Ниндзя в тени креста Гладкий Виталий

Глава 15

Засада

Идзины часто ставили Гоэмона в тупик своими непредсказуемыми поступками. То, что сделал де Алмейда, с точки зрения юноши, было не просто глупостью, а унижением. Зачем посыпать незажившую рану солью? Но самым скверным был не отказ владельца асьенды принять господина в своем доме и не то, что сказала фидалго сеньорита Гразиела. Главным было другое: как дон Диего да Коста и его домочадцы узнали о возвращении Фернана де Алмейды «с того света»? Ведь расстояние от Монсанту до асьенды неблизкое. И почему хозяин асьенды настроен так враждебно по отношению к фидалго? Что за этим кроется?

Конечно же, старого сеньора предупредили о возможном появлении де Алмейды в его владениях. Гоэмон даже знал, кто это сделал. И это могло означать только одно – возвращение в Монсанту не будет таким мирным и безоблачным, как путь к асьенде. Ниндзя по причине своей молодости совсем мало разбирался в человеческих страстях. Его учили полностью отключать свои эмоции, всегда быть уравновешенным и невозмутимым. Но даже он со своим малым опытом в разных житейских ситуациях сообразил, что коварный замысел Мигела Диаша состоял в том, чтобы сначала унизить своего соперника, а потом…

Что должно случиться потом, Гоэмон просчитал еще утром. И теперь превратился в один обнаженный нерв, высматривая засаду. Дабы принять первый удар на себя, ниндзя опередил сеньора, что не соответствовало этикету отношений между господином и слугой, но де Алмейда не обратил на это ни малейшего внимания. Он ехал, потупившись, и при этом что-то шептал – наверное, продолжал мысленный разговор со своей бывшей возлюбленной. Гоэмон даже не пытался его растормошить напоминанием о возможном нападении. Это было бесполезно – воинственный дух фидалго ослаб, словно после тяжелой болезни.

Небольшая рощица среди скал мирно пламенела в лучах заходящего солнца. До Монсанту оставалось совсем немного, и можно было перевести дух, – уж здесь-то точно ничего дурного не может случиться – но этот совершенно мирный пейзаж Гоэмону почему-то совсем не понравился. Медленным движением, стараясь не менять положения в седле, он достал лук и стрелу и постарался держать оружие так, чтобы оно не просматривалось с рощицы, которая находилась слева. С правой стороны опасности можно было не ждать; там тянулась луговина, на которой могла спрятаться разве что лягушка.

Стрелок притаился на возвышенности, за валуном. Возможно, Гоэмон и не заметил бы его, – уж больно ловко тот маскировался – но разбойника выдал блеск полированного ствола аркебузы. Последние солнечные лучи сыграли со стрелком плохую шутку, послав несколько «зайчиков» в сторону всадников.

Дальнейшие действия Гоэмона были выверенными до мелочей и слаженными. Со стороны могло показаться, что он одновременно наложил стрелу на тетиву, поднял лук, прицелился и выстрелил. Все произошло настолько быстро, что де Алмейда поначалу ничего не понял. Он все-таки заметил действия своего слуги, хотя и был в расстроенных чувствах, но разобрался в ситуации только тогда, когда с уступа на каменную россыпь у подножья скалы грузно упало человеческое тело, а рядом с ним – длинноствольная аркебуза, обладающая большой точностью при стрельбе.

А затем уже стало не до размышлений. Из лесочка выметнулись разбойники верхом на лошадях и набросились на фидалго и Гоэмона. Все они были в масках и одеты в черные костюмы. Наверное, для того, чтобы наводить страх на своих жертв. Однако на этот раз разбойники сильно просчитались. Сверкнул ниндзя-то Гоэмона, и один из нападавших с криком вылетел из седла. Второго разрубил едва не до седла де Алмейда. Но остались еще четверо.

Один из них, на мощном гнедом жеребце, в кирасе и шлеме, схлестнулся с фидалго, а трое остальных, опасаясь длинного меча де Алмейды, решили прежде всего покончить с его слугой, а затем уже помогать своему товарищу, который, похоже, был у них главарем. Судя по большим серебряным шпорам работы искусного мастера, он принадлежал к дворянскому сословию и не исключено, что был даже рыцарем. Но это заметил только Фернан; для Гоэмона такие тонкости пока были недоступны.

Справиться с тремя противниками, один из которых был вооружен топором, а двое других – тяжелыми тесаками, Гоэмон с его легким, стремительным ниндзя-то, конечно же, не мог. Тогда он бросил меч в ножны и достал из сумки кудзари-тигирики. Разбойники несколько опешили, когда ниндзя стал с большой скоростью вращать гирьками, словно мельница крыльями. Впрочем, они быстро разобрались, что это всего лишь кистень – оружие опасное, но хорошо знакомое, – и набросились на юношу, как гончие псы на зайца. Обозленные гибелью трех товарищей, разбойники были уверены, что со слугой фидалго они справятся быстро.

Зря они так думали. Одна из гирек вдруг изменила направление движения и ударила в лоб разбойнику, вооруженному топором, притом с такой силой, что его череп раскололся, как гнилой орех. Но двое других уже неслись на Гоэмона во весь опор, остановить их было нечем, да и невозможно, и не нырни он вовремя под брюхо лошади, его распластали бы острыми тесаками, как большую рыбину.

И закружилась карусель. Разбойники сообразили, что юноша мастерски владеет кистенем, и уже не пытались взять его нахрапом. Они старались нападать одновременно, с двух противоположных сторон. Лузитанская лошадка Гоэмона лишь всхрапывала от негодования, когда он рвал удилами ее губы, чтобы вовремя развернуться и отбить очередное нападение. Кудзари-тигирики вращались так быстро, что издавали свист, гирьки практически не были видны, но теперь хитрое оружие Гоэмона больше отпугивало разбойников, нежели приносило пользу.

Тогда он сменил тактику. Юноша вдруг остановил лошадь и начал поглаживать ее по шее, успокаивая. Ему нужно было, чтобы она стояла, не двигаясь. Кружившие вокруг него разбойники несколько озадачились его действиями, но, заметив, что юноша оставил кистень в покое и не стал вынимать меч из ножен, снова напали, считая, что он просто устал и смирился со своей участью.

Невидимые в полете сюрикены ужалили их неожиданно, мигом заставив забыть об атаке. Гоэмон не надеялся таким образом сразить кого-нибудь из разбойников наповал, потому что на них были надеты жилеты из толстой кожи с высокими воротниками. Да и низкая посадка в седлах не предполагала удобную цель, тем более что объект находился в движении. У одного из разбойников стальная заноза застряла в щеке, а другому все-таки пробила жилет и воткнулась в тело. Правда, неглубоко, но болезненно.

Недолгое замешательство среди противников Гоэмон использовал с наибольшей эффективностью. Его ниндзя-то словно сам выпорхнул из ножен и избавил разбойника с сюрикеном в щеке от горестей по поводу изуродованной физиономии, отделив ему голову от туловища. Увидев такое дело, третий противник Гоэмона вдруг повернул коня и умчался прочь. Юноша потянулся было за луком (он не любил оставлять дело незаконченным), но тут его внимание привлек звон мечей – де Алмейда и предводитель разбойников увлеченно рубились, ничего не замечая вокруг.

Гоэмон бросился к своему господину на выручку, но фидалго крикнул:

– Не вмешивайся! Он мой!

Однако насладиться победой ему не удалось. Поняв, что остался в одиночестве против двух сильных противников, главарь шайки поднял своего жеребца на дыбы, в воздухе развернулся и последовал за своим подручным, который уже смотрелся как букашка, ползущая по луговине.

– Сукин сын! Все-таки смазал жиром пятки! – Де Алмейда перевел дух. – Трус! – Он погладил свою лошадку по шее, блестевшей от пота. – Увы, нам его не догнать… Хороша ты, малышка, ах, как хороша, да вот беда – с андалузским жеребцом тебе не тягаться… Нужно поймать лошадей разбойников. Хоть какая-то польза будет от нашей поездки…

Поймать удалось четыре лошади. Пятая сбежала. Фидалго немного подумал и сказал:

– Продадим только двух лошадей. Остальных оставим себе – как трофей. Имеем полное право. Выберем лучших… к примеру, вон тех двух жеребцов. Это ведь андалузы, боевые кони, они стоят очень дорого. Но в Монсанту их не поведем – зачем нам лишние слухи и пересуды? Есть тут у меня одно местечко…

Этим местом оказался асьенда с большим коралем – загоном для животных. Добираться до асьенды пришлось около двух часов. Уже совсем стемнело, но дорога, по которой они ехали, была широкой, хорошо укатанной и утоптанной. «Похоже, по ней ездили не только повозки, но и пастухи гоняли стада овец», – решил Гоэмон. Другой одомашненной живности по дороге в Монсанту они не встречали. В дальнем конце кораля виднелись какие-то строения, а возле ворот светилось оконце небольшого пастушьего домика.

Когда фидалго и Гоэмон приблизились к домику, их встретил угрожающий рык. Ниндзя, обладавший превосходным ночным зрением (к тому же светила луна), схватился за рукоять своего меча. Огорожа была невысокой, большой пес вполне мог ее перепрыгнуть, а внутри кораля, скаля внушительные клыки, на путников злобно рычали… два огромных волка! Таких зверюг размером с доброго теленка Гоэмону еще не приходилось встречать.

Заметив его жест, де Алмейда улыбнулся и сказал:

– Успокойся, это эштрела, местные пастушьи собаки. Они могут порвать человека только тогда, когда он попытается залезть в кораль. То, что псы похожи на волков, это шутки моего старого доброго друга Вашку Гонсалвеша, владельца скотоводческой асьенды. Он специально завел себе овчарок такого окраса, чтобы разные злодеи, вознамерившиеся похитить его барашков, испугались до того, как попытаются свершить задуманное. Вашку уже немолод, он не только мой друг, но и наставник. Он научил меня многому. Это единственный человек, которому я могу доверять всецело.

– Что за чертовщина! – вдруг раздался чей-то хриплый, словно простуженный, голос. – Только я собрался выпить доброго винца и помянуть Фернана, непутевого отпрыска славного семейства де Алмейду, а он тут как тут. Живой! Живой вопреки всем россказням и вполне здоровый, как я погляжу.

Из темноты выступил седобородый мужчина преклонных лет, который держал в руках короткоствольный мушкетон. Гоэмон уже знал, что это за оружие. Мушкетоны имели с левой стороны металлическую скобу, которая цеплялась за крюк, закрепленный в нижней части перевязи, идущей через левое плечо. Благодаря этому приспособлению мушкетон свободно висел с правого бока всадника, стволом вниз, позволяя управлять лошадью, что особенно ценно не только для кавалеристов, но и для конных пастухов. При необходимости мушкетон можно было быстро схватить и произвести выстрел.

– Ах, дядюшка Вашку… Как я рад вас видеть! – С этими словами фидалго соскочил с лошади и крепко обнял пастуха.

– Ну вот… вогнал старика в слезу… – Вашку протер глаза свободной рукой. – Расчувствовался, как престарелая донна. – Тут он перевел взгляд на Гоэмона, поклонился и сказал: – Прошу в мое скромное жилище, сеньоры! Сегодня у меня праздничный ужин! И пусть только попробует кто-нибудь сказать, что старый Вашку Гонсалвеш не в состоянии знатно угостить своих друзей!

– Благодарим за приглашение… но прежде нужно позаботиться о лошадях. – Де Алмейда похлопал по крупу своей лошадки.

– Ну, это понятно…

– Понятно, да не все. Дядюшка, нам нужно этих четверых коней, – указал фидалго, – спрятать в вашей конюшне… до поры до времени. Да так, чтобы никакая ищейка об этом не пронюхала.

– Сеньор, неужели вы стали конокрадом? – Старик нахмурился.

– Как вы могли такое подумать?! Лошади – это наш трофей… – И Фернан де Алмейда рассказал о нападении разбойников.

– Так-так… – Старый Вашку внимательно осмотрел андалузов и задумчиво молвил: – Знакомые лошадки… Мне уже доводилось их видеть… под седлом у стражников Мигела Диаша.

– Ах, негодяй! – вскипел фидалго. – Ну, доберусь я до него…

Лошадей заперли в конюшне, псы немного порычали и успокоились, тем самым успокоив и овечек, сбившихся в овчарне в тесный гурт, хлопнула дверь пастушьего домика, звякнул тяжелый засов, и на равнине, окруженной горами, наконец восстановилось спокойствие. Лунное сияние высвечивало огромные валуны, разбросанные по равнине там и сям, темные островки рощиц и прожилки речушек, оживлявших своим блеском несколько мрачноватый ночной пейзаж, и выбеленные снегом вершины гор Серра-да-Эштрела.

На границе между Португалией и Испанией, пролегающей по горному хребту, воцарилась настороженная тишина, которую лишь изредка нарушал отдаленный грохот снежных лавин.

Глава 16

Ростовщик-марран

Иногда, чтобы попасть туда, куда нужно, приходится возвращаться назад. Так случилось и с фидалго. Посоветовавшись с мудрым Вашку Гонсалвешем, он первым делом решил навестить ростовщика, которому под залог займа выдал закладную расписку на владение фамильным замком семейства де Алмейда в Монсанту в случае своей гибели или каких-либо иных обстоятельств, которые не позволят ему отдать занятые деньги. Срок выплаты займа должен был истечь только к концу года, и фидалго имел полное право потребовать вернуть все на круги своя, тем более что деньги для погашения долга и процентов по нему у него были.

Оставалось всего ничего – принудить ростовщика расторгнуть сделку с Мигелем Диашем и выгнать старого недруга де Алмейды из замка, забрав у него закладную. Фидалго не очень верил в благоприятный исход намеченного предприятия, ему больше импонировала хорошая драка, которая закончилась бы добрым ударом меча, после которого Мигел Диаш отправится в ад – к праотцам. Но Гоэмон обнадежил Фернана, что у него есть отличный план и обрисовал его в общих чертах, не вдаваясь в некоторые важные детали.

Ростовщик-марран жил в Гуарде, и Фернан вместе с Гоэмоном, ведя в поводу двух коней, захваченных у разбойников (фидалго хотел продать их подальше от Монсанту), снова уподобились горным козлам, пробираясь в пограничный город-крепость по уже знакомой и чертовски скверной дороге. Злой фидалго, пока ехали, ругался так, что даже лошади на него испуганно косились и всхрапывали. В отличие от него, Гоэмон принял новое испытание стоически и даже иногда втихомолку радовался, любуясь великолепными горными видами, открывающимся за очередным поворотом дороги.

Конечно, Фернану де Алмейде очень хотелось повидаться с Мигелем Диашем, чтобы подержать его за горло, но, к счастью, Гоэмону не пришлось самому отговаривать фидалго от этой преждевременной и глупой затеи. В этом вопросе ему здорово помог Вашку Гонсалвеш, изрядно поднаторевший в таких делах – у него самого едва не отобрали асьенду за долги, и старику пришлось долго судиться. Он доходчиво растолковал Фернану, как нужно поступить, и почему так, а не иначе, – не нахрапом, как хотел действовать де Алмейда, – и тот скрепя сердце согласился с его доводами.

В Гуарду они прибыли в пятницу вечером, еще засветло. Так распланировал Гоэмон. Что он собирается делать, дабы найти общий язык с хитрым ростовщиком, де Алмейда не знал и очень удивился, когда они, оставив лошадей на постоялом дворе, отправились к дому маррана.

Гоэмону хватило немного времени, чтобы определиться, как действовать дальше. К сожалению, двухэтажный дом ростовщика находился в глубине двора, не так, как другие дома в еврейском квартале, выстроившиеся в ряд по сторонам улицы. Двор был небольшим (скорее просто дворик), но имел две неприятные особенности – высокий каменный забор и сторожа, здоровенного пса. Он был поменьше, чем эштрела, но злобностью мог потягаться с овчарками старого Вашку.

Высмотрев все, что было нужно, Гоэмон сказал:

– А теперь не грех немного отдохнуть… до полуночи. Затем мы сюда вернемся.

– Зачем? И почему в полночь?

– Узнаете в свое время, – отрезал ниндзя.

Фидалго не обиделся, мало того, с пониманием кивнул: меньше болтай о задуманном – и тогда все получится. Этот принцип ему втолковали еще в детстве.

Когда стемнело, Гоэмон переоделся во все темное. Этот костюм он приобрел у старьевщика в Лижбоа за несколько медных монет. Он не стеснял движений, что для ниндзя было очень ценно, но потерял свой первоначальный черный цвет, став практически серым. Из-за этого никто не хотел его покупать, а для Гоэмона он был сущей находкой. Юноша немного переделал его, пришив несколько карманов, куда можно был спрятать футляр с сюрикенами и прочие принадлежности синоби, которому предстоит выход на задание.

Возле ворот ростовщика Гоэмон надел закрывающую лицо черную маску с нарисованным белой краской изображением оскаленного черепа (при виде зловещей маски де Алмейда вздрогнул) и надел таби, которые смастерил самолично. Затем он полез в один из карманов, достал оттуда несколько шариков мяса и перебросил их через забор. Мясо было нашпиговано смесью разных хитрых травок, вызывающих крепкий сон.

Когда вместе с фидалго он ехал по горам в Монсанту, то иногда останавливался, замечая знакомые растения, и срывал, чтобы засушить, – на всякий случай. Оказалось, что случай подвернулся до того, как высохли растения, и гораздо раньше, чем он думал. Судя по аппетитному чавканью за забором, пес принял нежданное приношение с благодарностью и съел его с большим аппетитом. Наверное, ростовщик не кормил своего верного стража на ночь, чтобы тот не спал. Вскоре всякое движение в дворике прекратилось, и Гоэмон взлетел на забор, будто подброшенный невидимой силой.

Де Алмейда, который наблюдал за его действиями, даже несколько опешил. Забор был высотой почти в два человеческих роста; похоже, богатый ростовщик-марран сильно опасался за свои деньги, на которые могли позариться воры или разбойники. Сам Фернан остался на улице; для него нашелся укромный уголок, где была густая тень.

Пес спал, похрапывая во сне, как человек. Гоэмон благожелательно улыбнулся – он не желал зла животному, верному другу человека, оставил его в живых, – и тенью метнулся к дому. Войти в него незаметно можно было только одним способом – через балкон второго этажа. Ниндзя еще с вечера заметил, что узкая дверь там была слегка приоткрыта. Наверное, в доме хорошо топили, а домочадцы ростовщика любили свежий воздух. Балкон был узким и предназначался не для отдыха, а для обороны дома; с него удобно было обстреливать не только двор, но и большой участок улицы.

Высоко подпрыгнув, он схватился за лепные украшения балкона и спустя считанные мгновения оказался в комнате, которая оказалась девичьей спальней. Но она была пуста. Похоже, вся семья ростовщика собралась где-то в одном месте, и Гоэмон знал, по какой причине, – в углу лежала кучка белья, конечно же, грязного. Время перевалило за полночь, и наступила суббота, а значит, ростовщик-марран тайно исповедует свою древнюю веру, которая предписывала менять белье именно в этот день, что и следовало доказать.

Наверное, даже призрак шумел бы больше, чем ниндзя. Казалось, что юноша не шел, а плыл, плавно обтекая препятствия, встречающиеся на его пути. И это почти в полной темноте! Он спустился на первый этаж и услышал тихие голоса. Гоэмон заглянул в просторную комнату, откуда они доносились, и понял, что застал семью ростовщика за молитвой. Язык, на котором она произносилась, был ему незнаком, а молитва к христианской вере не имела никакого отношения; уж это Гоэмон мог точно определить.

Немного послушав и понаблюдав за действом, которое свершалось за плотно закрытыми окнами, ниндзя подошел к входной двери и, тихо отодвинув засов, очутился во дворике. Там он проделал ту же процедуру с другим засовом, только на воротах, представлявших собой широкую дубовую дверь, окованную металлом, и тихо позвал:

– Сеньор!

Де Алмейда возник перед ним совершенно бесшумно; оказывается, и идзины, когда нужно, умеют ходить тихо.

– Семья ростовщика сменила белье и в данный момент все молятся, – доложил Гоэмон своему господину. – Но не так, как христиане.

– Какая чудная ночь… – Фидалго хищно оскалился; теперь ему до конца стал понятен коварный замысел Гоэмона. – Благодарю тебя, мой ангел-хранитель! Теперь мне есть о чем потолковать с ростовщиком…

Они проникли в дом и какое-то время наблюдали в приоткрытую дверь за многочисленными членами семьи маррана. Все это время тот что-то бубнил, глядя на длинный пергаментный свиток, который держал в руках. Наконец де Алмейде надоело играть роль стороннего наблюдателя и он, жестом приказав Гоэмону оставаться в дверях, зашел в комнату и развязно сказал, обращаясь к ростовщику по-испански:

– Буэнас ночес[72], сеньор д'Эсия!

Гоэмон уже знал, что ростовщика зовут Абрахам д'Эсия и что он бежал в Португалию от преследований испанских властей, поэтому не удивился, что фидалго заговорил с ним на испанском языке. При крещении ростовщик получил имя Пабло, но оно фигурировало только в официальных документах.

Окажись сейчас перед хозяином дома тот, кому он читал молитвы, и то, наверное, он был бы не так сильно ошеломлен. Что касается домочадцев д'Эсии, то их обуял ужас, для описания которого нет слов. Де Алмейда был в кирасе и с мечом у пояса, и семейство ростовщика-маррана решило, что за ними пришел сам коррехидор[73] со своим отрядом, чтобы бросить всех в подвалы инквизиции, откуда выход был только один – на костер.

Но замешательство длилось недолго. Сыновья Абрахам д'Эсии (их было трое, все высокие, крепкие парни) схватились за ножи и с отчаянностью обреченных бросились к де Алмейде. Они решили умереть, но не попасть в руки палачу инквизиции. И тогда в комнате появился Гоэмон – как демон смерти. Несколько коротких и точных ударов, и юноши упали без чувств. Тут женская половина семейства маррана заголосила и запричитала так, что уши заложило. Больно уж вид ниндзя был страшен – череп с живыми глазами в прорезях маски.

– Прекратите визжать! – рявкнул де Алмейда. – Иначе всю улицу разбудите! Это мой слуга. А ваши чересчур шустрые парни живы, не переживайте так сильно. Скоро очнутся… – Он был уверен, что Гоэмон всего лишь обездвижил домочадцев ростовщика. – А вы, сеньор д'Эсия, давно должны были понять, что к вам зашел на огонек не представитель закона, а друг. Просто старый друг, проездом через Гуарду в Монсанту… Надеюсь, вы понимаете, что нам есть о чем поговорить.

– Да-да, конечно… – все еще трясясь от страха, ответил ростовщик. – Покиньте нас, все покиньте! – приказал он домочадцам, заметив, что сыновья начали приходить в сознание.

– Пусть закроют ворота на засов, – сказал фидалго.

– Вы слышали? Шломо, займись воротами!

Семейство Абрахама д'Эсии освободило помещение, и ростовщик сказал:

– Присаживайтесь, сеньор… и вы тоже, – робко обратился он к Гоэмону, который торчал у двери страшным пугалом.

– Он постоит, – ответил де Алмейда. – А нам рассиживаться недосуг.

– Может… вина?

– Я же сказал: мы спешим! – резко сказал фидалго.

Он никуда не спешил. Ему просто не хотелось долго оставаться в доме вероотступника, а тем более – делить с ним пищу. Но дело есть дело, ведь от ростовщика многое зависит, и ради этого придется немного потерпеть. Но только немного!

– У меня, любезный сеньор д'Эсия, – продолжил он, – к вам только один вопрос: как могло случиться, что вы не дождались меня и передали закладную на замок первому попавшемуся, который оплатил мой долг?

– Сеньор де Алмейда, в этом нет моей вины!

– Да ну? – Фидалго иронично ухмыльнулся.

– Сеньор Мигел Диаш предъявил мне двух свидетелей, которые под присягой заявили, что вы погибли в бою. Почему я не должен был верить такому уважаемому сеньору, родственнику самого алькальда? Наконец, не так уж много было желающих завладеть вашим замком. Это чтобы не сказать, что их совсем не было… за исключением сеньора Диаша. А мне терять большую сумму денег совсем не резон. В последнее время дела пошли совсем плохо, я на грани разорения…

– Эту песню, сеньор д'Эсия, вы пойте кому-нибудь другому, – резко сказал де Алмейда. – Сразу оговорюсь, чтобы вы успокоились: деньги у меня есть, и я свой долг оплачу. По большому счету, я мог бы этого и не делать… – Фидалго бросил многозначительный взгляд на пергаментный свиток, который лежал на небольшом столике, впопыхах прикрытый куском белого полотна; при этих словах марран побледнел и задрожал, как осиновый лист. – Впрочем, ладно. Пусть вопросами веры занимаются те, кому положено по долгу службы. А я человек вольный. Однако мой вопрос нужно решить положительно! Диаш должен убраться из замка!

– Сеньор, но это невозможно! Как это сделать?

– Невозможно достать до неба. И то в горах Серра-да-Эштрела бывают случаи, когда человек ходит выше облаков. Срок по моей закладной еще не истек, а значит, дело только за вами.

– Сеньор Диаш не отдаст закладную! Разве что за очень большие деньги…

– Отдаст, как миленький отдаст. За те же деньги, что заплатил вам. И подпишет все, что ему предложат. Это моя головная боль. А вы готовьтесь завтра… где-то после обеда, отправиться в небольшое путешествие.

– Куда?

– В Монсанту. Ведь Мигела Диаша в Гуарду не притащишь, разве что на аркане, а это нежелательно. И кстати, вам неплохо бы немного развеяться на свежем воздухе (в Монсанту он просто целебный, уверяю вас!), и я предоставляю вашей милости такую великолепную возможность.

– Что ж, если вы настаиваете… – Ростовщик тяжело вздохнул, а затем робко, с дрожью в голосе, спросил: – Надеюсь, все это… – он обвел руками комнату, – останется между нами?

– Мое молчание будет зависеть от исхода нашего предприятия, – грубо отрезал фидалго. – И если оно не выгорит, уже не мне, а вам придется выложить кругленькую сумму, чтобы компенсировать мой материальный и моральный ущерб. Да, да, именно вам, мой любезный кредитор!

Ростовщик в отчаянии всплеснул руками, но промолчал. Он был всецело во власти Фернана де Алмейды…

На следующий день они отправились в обратный путь. Лошадей продали быстро – андалузы всегда были нарасхват, к тому же фидалго не стал сильно задирать цену. Абрахам д'Эсия прихватил с собой и двух сыновей, которые вооружились куда как серьезней, нежели ночью. Они всю дорогу ехали молча, бросая нехорошие взгляды на Гоэмона (теперь он был в обычной одежде и без маски), не могли забыть, как тот уложил их за считанные мгновения, словно щенков, но их враждебность ни в малейшей мере не волновала ниндзю.

Ростовщик был мрачен, сосредоточен и что-то тихо бормотал себе под нос, а Фернан де Алмейда по своей привычке насвистывал веселые мелодии. Его скверное настроение, с которым он ехал в Гуарду, значительно улучшилось. Теперь фидалго, как все импульсивные люди, был окрылен надеждой. Хотя до нее было гораздо дальше, чем от Монсанту до Рима. Но это понимал только ниндзя, потому что ему предстояло выполнить вторую, самую сложную, часть плана, которая могла стоить жизни Гоэмону…

Оставив ростовщика и его сыновей на попечение Вашку Гонсалвеша, фидалго и Гоэмон направились к Гомешу, который встретил их кучей новостей.

– …Стражники Мигела Диаша уничтожили шайку разбойников! – захлебываясь от переизбытка информации, тарахтел Бартоломеу. – Пятерых убили! Всех похоронили на старом кладбище!

Де Алмейда и Гоэмон переглянулись. Фидалго кисло улыбнулся: ах, Мигел Диаш, сукин сын! Опередил! И здесь все обернул в свою пользу. Теперь он будет выглядеть в глазах жителей Монсанту как герой и защитник.

– Кто видел похороны? – спросил де Алмейда.

– Все селение!

– Лица мертвецов были открыты?

– Зачем? Никому это не было интересно. Все разбойники – люди пришлые, кто их знает? Стражники из замка зашили тела в мешки, гробовщики выкопали общую могилу…

– А что местный священник?

– Исполнил обряд, как положено. Все-таки христиане, хоть и сучьи дети.

– Насколько мне известно, разбойников обычно сбрасывали в пропасть, как собак. Но копать для них могилу (это в нашей-то землице, где сплошные камни!), читать над ними молитвы… По-моему, это чересчур. С какой стати падре проникся к этим падшим душам такой сильной христианской любовью? Он что у нас, стал святым? Это на него не похоже. Или за мое отсутствие в Монсанту прислали другого священника?

Гомеш хитро ухмыльнулся и ответил:

– Нет, сеньор, падре все тот же; он служит в нашей церкви уже более двадцати лет. Но ваш вопрос, сеньор, что называется, попал не в бровь, а в глаз. Народ тоже удивился. Но потом все объяснилось. Оказалось, что похороны заказал… сам Мигел Диаш! Это поступок истинного христианина! Так решило все общество.

– Прониклись, выходит… – Фидалго скептически ухмыльнулся. – Заказал, значит, хорошо заплатил. Наш добрый старый падре без пожертвований на церковные нужды и шагу не ступит. Тем более в таком деле, как отпевание отъявленных негодяев. С чего бы Мигел Диаш так сильно расщедрился? Никто в селении не задавался таким вопросом?

Гомеш смущенно потеребил шапку, которую держал в руках (он снял ее при появлении своих гостей), и ответил:

– Ну, в общем, были слухи… разные. Всем ведь не угодишь. Сколько людей, столько и мнений. Но кто мы, а кто сеньор Мигел Диаш?

– Это точно, – пробормотал де Алдмейда. – Вы зарабатываете свой кусок хлеба в поте лица, а этот негодяй, не прикладывая особых усилий, загребает чужое…

На этом разговоры о «благородном» поступке Мигела Диаша были закончены. Бартоломеу понимал, что эта тема для Фернана де Алмейды неприятна, поэтому закрыл рот на замок, лишь отдал распоряжение, чтобы готовили обед для сеньора и его странного слуги. Гомешу были непонятны отношения Гоэмона и фидалго; иноземец (это Бартоломеу уже сообразил) держался чересчур независимо – не так, как обычный слуга, а скорее как оруженосец, притом благородного происхождения.

После обеда Гоэмон сказал де Алмейде:

– Сеньор, мне нужна абордажная «кошка» и длинная, прочная, но не очень толстая веревка, которая способна выдержать вес двух человек.

– Понял. Тебе нужно лассо. Это не проблема. Что касается «кошки»… В селении есть отличный кузнец, я попрошу Гомеша, чтобы тот сделал заказ.

– «Кошка» и веревка должны быть готовы уже завтра к обеду!

– Будут, – твердо пообещал фидалго.

Ниндзя объяснил ему, сколько в «кошке» должно быть крюков, какой формы и какой длины, и отправился в свой закуток, чтобы приготовить все необходимое для задуманного предприятия. Оно было настолько сложным, что Гоэмон даже заколебался, усомнившись в своих способностях, и испытал невольный страх. Но потом он вспомнил наущение первого Учителя, которое тот вдалбливал в головы учеников школы ниндзюцу едва не на каждом занятии: «Когда человек мертв, он ничего не боится. Синоби, который прошел все девять ступеней ниндзюцу, – это трижды мертвец. Каждый из вас умер, впервые оказавшись в додзё[74]. Поэтому смерть вам не страшна. Вы уже отдали свои жизни нашему клану, чтобы он жил и процветал. За это вам честь и слава. Запомните мои слова!»

Конечно, в данный момент о клане Хаттори не шла речь, он мог бы просто постоять в сторонке, но его судьба тесно переплелась с судьбой идзина, от которого зависело возвращение Гоэмона на родину. Значит, ему не придется решать проблемы де Алмейды, а сражаться за свое будущее. На том Гоэмон и остановился.

Ему нужно было «всего лишь» незаметно, под покровом ночи, проникнуть в замок, найти закладную записку де Алмейды, затем связать Мигела Диаша и спустить его вниз, к подножью замковой стены, где своего недруга примет фидалго. А потом они должны добраться до кораля Вашку Гонсалвеша и при свидетелях вместе с ростовщиком принудить Диаша вернуть замок, выполнив все процессуальные формальности. Когда Гоэмон изложил свой план Фернану де Алмейде, тот посмотрел на него безумным взглядом, долго молчал, а затем спросил:

– Ты в своем уме?! В замке стражников, как вшей в одеялах Бартоломеу Гомеша. Тем более, что Диаш знает о моем появлении в Монсанту и уже принял меры, чтобы отправить меня на тот свет, да промашка вышла. Я уверен, что стража на стенах замка усилена, и пробраться внутрь может разве что бесплотный призрак.

– Я попробую, – коротко, но веско ответил Гоэмон.

– Тогда пойдем вместе!

– Нет! Извините, сеньор, но в этом деле вы будете мне только помехой.

Де Алмейда не стал спорить. Он уже знал, что переупрямить Гоэмона невозможно. Мало того, фидалго убедился, что его номинальный слуга – великолепный воин, владеющий потрясающе эффективными приемами боя. Значит, и впрямь не нужно ему мешать. А когда выгорело дело с ростовщиком, тоже по задумке Гоэмона (и откуда тот знал, на чем можно подловить хитрого маррана?), де Алмейда и вовсе поверил, что у них все получится.

Операция, затеянная Гоэмоном, в какой-то мере напоминала то задание, которое ему пришлось выполнять в Киото. Но одно дело – найти ценный старинный свиток в пустом доме, пусть и принадлежащем самураю, а другое – отыскать закладную расписку в замке, где полно вооруженной стражи, да и сам Мигел Диаш, по рассказам Вашку Гонсалвеша (расспрашивать де Алмейду о его злейшем враге Гоэмон не стал; тот не мог быть беспристрастным), тоже был далеко не подарок. Новому владельцу замка не пришлось повоевать, но с оружием он управлялся лихо, судя по рассказам Гомеша. Собственно, как и все дворяне Португалии, которых с детства приучали быть воинами.

Поэтому Гоэмон готовился к ночной вылазке с большой тщательностью. «Кошку» и впрямь изготовили к обеду, и ниндзя мысленно согласился, что местный кузнец хорошо знает свое дело. Он словно догадывался, для чего понадобится его изделие. Юноша обмотал крюки тряпками, чтобы металл не звякнул о камни, и привязал к «кошке» лассо. Его сплел сам Вашку Гонсалвеш, добавив для крепости конский волос. На этом лассо можно было безбоязненно спустить с крепостной стены даже лошадь.

Ночь, как по заказу, выдалась ветреная и темная. Луна спряталась в плотном слое облаков, а порывы ветра заглушали любой шум, который производил Гоэмон. Впрочем, шумел он не больше, чем обезьяна, взбирающаяся на дерево. Мягкие таби сами находили удобную опору, сильные пальцы цепко хватались за выпуклости в каменном обрыве, а эластичные, хорошо растянутые мышцы без особых усилий подтягивали сухое жилистое тело юноши к подножью замковой стены.

Фернан де Алмейда, оставшийся внизу, даже протер в изумлении глаза несколько раз; Гоэмон, как только начал подниматься по обрыву, мгновенно исчез, будто растворился в камне. Темная бесформенная одежда и плавные движения ниндзи сделали его совершенно незаметным на фоне мрачных скал.

Гоэмон решил штурмовать замок с самой неподходящей (с точки зрения его защитников) стороны – где крепостная стена из-за обрыва казалась неприступной. Ночная стража там практически не появлялась; наемники Мигела Диаша сторожили самое слабое место в защите замка – ворота. Возле ворот были зажжены факелы, освещавшие тропу, а в башне сидели аркебузиры, готовые продырявить любого, кто вздумает потревожить покой их господина. Кроме того, во дворе замка был зажжен костер, возле которого грелись стражники, а заодно поджаривали кусок мяса на вертеле и пили вино; наверное, для бодрости духа. Похоже, Мигел Диаш ублажал своих наемников как только мог.

Оказавшись под стеной замка, Гоэмон долго прислушивался, не шагает ли наверху стражник, а затем точным и сильным движением забросил «кошку» наверх. Она зацепилась сразу же. Подергав веревку несколько раз, чтобы убедиться в ее надежности, ниндзя начал карабкаться наверх с немыслимой скоростью. Он будто убегал от кого-то. Это было оправданно. Случись, что его каким-то чудом могли заметить, он должен оказаться наверху раньше, нежели будут предприняты какие-то меры.

Но на нешироком уступе, тянувшемся вдоль стены, не оказалось ни единой души. Окна замка были черны, только в одном теплился огонек. Гоэмон, благодаря де Алмейде, знал расположения коридоров и комнат в замке как свои пять пальцев. Похоже, светилось окно спальни. Видимо, Мигелу Диашу не спалось. Для Гоэмона это не было чем-то необычным. Он знал, что человек всегда предчувствует беду, только не может истолковать ее предзнаменование.

Он смотал лассо, перекинул его через плечо и по узким каменным ступенькам бесшумно спустился со стены. Гоэмон не пошел через центральный вход, предполагая, что он заперт, а направился к боковой стене замка. Там должна была находиться поварня, если верить разъяснениям де Алмейды, окно которой никогда не закрывалось.

Фидалго не ошибся; даже при новом хозяине замка нравы его обитателей не изменились. Окно оказалось слегка приоткрытым, потому что в поварне было жарко, под вмурованным в каменную кладку котлом тлели уголья, а в самом котле аппетитно булькала похлебка. Видимо, она предназначалась для караула, чтобы наемники могли с утра пораньше плотно подкрепиться перед сном. Повар спал здесь же, на широкой скамье, подложив под голову какие-то тряпки. Наверное, его не разбудил бы и выстрел из аркебузы; он храпел так, что, казалось, стены поварни сотрясаются. Поэтому Гоэмон прошел мимо него, совершенно не остерегаясь.

Поднявшись на второй этаж, ниндзя быстро отыскал спальню Мигела Диаша. В коридоре горели две свечи – наверное, освещали путь в нужное место; вдруг сеньору приспичит среди ночи. Гоэмон подошел к двери и прислушался. Недруг де Алмейды и впрямь не спал; слышно было, как шуршат книжные страницы. Видимо, он читал какой-то рыцарский роман, чтобы освободиться от дурных мыслей. Оставалось выяснить главное: заперта дверь в спальню или нет?

Если да, то это значительно усложняло все дело. В этом случае Гоэмону придется ждать, пока Мигел Диаш не выйдет из спальни, чтобы посетить перед сном отхожее место. Что это обязательно случится, он не сомневался – на примере де Алмейды; идзины пили слишком много вина, которое настоятельно просилось наружу, особенно ночью. А если дверь не заперта… что ж, тогда все будет гораздо проще.

Конечно, были и другие варианты выманить Мигела Диаша из его норы, но это уже на крайний случай. Гоэмон мог устроить поджог на первом этаже, и тогда хозяину замка поневоле пришлось бы разбираться, что случилось. А еще у Гоэмона были отмычки; любой синоби владел искусством открывать замки не хуже какого-нибудь опытного вора. Но он сделал их сам, что называется, на колене, из подручных материалов, поэтому немного сомневался в их пригодности.

В клане Хаттори отмычки для синоби изготавливал поистине гениальный мастер. Они подходили к любым замкам. Умели делать отмычки и сами синоби. Но это была кустарщина, которая не шла ни в какое сравнение с изделиями прославленного мастера.

Ниндзя посмотрел в замочную скважину и убедился, что ключа в ней нет. Неужели дверь заперта на засов? Это было совсем худо. Видимо, придется устраивать поджог… Все еще во власти дурных предчувствий, Гоэмон тихо нажал на дверное полотно… и оно поддалось! Мигел Диаш не закрыл дверь на замок!

Какой роман читал недруг де Алмейды, можно было только предполагать. Но то, что в нем явно говорилось о нечистой силе, можно сказать с уверенностью. Когда в спальню вихрем влетела странная черная фигура с маской в виде черепа, Мигела Диаша обуял дикий ужас. Он оцепенел, а его язык стал как деревянный. Диаш не мог произнести ни единого внятного слова, только тихо и невразумительно мычал. Его глаза, казалось, вот-вот выскочат из орбит, а тело начала сотрясать крупная дрожь.