибудем в Малакку, обязательно поставлю большую свечу в храме Девы Марии за ее помощь в чудесном спасении этого язычника. А то, что он не христианин, видно по этому амулету, – фидалго указал на открытую грудь юноши.
На шее молодого человека на шелковом витом шнуре висела небольшая ивовая чурка с многочисленными насечками.
– Но прежде чем он встанет на ноги, – продолжал фидалго, – нужно дать ему вина и растереть генуэзской аква-витой[56]. У меня осталось немного… Орланду! – подозвал он одного из наемников. – Принеси заветный кувшин. Он в моей каюте под койкой.
Когда спасенного напоили подогретым вином со специями и хорошо растерли крепкой настойкой, он наконец полностью пришел в себя и принял сидячее положение, по-прежнему не выпуская меча из рук. Пока длились эти «медицинские» процедуры, матросы живо обсуждали «эпический подвиг» Фернана де Алмейды, восхищаясь его храбростью, а наемники, с которыми он немало съел соли в походах и побывал не в одном сражении, лишь посмеивались. Уж они-то знали, что их командир никогда не бросит человека в беде, даже если это солдат другого полка.
Все их разговоры потерпевший кораблекрушение (а это был Гоэмон) слышал, но помалкивал, стараясь не выдать, что он знает португальский язык. Даже в этой ситуации юный ниндзя не забывал наставлений своего Учителя – ни друг, ни враг не должен знать, кто ты и что умеешь. Ямабуси был сто раз прав, когда на первых порах едва ли не из-под палки заставлял его учить чужие языки под руководством Жуана да Силвы. Теперь он, хоть и здорово потрепанный приключениями, снова «демон ночи», лазутчик в стане врага. Ведь его задание никто не отменял, а идзины ему никто, чужаки.
И в то же время Гоэмона переполняла радость – он спасен! А еще юный синоби был очень благодарен молодому идзину, который ради его спасения сильно рисковал. Ему понравилось лицо португальца – открытое, добродушное. По всему было видно, что идзин – воин, а не какой-то там купец или монах. В его несколько спутанном сознании начало вызревать крепнуть чувство, которое японцы называли «гири» – долг чести. Он обязан этому идзину своей жизнью, а значит, должен ему служить, как сюзерену.
Постепенно эта мысль всецело завладела Гоэмоном. С трудом поднявшись, он встал на одно колено, с поклоном протянул ему свой меч, держа его в двух руках, и сказал по-японски:
– Господин, моя благодарность не знает границ. Вы спасли меня, а значит, мой меч и моя жизнь принадлежат вам.
– Что он говорит? – растерянно спросил де Алмейда.
– Сейчас узнаем, – ответил капитан и обернулся к слуге-индусу, который почтительно держался за спиной своего господина. – Мукеш, переведи, что сказал этот китаец!
– Сахиб, это не китаец…
– Да ну! А кто же он?
– Житель Чипангу.
– Забавно! Мы тут улепетываем из Кагосимы от осенних штормов под всеми парусами, а эти гордецы, оказывается, гораздо шустрее нас. Вишь, куда его занесло. Каким, интересно, ветром? И что он сказал?
Мукеш был не просто слугой, а еще и толмачом. Индус важно выпятил подбородок и степенно ответил, сообразуясь с моментом:
– В знак благодарности за свое спасение он предлагает сахибу свой меч.
– Что это значит?
– Спасенный отдает свою жизнь в руки сахиба. Его благодарность не знает границ. Теперь он слуга сахиба до скончания века.
– Сеньор, вы слышали?! – вскричал Антониу де Фаро, обращаясь к фидалго. – Вам удивительно повезло! Прямо посреди моря в этих варварских краях вы нашли верного слугу. Он отдаст за вас свою жизнь, не задумываясь. Уж поверьте мне – жители Чипангу умеют держать слово.
– И что мне теперь делать? – несколько растерянно спросил Фернан де Алмейда у Мукеша.
– Принять меч, а затем вернуть… с поклоном, – ответил индус. – И сказать: «Да будет так».
Фидалго сделал все по подсказке Мукеша, и дело было сделано. Гоэмон, получив обратно свой меч, обрадовался, но продолжал стоять перед теперь уже своим господином в коленопреклоненной позе.
– Скажи ему, чтобы он поднялся, – обернулся фидалго к индусу.
Тот перевел, и Гоэмон встал, правда, с трудом. Он оказался одного роста с Фернаном, чему тот сильно удивился. Фидалго, который уже встречался с жителями Чипангу, знал, что почти все они низкорослые, а самый высокий был ему по плечо. Да и черты лица нового слуги были не совсем характерны для японца.
– Прежде всего, нужно его накормить, а затем переодеть, – деловито сказал Фернан де Алмейда, входя в роль господина. – В этих лохмотьях он выглядит ужасно.
– Пить. Я хочу пить, – по-японски сказал Гоэмон.
– Дайте ему воды, – перевел индус.
Воду принесли. Гоэмон жадно приник к кувшину и выпил его до дна. Когда стихия носила молодого ниндзя по волнам, самым страшным врагом для него стала жажда. Конечно, он умел стоически терпеть разные невзгоды, но жажда оказалась сильнее его железной воли. Временами Гоэмона одолевало что-то наподобие безумия; отчаявшись, он уже готов был напиться соленой воды, но внутренний голос, очень похожий на голос Учителя, предостерегал, что в таком случае смерть неизбежна. Жажда жизни и слова сэнсэя возвращали ему способность здраво мыслить, и Гоэмон закрывал глаза, чтобы не смотреть на заманчиво плещущееся море воды, которую нельзя пить.
От верной смерти его спасали тропические ливни. Когда начиналась гроза, он переворачивался на спину (это был еще тот трюк; у обломка был смещен центр тяжести, и Гоэмон потратил много времени, чтобы приноровиться к своему плавательному средству) и, широко открыв рот, ловил дождевые струи. Именно струи, потому что с неба лило так, будто где-то наверху находился огромный водопад.
Когда он утолял жажду, начинались муки голода. Но они были терпимы. Однажды на пути Гоэмона встретилась большая медуза, похожая на гриб с толстой бахромчатой ножкой. Он вспомнил, что такой вид медуз старый айн Хэнауке называл «хрустальным мясом» и они вполне съедобны. Только нельзя было употреблять в пищу и даже касаться ее щупалец. Их касание не было смертельным, как у медузы-кораблика, оно лишь обжигало тело, но все равно приятного в этом было мало.
Он съел всю медузу за исключением щупалец, что называется, за один присест. И сутки после этой непривычной для него трапезы ему не хотелось ни есть, ни пить.
Гоэмона носило по морю несколько дней. Он потерял им счет, да и не вел его. Непонятно, что еще, кроме надежды выжить, держало юношу на обломке джонки. Он не боялся смерти; для ниндзя она так же естественна, как и сама жизнь. Смерть – это всего лишь переход в другое состояние. И потом, чтобы облегчить и ускорить встречу с иным миром, он мог воспользоваться своим ниндзя-то, за который держался мертвой хваткой даже тогда, когда джонка развалилась, и его накрыли бушующие волны.
Все его последующие действия были неосознанными, чисто механическими. Он сумел найти подходящий обломок и привязался к нему своим поясом, совершенно не представляя, что будет с ним дальше и зачем он это делает. Человек в его положении – уже не жилец. Это Гоэмон понимал хорошо даже в состоянии стресса. Какое чудо может его спасти? Сезон для мореплавателей фактически закончился, суда стоят в порту, а на доске далеко не уплывешь. Тем более, что он вообще не представлял, куда несут его ветры и течение. Островов в южных морях хватало, но шанс, что волны принесут его к одному из них, у Гоэмона был совершенно мизерный. Возможно, так оно и случится в конечном итоге спустя недели или даже месяцы, но к доске будет привязано уже его безжизненное тело.
Тем не менее внутри у него теплился огонек надежды. И когда он увидел огромный корабль, а затем бородатое лицо идзина, то почувствовал даже не радость, а огромное облегчение, что не сдался на милость стихии. В этот момент ему на ум пришла пословица: «Не страшно отступать, страшно не продолжать борьбу». Он боролся и победил!
Но его спасение, конечно же, было чудом, к которому непосредственное отношение имел его спаситель, рискнувший спуститься на канате в бушующее море ради какого-то неизвестного азиата. Гоэмон был преисполнен благодарности к храброму идзину. Его клятва верности португальцу была совершенно искренна. У него даже в мыслях не было обмануть идзина, хотя для ниндзя обман всегда считался всего лишь одним из видов тайного оружия. Каноны ниндзюцу предполагали нерушимость обетов только между членами своего клана.
Тем временем небо снова затянули тучи, и подул сильный ветер. Приближался очередной шторм.
Глава 11
Турецкие пираты
Как зачарованный, Гоэмон бродил вслед за своим господином, которого звали Фернан, по большому рынку Малакки. Он даже не мог предположить, что в мире есть столько прекрасных вещей! Рынок Нисики в Киото не шел с ним ни в какое сравнение. Шелковые, шерстяные и бумажные ткани всевозможных расцветок, слоновая кость и поделки из нее, фарфор, превосходное заморское стекло и зеркала, изделия, расписанные искусными мастерами и покрытые лаком, резные фигурки божеств из ценных пород деревьев, чеканные кувшины и кубки, красивые бусы и ожерелья, браслеты, жемчуг, сердолик, рубины, янтарь, кораллы, среди которых почетное место занимали самые дорогие и редкие – черные огромные морские раковины, розовая вода, благовония, чай, мускатный орех, перец, гвоздика, рис, острые малайские крисы – кинжалы с пламевидными клинками, которые вызывали жгучий интерес у Гоэмона, не говоря уже о прочем холодном оружии, представленном оружейниками в потрясающем разнообразии и изобилии. А некоторые товары вообще представляли для него загадку.
Гоэмон глазел – и поражался. И не только тому, что лежало на прилавках, лотках и в многочисленных лавках. На рынке было чересчур многолюдно по сравнению с Нихон, пережившей кровопролитную Столетнюю войну, которая не закончилась и до сих пор. Народу было много, и все в таких пестрых одеждах, что у молодого ниндзя в глазах рябило. Казалось, что боги опрокинули на рынок Малакки огромную корзину с цветочными лепестками.
Что касается его нового одеяния, то оно, во-первых, было ношеное, во-вторых, не по размеру, а в-третьих, представляло собой костюм индуса, любезно подаренный ему Мукешем, толмачом капитана Антониу де Фаро: длинная куртка, узкие штаны в обтяжку и дурацкий тюрбан с пером, который почему-то никак не хотел держаться на голове. Обычно индусы не подпоясывали куртку, но Гоэмон нашел кусок тонкой бечевки и соорудил из него пояс – для того чтобы пристроить свой ниндзя-то.
Цвет одежды Гоэмона больше напоминал покойницкий саван – желтовато-серый, но выбирать не приходилось, и он смиренно вышагивал за Фернаном де Алмейдой, мысленно благодаря господина, что тот хотя бы не заставил его таскать тяжести. Для этого вслед за ними топали два носильщика-малайца с большими корзинами, нагруженными специями, – фидалго делал последние покупки перед тем, как отправиться на родину, благо капитан выплатил ему оставшуюся половину жалованья. Гоэмон мнил себя телохранителем Фернана де Алмейды, но фидалго, скорее всего, просто жалел его, считая полным доходягой, хотя ниндзя быстро вернул свои физические кондиции, только вес пока не набрал.
После рынка Фернан де Алмейда отправился на корабль, чтобы отнести покупки, а Гоэмону дал несколько мелких монет и сказал, что тот может гулять до вечера. Объяснялись они больше жестами, но молодой синоби успешно делал вид, что быстро учится новому языку, и уже начал понимать некоторые слова и фразы, поэтому он все «понял», и они расстались.
Правда, у Гоэмона возникло подозрение, уж не хочет ли господин, чтобы его новоиспеченный слуга сбежал. Видимо, он не показался фидалго, потому как предстал перед ним, когда переодевался в одежду Мукеша, в виде скелета, перевитого мышцами и жилами. Наверное, де Алмейда решил, что дешевле избавиться от нового слуги, нежели откармливать. А еще фидалго несколько смущал взгляд спасенного; он был холодный, неподвижный и острый, как сталь его меча, и в нем не просматривалось обычной для слуг покорности господину.
Но Гоэмон даже не думал о том, чтобы нарушить свою клятву. Ему предстояла поездка на родину господина, а где лучше всего разузнать все тайны идзинов, как не в их логове? Скорее всего, Комэ де Торреса поглотила пучина, значит, у Гоэмона перед преподобным уже нет никаких обязательств. Но остался приказ дзёнина – внедриться к идзинам и узнать их замыслы по отношению к Нихон. И его он обязан выполнить любой ценой.
Запахи сандалового дерева и пальмового масла, пряностей и камфары, несмолкающий шум на узких улицах Малакки, дым многочисленных жаровен, на которых готовились неизвестные Гоэмону блюда, поразили его тонкое обоняние, которое уже восстановилось после длительного скитания по волнам, и острый слух. Но была там и рыба, и юный синоби с удовольствием перекусил, сидя в тени под тростниковым навесом. Вместо тарелки у него был пальмовый лист, но это его не смущало. Зато рыба, политая острым соусом, имела превосходный аромат и вкус.
Дальнейшие блуждания Гоэмона по Малакке были данью любознательности. На его пути встречались люди разных национальностей: европейцы, арабы, китайцы, малайцы, индусы и многие другие народности, о существовании которых он не имел понятия. Буддистский храм соседствовал с мечетью, а на высоком холме, господствующем над городом, стояла церковь Девы Марии. Там Гоэмону уже приходилось бывать – Фернан де Алмейда по прибытии в порт молился в церкви и просил Деву Марию поспособствовать счастливому возвращению на родину.
А причина замолвить слово перед святой и впрямь оказалась очень веской – как узнал Гоэмон из разговоров матросов и офицеров, в океане рыскали английские и голландские пираты, поджидавшие суда с восточными пряностями, ценившимися на вес золота. И эти морские разбойники были куда опасней вако. Несмотря на грозный вид галеона, вооружение у него было слабоватое для серьезных морских сражений, ведь он больше был купеческим судном, а не военным кораблем. Суда англичан и голландцев строились меньших размеров, но они имели много дальнобойных орудий и нападали на португальские галеоны скопом, поэтому отбиться от них было тяжело.
Поднялся Гоэмон и на холм Букит Чина, где находился большой колодец, обнесенный каменной стеной. Он снабжал водой всю Малакку. Опять-таки из разговора толмача Мукеша с капитаном «Мадре Деуш» (индус просто напичкан был разными историческими подробностями) юный синоби не без интереса узнал, что в середине прошлого века китайский император отправил в Малакку свою дочь Ханг Ли По для брака с султаном Мансуром Шахом. В качестве резиденции султан Мансур подарил ей Букит Чина – Китайский холм. Слуги Ханг Ли По выкопали на холме колодец для ее нужд, который даже в самую сильную засуху никогда не пересыхал.
С холма открывался прекрасный вид на порт и реку, делившую город на две половины. Она имела такое же название, как и город, – Малакка. По реке сновали многочисленные лодки, а в порту царило настоящее столпотворение. Суда – в основном джонки с нарисованными на носу огромными глазами – все прибывали и прибывали; многие капитаны собирались зимовать в Малакке, и лишь некоторые, в том числе Антониу де Фаро, собирались отправиться домой, поэтому купцы и военные корабли стояли очень тесно, борт о борт. Арабы вообще соорудили из своих дхау[57] что-то наподобие большой деревни на воде, соединив суда мостками и натянув на палубах шатры. Малазийцы держались несколько поодаль от основной массы судов; их проа[58] были малых размеров по сравнению даже с дхау, но имели большие габариты за счет балансира. Гавань Малакки была недоступна самым свирепым штормам, поэтому суда набивались в нее, как рыбий косяк в небольшую сеть.
Под холмом, над котором возвышалась церковь Девы Марии, располагался мощный форт А’Фамоса. Со слов капитана «Мадре Деуш», форт был возведен по приказу генерала Афонсу д’Албукерки за четыре месяца, сразу после завоевания Малакки португальцами. На строительстве трудились сотни рабов и военнопленных, перетаскивая камни для стен из разрушенных дворцов и мечетей. Форт окружал весь холм. Городом и фортом командовал капитан, который подчинялся вице-королю Индии. Его заместителем был капитан порта. Местные жители и другие нехристиане подчинялись прежнему начальству, которое надзирало и над непортугальскими судами.
Все суда, идущие через пролив, должны были заходить в Малакку и платить пошлину. Те из них, кто пытался пройти мимо, тайком, перехватывались и топились португальскими патрульными кораблями.
В форте находилась крепость, где размещался капитан, больницы, склады, казармы и четыре смотровые башни, одна из которых была четырехэтажной. Другие башни служили складами боеприпасов, жилищем капитана и квартирами для офицеров. Остальную часть форта занимали пять церквей, купеческие лавки, площадь, зал собраний и дома португальцев, надежно укрывшихся за каменными стенами. Форт был вооружен морскими кулевринами[59] и полукулевринами, снятыми с кораблей, а на стенах днем и ночью стояла стража. В А’Фамосу вели четверо въездных ворот; самые главные именовались Порта де Сантьяго.
Все эти сведения Гоэмон откладывал в голове непонятно зачем; скорее по привычке запоминать окружающую действительность до мельчайших подробностей. Так гласили каноны ниндзюцу. Синоби не может знать, что и где с ним приключится, и в случае опасности должен действовать, не раздумывая, мгновенно, в любой местности и в любое время дня и ночи. Он обязан знать то место, где находится, как свои пять пальцев, ведь если придется убегать и прятаться, то будет не до этого. Малейшая оплошность (даже небольшой камешек, попавший под ноги там, где, по идее, должен быть гладкий пол) может стоить жизни.
Но больше всего озадачило Гоэмона то, что в Малакке было очень мало последователей Будды. Здесь главенствовал ислам. Со слов учителя юноша знал о верованиях разных народов; он как лазутчик в стане идзинов просто обязан был это знать. Тем не менее нравы почитателей ислама в Малакке сильно отличались от рассказов ямабуси. Они пили вино и ели свинину, что запрещалось исламом, и были мало привержены церемониям и ритуалам своей веры. Гоэмон даже не мог понять, когда жители Малакки работают; они днями и ночами предавались увеселениям, что для аскетической натуры Гоэмона было непривычно и даже дико…
Галеон покинул Малакку на следующий день. Когда был поднят якорь, Гоэмон вдруг почувствовал, как больно сжалось его сердце, и в голове послышался печальный звон. В этот момент ему показалось, что кто-то безжалостно обрубил пуповину, которая все еще связывала его с Нихон. Прежде чем отправиться в плавание к далеким берегам Португалии, вся команда и наемные солдаты во главе с капитаном Антониу де Фаро и Фернаном де Алмейдой долго молились в церкви Благовещения, которая находилась в форте. Собственно говоря, это была даже не церковь, а маленькая капелла, поэтому молебен состоялся на открытом воздухе, так как всех она вместить не могла.
– Меня мучают дурные предчувствия, – мрачно сказал де Алмейда, когда галеон вышел в открытое море.
Капитан внимательно посмотрел на небо и горизонт, затем послюнявил большой палец, выставил его повыше, чтобы точно определить откуда дует ветер, и ответил:
– Шторм точно будет, но нескоро. Вы намекаете на тайфун?
Он уже знал, что командир наемников обладает удивительной способностью предугадывать события, и совсем не удивился его заявлению. Мало того, графу даже было известно, почему совсем молодой фидалго уже ходит в ветеранах и как он умудрился во всех сражениях отделаться лишь несколькими легкими ранениями.
Плавание в Чипангу длилось долго, и за это время они успели переговорить о многом. Фернан де Алмейда оказался приятным собеседником. Он был грамотен (что весьма необычно для португальского дворянина из провинции), начитан и обладал острым умом. Его суждения по разным вопросам хоть и не блистали особой новизной, но были весьма занимательными. И самое главное – он каким-то образом чувствовал опасность и всегда был готов ее отразить. Этот странный талант («уж не от нечистого ли?» – иногда с опаской думал капитан) не раз спасал ему жизнь во время баталий.
Однажды, ни с того, ни с сего, он попросил капитана дать залп по островку в Желтом море, почти скрытому густыми зарослями тропического леса. Несколько озадаченный, де Фаро, человек решительный и быстрый в действиях, исполнил просьбу без промедления и лишних расспросов. Каким же было его удивление, когда в зарослях острова раздались вопли, затем прогремел оглушительный взрыв, полыхнул огонь, и показались джонки пиратов вако, прежде замаскированные древесными ветками! Похоже, ядро попало в пороховой погреб одной из джонок, от нее загорелись еще две, поэтому пиратами стало не до нападения на галеон, хотя сил у них хватало.
– Нет… не знаю, – сказал де Алмейда. – Погода не по моей части. Просто на душе почему-то тревожно.
– И что бы вы посоветовали?
– Быть настороже. И главное – держите своих маринеро и груметов[60] в тонусе. А уж я своих лежебок буду гонять до седьмого пота. А то они чересчур расслабились в благословенной Малакке.
– Что ж, резонно…
После слов де Алмейды капитан и сам встревожился. Погода, конечно же, ожидалась скверная на всем пути следования от Малакки до порта назначения. Но это издержки осеннего плавания. Конечно, он рискнул выйти в рейс слишком поздно, однако в случае сильных штормов галеон может укрыться в портах по пути следования – в Каликуте, Адене, Ормузе, Малинди…
Но плавание шло своим чередом, даже шторма не сильно докучали, и капитан успокоился, чего нельзя было сказать об фидалго. Однако он искусно прятал свои чувства в беспечной болтовне. Теперь за столом господ прислуживал Гоэмон, потому что Мукеш посчитал его по статусу ниже своей достойной персоны. Но юный синоби даже и не думал спорить. Скорее, наоборот – ему очень хотелось знать, о чем говорят идзины. А разговоры их были чрезвычайно интересными.
Капитан, просоленный ветрами многих морей и двух океанов, рассказывал, будто на Суматре есть чудо великое – пигмеи ростом с четырехлетнего младенца, и все они косматы, словно козлы, а на Яве с великим удовольствием едят белых жирных людей. Но еще интересней было узнать, что на границах Срединной империи живут «златозубые», вблизи от них находится город Мянь, а в нем две башни: одна крытая золотом, другая – серебром. И хорошо бы сделать рейс на Яву, где полным-полно дешевого перца, мускатных орехов и гвоздики. Из разговоров Гоэмон выведал, что остров Тапробана[61] богат золотом и камфарой, Ява – рубинами, а на Суматре имеется шелк и разные ароматические смолы.
Но больше всего Гоэмона потрясли истории о разных чудесах. Это же столько нужно было иметь мужества, чтобы решиться на плавание по неведомым морям! Капитан, изрядно выпив мадейры, рассказывал о чудовищных осьминогах, о смерчах, ломавших борта кораблей, о загадочном морском епископе, появлявшемся из волн со светящейся митрой на голове, о каннибалах… А еще он едва ли не шепотом, как самую большую тайну, описывал сказочные острова Бразил и Антил, где растут драгоценные деревья, где много пряностей и где гигантские муравьи перетаскивают золотые слитки в глубокие пещеры.
Слушая его, недоверчивый Фернан де Алмейда лишь снисходительно посмеивался, но у Гоэмона от всего этого голова шла кругом; он даже потерял покой и сон. Впрочем, нормально поспать в форпике, расположенном в носовой части галеона, где находился кубрик команды «Мадре Деуш», ему все равно не удавалось.
В кубрик спускались по доске, на которую корабельный плотник набил несколько поперечных планок-ступеней. При этом нужно было беречь голову из-за низко укрепленных бимсов, особенно во время шторма. Люк в палубе представлял собой простую дыру, и просмоленный парус, которым его прикрывали, давал лишь слабую защиту от брызг, перелетавших через фальшборт. Поэтому при малейшем ветре в кубрике было ужасно мокро, а во время шквала вода врывалась в него потоками, подобно водопаду. Вид кубрика напоминал темницу, там было исключительно грязно, и от этого обстоятельства Гоэмон сильно страдал.
Высота кубрика была чуть больше пяти сяку, но даже в это пространство вторгались две толстые поперечные балки, скреплявшие корпус судна, и матросские сундуки, через которые иногда приходилось переползать. Посередине стояли две квадратные деревянные колонны, а между ними, подвешенный к ржавой цепи, покачивался фонарь, горевший день и ночь. Между колоннами находилась матросская кладовая, которая содержалась в чудовищном беспорядке. Время от времени ее чистили и окуривали дымом.
Но особенно худо приходилось обонянию Гоэмона. Воду, которая скапливалась в трюмах, каждое утро откачивали, но все равно ее протухшие остатки испускали отвратительный, пронизывающий весь корабль смрад. Кроме того, вся подводная часть корпуса галеона для защиты от гниения и морских червей была пропитана вонючей смесью из дегтя и серы. Еще более отвратительный запах имела краска для наружной обшивки из растертого в порошок древесного угля, сажи, сала, серы и смолы. А еще поверх этой краски наносилось покрытие из сосновой смолы или древесного дегтя, смешанного с шерстью животных.
Таким же составом, вызывающим зуд в носу, пропитывались шпили, релинги, мачты и прочие палубные приспособления. Внутренняя поверхность днища корабля обрабатывалась свинцовыми белилами, а надводная часть корпуса покрывалась клеевой краской, в состав которой входили деготь, скипидар и воск. Даже бегучий такелаж регулярно смолили. Все это вместе с чадом кухни, вонью гальюнов и запахом немытых человеческих тел смешивалось в одурманивающие миазмы.
И все же самым плохим было то, что маринеро и груметы не чувствовали себя в тесном форпике хозяевами. Кубрик кишел клопами, черными и рыжими тараканами, блохами и крысами. Из-за всего этого корабельные офицеры предпочитали квартировать на юте. Там же устроились и наемные латники Фернана де Алмейды. Они считали ниже своего достоинства спускаться в кубрик. К сожалению, для Гоэмона на юте места не нашлось, и он с тоской вспоминал крохотную кладовку на борту джонки «Красный дракон».
Гоэмон мысленно благодарил скверную погоду, благодаря которой грязные и небритые матросы галеона, ни днем, ни ночью не снимавшие своих одежд, могли помыться под проливным дождем на верхней палубе, что они делали с удовольствием, благо было достаточно тепло. Пресная вода на корабле считалась большой ценностью, и использование ее для мытья расценивалось как преступление. Можно было лишь ежедневно слегка смачивать ею горло. Утоляли жажду вином, и то в основном офицеры; маринеро и груметы получали спиртное в небольших количествах, в основном в медицинских целях, для профилактики от разных болезней, поэтому они отводили душу лишь в портовых тавернах и харчевнях. Что касается привычки пить чай, то Гоэмону стоило о ней забыть, возможно, навсегда.
Но человек привыкает ко всему, и вскоре юноша выучил, как называются части корабля, его оснастка и такелаж, разобрался в чинах офицеров и профессиях матросов, и даже заставил себя не замечать скверные запахи, переполнявшие галеон. Он по-прежнему изображал полное незнание португальской речи, поэтому офицеры и матросы беседовали в его присутствии совершенно свободно, делясь между собой самым сокровенным.
По вечерам, когда лил дождь, свободные от вахты матросы собирались в кубрике и травили байки. Пристроившись на матросском сундуке, там, где потемней, Гоэмон жадно вслушивался в эти разговоры. Особенно его поразила история пирата Антониу де Фариа, которая в какой-то мере была похожа на его собственную.
Де Фариа пиратствовал в южных морях. Однажды он решил отправиться в Сиам перезимовать и с выгодой продать награбленное. Но тут начался шторм, прогнившие канаты рвались, как нитки, и перегруженные добычей корабли (а их у де Фариа было уже четыре) понесло на скалы. Они разбились, унося на дно пиратов и пленных. Из девятисот пятидесяти человек, находившихся на кораблях, до необитаемого острова добралось чуть больше полусотни. Когда рассвело, оставшиеся в живых пираты увидели, что весь берег острова завален трупами и обломками кораблей. Ужас и отчаяние охватили их.
Но в этот момент появился Антониу де Фариа в красном китайском халате, который он снял с одного из мертвецов, и произнес краткую речь о том, что если Господь счел нужным покарать пиратов, то скорбеть и обижаться не следует. Потери их составляют примерно пятьсот тысяч крузейро[62], следовательно, в ближайшем будущем надо добыть шестьсот тысяч. Пираты сразу воодушевились и занялись похоронами товарищей и спасением того, что выбрасывало море.
Так прошло две недели. Помощи свыше все не было, и голодные пираты бродили по берегу, ожидая смерти. Наконец Бог явил свое благословение несчастным разбойникам: к острову приблизилась небольшая джонка, вошла в реку и пришвартовалась к высокому берегу. Когда команда джонки сошла на берег и занялась заготовкой пресной воды и стиркой, пираты бросились на оставленное судно, подняли якорь и отплыли быстрее, чем команда успела сообразить, что произошло. А когда сообразила – было поздно. На всякий случай пираты выстрелили по ограбленным из пушки и отправились ужинать.
В трюме они нашли много товаров и продуктов, а также мальчика лет двенадцати, сына хозяина корабля. Антониу де Фариа был в прекрасном настроении и обещал любить мальчика, как собственного сына, чтобы утешить его за потерю отца. Мальчик начал слезно просить пиратов, чтобы ему позволили прыгнуть за борт, и он попытается доплыть до острова. Но его не отпустили. Тогда мальчик сказал, указав на небо: «Всесильный запрещает убивать и грабить. Его божественное правосудие вас жестоко покарает». Сказав это, мальчик забился в угол и отказался от еды. Спустя какое-то время он умер.
Поначалу обстоятельства пиратам благоприятствовали, особенно после того, как они встретились с кораблем под командованием Киай Панжана, китайца по происхождению, в команде которого было тридцать португальцев, китайцы, малайцы и японцы. Объединив силы, Антониу де Фариа снова принялся грабить купеческие суда, притом весьма успешно. Однако в августе 1542 года у берегов Южного Китая его корабли снова попали в сильнейший шторм, и Мендеш Пинту, один из капитанов Антониу де Фариа, потерял из виду корабль своего вожака. Последнее, что он услышал, был его крик: «Господи, смилуйся над нами!», отчего заключил, что корабль де Фариа разбился о рифы. Судно же самого Мендеша Пинту спустя какое-то время тоже потерпело крушение у берегов Китая. Он чудом спасся, но попал в китайскую тюрьму, которая для пиратов была горше смерти.
Гоэмон невольно сравнил свою судьбу с похождениями Антониу де Фариа. Ведь и он оставил на необитаемом острове пиратов, умыкнув их джонку. И тоже был наказан за свой поступок, когда шторм разрушил судно. Только ему повезло, что его подобрал галеон. Но везение не может продолжаться долго, это Гоэмон тоже знал. Хорошее не случается два раза подряд, как говорили старики.
От этих мыслей становилось тревожно на душе, и Гоэмон старался использовать затишье перед очередным ливнем, чтобы выбраться на палубу и побыть наедине с мраком ночи. Если хорошая погода держалась долго, его душа освобождалась от мрачных предчувствий, и он предавался воспоминаниям, улетая мыслями в свою деревню…
Ночь выдалась лунной и на удивление тихой. Паруса обвисли и лишь редкие порывы ветра ласкали прежде упругую, а ныне дряблую кожу дракона, тащившего галеон вперед. Гоэмон при всем том был натурой поэтической, и ему не чужды были гиперболы. Иногда паруса и впрямь казались юноше белым драконом, который сражается с бесчисленным количеством черных демонов, встающих на его пути, особенно ночью, во время штормового ненастья.
Практически полный штиль, неожиданно воцарившийся над океаном, был явлением необычным для этих широт и в это время года, но Гоэмон не задумывался о столь высоких материях, которые непременно встревожили бы графа Антониу де Фариа, опытного капитана, который безмятежно храпел в своей каюте. Юноша радовался возможности немного отдохнуть от смрада, витавшего в кубрике, и хотел, чтобы тихая сухая погода продержалась как можно дольше. Вдыхая полной грудью свежий воздух, он стоял, облокотившись о фальшборт, и мечтательно смотрел на полную луну. Она была огромной и казалась очень близкой; протяни руку – и достанешь. Вчера галеон покинул гостеприимный порт Малинди и теперь приближался к Джезаир-эль-Комра[63] – Лунным островам, как называли их арабы.
В этих местах существовало сильное течение, которое тащило корабль в нужном направлении. И оно уже давало о себе знать – несмотря на штиль, галеон потихоньку продвигался вперед.
Какой-то непонятный стук и шорохи на противоположном борту заставили Гоэмона оторваться от созерцания ночного светила. Мечтательно вздохнув, он пересек палубу – и оторопел; над фальшбортом вдруг показалось НЕЧТО, похожее на большую тыкву! Ступор молодого синоби длился считанные мгновения. Ниндзя-то словно сам выскочил из ножен, и первым же ударом невиданное чудо было подсечено под корень. За бортом что-то тяжело плюхнуло в воду, но едва первая тыква исчезла с поля зрения Гоэмона, как на ее месте выросла вторая, однако теперь уже вместе с кривой саблей внушительных размеров. Ниндзя-то снова сверкнул холодным лунным блеском, и очередное «чудо» скрылось за бортом. И только в этот момент юноша сообразил, что на галеон пожаловали незваные гости – турецкие пираты, а тыква – это чалма.
– Тревога! Пираты! – закричал Гоэмон сначала на своем родном языке – по запарке, а потом уже повторил на португальском.
Галеон мгновенно ожил. Впередсмотрящий в «вороньем гнезде», которого убаюкала тихая теплая ночь, и он задремал, проснулся и, увидев с высоты, что «Мадре Деуш» окружают небольшие гребные суда, заорал, словно оглашенный, благо голос у него был, как военная труба. Забегал и вахтенный офицер, которого тоже заворожила ночь. По его приказу кто-то из маринеро ударил в корабельный колокол, а затем раздались трели боцманской дудки. И наконец послышался хриплый спросонку рык капитана де Фариа и команды Фернана де Алмейды, который подгонял своих латников.
А сражение шло своим чередом. Османы посыпались на палубу, как горох. Их суда – галиоты, фусты и бергантины – по сравнению с галеоном казались стаей шакалов, напавшей на слона[64]. Но все они, кроме паруса, имели весла, поэтому отсутствие ветра для них не являлось помехой, их было много, к тому же пиратам из-за разгильдяйства впередсмотрящего удалось приблизиться к галеону вплотную, из-за чего португальцы не могли применить корабельные орудия. Оставалось только отчаянно сражаться и надеяться, что ветер усилится и галеону удастся оторваться от пиратской своры.
Гоэмон дрался в каком-то упоении. Он засиделся в тесном кубрике, кроме того, на палубе можно было только медитировать, и то в ночное время, а что касается тренировок, то о них ему вообще пришлось забыть. Ведь для идзинов все его движения покажутся странными и смешными, а ему не хотелось выставлять себя в качестве дешевого бродячего актера. Поэтому схватка с турецкими пиратами высвободила огромный запас энергии, накопившийся в нем за время путешествия на галеоне.
Какое-то время перевес был на стороне турок. Их было слишком много, а марониры и груметы, которые выскочили на верхнюю палубу раньше наемников, хоть и умели обращаться с оружием, но не в такой степени, как пираты. И только когда в бой вступили закованные в броню латники де Алмейды, положение выровнялось. Сверкая кирасами и шлемами, они плотной стеной наступали на османов, среди которых редко кто был в защитном вооружении, и то больше в кольчужных рубахах или панцирях из буйволовой кожи.
Тем не менее турки и не думали убираться с галеона. Слишком ценный приз нечаянно угодил в их сети, и они не хотели с ним расставаться ни под каким видом. Захватить португальский галеон – это было для них эпическим подвигом. И они уже находились чересчур близко к цели, чтобы дать задний ход. Тем более что начал заниматься рассвет, и уже виден был расклад сил, который склонялся не в пользу португальцев.
Ниндзя-то Гоэмона порхал, как ласточка. Кривые сабли османов были тяжелее и длиннее, чем его меч, и юный ниндзя в который раз мысленно благодарил старого ямабуси, который гонял его до седьмого пота, когда они сражались на боккенах. Он опережал врагов на какое-то мгновение, но этого было достаточно, чтобы ниндзя-то в очередной раз пропел заупокойную песнь. Несколько раз Гоэмону попадались очень серьезные противники, и от верной гибели его спасали только отменная реакция и невероятная гибкость.
Наконец турки обратили на него особое внимание, потому что он нагромоздил вокруг себя кучу трупов, и юношей занялся самый опытный из рубак. Судя по тому, что время от времени турок зычно командовал на своем языке, он был капитаном одного из галиотов и руководил абордажной командой. Да и его воинское облачение – дорогой панцирь с золотой насечкой, которая хорошо просматривалась в лунном свете, и шлем с высоким гребнем и загнутыми спереди и сзади полями – подсказывали Гоэмону, что перед ним боец непростой, бывалый.
Осман двигался, как кот – быстро и бесшумно. Его огромная сабля-клыч[65], расширенная на конце, разила словно молния. Гоэмону приходилось проделывать настоящие акробатические трюки, чтобы уйти от молниеносных ударов. Вскоре он понял, что ему не выстоять супротив рослого и мощного пирата. Турок был чересчур опытным бойцом, а длинный клыч пирата доставал Гоэмона даже тогда, когда он считал, что ушел на достаточную дистанцию, чтобы избежать смертельного удара. На теле юноши уже кровенили несколько неглубоких порезов, но это было только начало. Начало конца.
В какой-то момент, в очередной раз отбившись от пирата, Гоэмон нащупал футляр с сюрикенами, и остро отточенная звездочка пошла в цель. Конечно, убить сюрикеном такого здоровенного быка, как рослый осман, юный ниндзя и не помышлял. Для этого нужно было попасть точно в артерию на шее, что в суматохе сражения не представлялось возможным. Тем более что Гоэмон давно не упражнялся с сюрикенами. А это нужно было делать каждый день. Хорошо, хоть футляр с ними не ушел на дно, остался в набедренной повязке, когда развалилась джонка, и Гоэмон оказался в бушующем море.
Сюрикен врезался в щеку пирата. От неожиданной ошеломляющей боли он даже пошатнулся, а затем схватился за шип, который торчал возле носа, чтобы выдернуть его. Этих драгоценных мгновений, когда все внимание турка было сосредоточено на жалящем шипе, Гоэмону хватило, чтобы упасть на палубу, юлой подкатиться под ноги пирату и подрезать ему сухожилия на ногах. Осман упал со страшным грохотом; по крайней мере, так показалось юному ниндзя. Гоэмон выпрыгнул высоко вверх и с яростным воплем: «Киай!!!» отрубил пирату голову, хотя тот и пытался парировать его удар, но не успел.
Заметив, что предводитель повержен, пираты завыли, как стая голодных волков, однако панике не поддались, а начали сражаться с удвоенной энергией, тем более что они получили подкрепление. Кроме тех судов, что уже были крепко связаны с галеоном абордажными крюками, подоспел еще один галиот и две фусты, и их команды полезли на крутой борт «Мадре Деуш», как саранча.
Расправившись с предводителем пиратов, Гоэмон поискал глазами своего господина. Фернан де Алмейд и его латники сражались блистательно. В принципе, у них не было иного выхода; они точно знали, что в случае поражения пойдут рыбам на корм. Турецкие пираты отличались особой жестокостью, и если у их английских и голландских собратьев по разбойному ремеслу еще можно было выпросить помилование, – хотя бы за выкуп – то османы не знали жалости и не ведали снисхождения. Люди другой веры были для них мусором.
И надо же было такому случиться, чтобы в тот момент, когда Гоэмон увидел Фернана де Алмейду, с ним произошел неприятный казус. Палубу заливали потоки крови, она стала скользкой, и чтобы удержаться на ногах, нужно было прикладывать немало усилий. По этой причине противники часто падали, барахтались, сцепившись врукопашную, душили друг друга и добивали ножами. Даже тяжелораненые пытались помочь товарищам, на последнем издыхании нанося удары мечом или саблей уже в лежачем положении.
Такая же неприятность приключилась и с де Алмейдой. В самый неподходящий момент, отбивая выпад турка, закованного в броню (пираты бросили против латников всех, кто имел защитное вооружение), он поскользнулся и упал. Прикрыть его было некому, каждый наемник уже имел противника (а то и двух), с которым приходилось сражаться в полную силу. Тут уже не до помощи командиру, когда твоя жизнь висит на волоске.
Противник де Алмейды радостно вскричал и поднял свою кривую саблю для решающего удара. Не раздумывая, Гоэмон пустил в направлении пирата целый рой сюрикенов, нимало не заботясь, что его самого могут сразить. Но, похоже, вступить с ним в бой в этот момент желающих не нашлось. Пираты видели гибель своего капитана и решили до поры до времени не связываться с таким сильным бойцом.
Гоэмоном на этот счет сильно не обольщался; он понимал, что пауза будет продолжаться недолго, – головорезам, которые занялись разбойным ремеслом, жизнь не настолько дорога, чтобы цепляться за нее изо всех сил. Они ни во что ее не ставили, так же, как и жизни своих жертв. Конечно, всем пиратам хотелось разбогатеть, изрядно пограбив в южных морях, но их фанатичная вера не предполагала праздновать труса; иншаллах – на все Божья воля.
На удивление, почти все сюрикены достигли цели. Пират был утыкан ими так, словно наткнулся на дикобраза с его длинными иглами. К сожалению, ни одно попадание сюрикена не было смертельным, но осман заревел от боли и, как слепой, начал бестолково размахивать своим клычем во все стороны, забыв о де Алмейде, который скользил по доскам палубы и все никак не мог встать на ноги. Гоэмон подскочил к пирату и мигом прекратил его страдания, вогнав ниндзя-то прямо в незащищенное панцирем горло.
– Теперь я твой должник! – вскричал Фернан де Алмейда, который все видел. – Лихо!
Неизвестно, чем бы закончилось сражение португальцев с турецкими пиратами, но едва де Алмейда произнес свою тираду, как налетел шквал невероятной силы. Похоже, его предвестником служил необычный штиль, благодаря которому гребные суда пиратов сумели тихо подобраться к сонному галеону. Паруса корабля стали тугими, и он мощно рванул вперед, как застоявшийся жеребец, потащив за собой суденышки османов. Раздались испуганные крики пиратов, они начали покидать палубу галеона и рубить веревки, связывающие галиоты и фусты с «Мадре Деуш», и вскоре о недавнем сражении напоминали лишь абордажные крюки, впившиеся в борт португальского корабля, да мертвые тела, разбросанные по палубе, густо окрашенной кровью в алый цвет.
Гоэмон доковылял до веревочной бухты и сел, опираясь о свой ниндзя-то. Его вдруг охватила сильная усталость. Все-таки он еще не совсем оправился от скитаний по морю. Но в душе юного синоби расцветали лилии – он победил! В первом настоящем бою он не пас задних, а сражался наравне с опытными воинами! Гоэмон углубился в свои переживания. Он не замечал суеты, которая воцарилась на галеоне по причине надвигающейся бури. Он вообще ничего не замечал, отключившись от действительности. В этот момент Гоэмон казался себе оперившимся птенцом чайки, который впервые стал на крыло и поднялся над необъятным океаном до самых небес.
Глава 12
Лижбоа
Подстрекаемый любопытством, Гоэмон бесцельно слонялся по улицам и площадям Лижбоа[66]. Так идзины называли свою столицу. Она поразила юношу с первого взгляда – когда галеон вошел в устье реки Тежу и с величавой неторопливостью направился к пристани. На первый взгляд было непонятно, река это или еще океан, потому что Тежу, делая большой плавный изгиб вокруг Лижбоа, разливалась широкой дельтой. И только хорошо присмотревшись, можно было увидеть противоположный берег.
Город раскинулся на семи холмах. Впрочем, плотнее всего застроен был только один; на остальных стояли небольшие домики, издали напоминая игральные кости, кучно брошенные рукой опытного игрока на зеленый бархат, да несколько церквей. Дома сбегали к реке стройными рядами, начинаясь от мощной крепости, венчавшей самый высокий холм. Все они были розовато-пастельных тонов и вместе с красными черепичными крышами придавали городу праздничный вид.
Фернан де Алмейда, с волнением глядя на приближавшуюся столицу Португалии, гордо сказал Гоэмону, нимало не заботясь, поймет он его или нет:
– Лижбоа основан самим Одиссеем! Великий, славный город! Отсюда навстречу славе уходили каравеллы Вашку да Гамы, Бартоломео Диаша, Афонсу д’Албукерки… Дьявол меня побери! Почему я родился так поздно?! Быть первым всегда почетно. А главное, что все первооткрыватели озолотились. Нам же: тем, кто теперь каждодневно рискует жизнью, достаются жалкие крохи! В основном все загребают под себя купцы-марраны. Проклятье!
В ответ Гоэмон лишь молча кивал, поддерживая познавательный для него разговор. Имена перечисленных персон ни о чем юноше не говорили, за исключением Афонсу д’Албукерки. Он перестал делать вид, что португальский язык дается ему с большим трудом. После сражения с турецкими пиратами его «обучение» пошло очень быстро, на удивление капитана «Мадре Деуш» и де Алмейды. Правда, Гоэмон нещадно коверкал слова (хотя и мог говорить по-португальски почти чисто), но понять его можно было.
Он решил, что дальше притворяться тупым нет смысла. Иначе что это будет за слуга, которому господин свои приказы должен объяснять едва не на пальцах? Но все равно лучше иногда делать вид, что чего-то не понимаешь. Это дает время, чтобы обдумать ситуацию и дать верный ответ или начать действовать не в ущерб себе.
Читать бесплатно другие книги:
