Ниндзя в тени креста Гладкий Виталий
Прежде всего Гоэмон побывал на рынке Лижбоа. Он начинался в порту и проникал во все городские улицы, словно щупальца гигантского кальмара. Столица Португалии торговала с утра и до ночи, везде и всем, что душа пожелает. Колониальные товары грудами высились на временных лотках, под навесами и в приличных лавках, откуда выглядывали лица самого разного цвета кожи – от белого, слегка тронутого загаром, до иссиня-черного, как южная ночь. Солидными торговцами большей частью были португальцы, которым принадлежали лавки, марраны, несмотря на свое богатство, скромно ютились под навесами (они в основном занимались оптовой торговлей, приносившей большой гешефт), а мориски – мавры, принявшие христианство, торговали с лотков.
Гоэмона не особо впечатлило количество и разнообразие экзотических товаров; он уже повидал много рынков в разных странах. Но две улицы поразили его до глубины души. Это были Золотой и Серебряный ряды. Золотую улицу сплошь занимали лавки ювелиров, а на Серебряной теснились лавки серебряных вещей. Такого количества изделий из драгоценных металлов юноша нигде не встречал. Улицы сразу же очаровали юного ниндзя малиновым звоном сотен молоточков. Это трудились ювелиры, прямо в своих лавках. День с утра выдался хмурым, но стены домов, которые стояли по сторонам улиц, светились от разнообразных изделий из золота и серебра.
А когда выглянуло солнце, Гоэмону пришлось зажмуриться. На тот момент он как раз добрался до Золотого ряда. Улица была узкой, извилистой, как и многие другие в Лижбоа, дома были о двух-трех этажах, поэтому солнечные лучи заглядывали в ювелирные ряды только ближе к обеду. Но когда это случалось, над городом появлялось сияние. А тем, кто в этот момент решил что-то прикупить или просто поглазеть на изделия португальских ювелиров, приходилось закрывать глаза ладонями, потому как многочисленные золотые кубки, кувшины, блюда, ожерелья испускали такое яркое свечение, что больно было смотреть.
Чтобы потренировать ноги, изрядно утратившие силу по причине бездействия во время длительного плавания на «Мадре Деуш», Гоэмон покинул улицы Лижбоа и быстрым шагом направился к крепости на вершине холма. Собственно говоря, это был неприступный замок с высокими зубчатыми стенами и многочисленными башнями. Крепость так и называлась – Замок Святого Георгия. Как рассказал Фернан де Алмейда, раньше в замке находился мавританский эмир – до того как первый король Португалии Афонсу Энрикеш захватил его с помощью крестоносцев. Квартал от реки Тежу до Замка Святого Георгия назывался Алфамой.
Там всегда – со времен владычества мавров – жили ремесленники и торговцы. Однако с течением времени состоятельные марраны начали переселяться в новые, богатые районы Лижбоа, и в Алфаме осталась одна беднота. Гоэмон едва не заплутал в хитросплетении узких улочек, переулков и лестниц квартала, пока наконец не увидел совсем близко крепостные стены. На улицах Алфамы беспрепятственно бродили козы и свиньи, голосистые матроны ругались так, что в ушах закладывало, а молодые мамаши, сидя под стенами своих хибар на чем придется, кормили детей грудью, совершенно не стесняясь прохожих, и Гоэмон не знал, куда глаза деть от стыда. Обнаженное женское тело до сих пор было для него табу, хотя иногда мужское естество брало свое, и его дух испытывал странное томление.
В крепость, конечно же, его не пустили. Да он туда и не рвался. Пятьдесят лет назад (опять-таки, по словам де Алмейды) здесь находилась резиденция короля Португалии, пока он не перебрался во дворец Байше, и теперь Замок Святого Георгия служил в качестве арсенала.
Гоэмон выбрал удобный пригорок, посмотрел на гавань – и сначала восхитился, хотя и бывал здесь несколько раз, а затем ужаснулся. Когда галеон входил в порт, взгляд юноши был прикован к великолепному виду столицы Португалии. Он не обращал особого внимания на столпотворение судов в порту, местами стоявших борт о борт. Но теперь, когда его взор окинул всю панораму обширной гавани Лижбоа, Гоэмона едва не хватил столбняк. Ему вдруг стали совершенно понятны несколько туманные объяснения ямабуси, касающиеся главной цели его внедрения к идзинам. Бывший монах-сохэй явно действовал не по своему уразумению, а по воле ламы – настоятеля монастыря Нэгородзи.
Похоже, монахи опасались не только того, что монахи-доминиканцы постепенно завладеют умами верующих в Будду. Они боялись, что чужеземцы захватят Нихон точно так же, как в недалеком прошлом Гоа – силой, а не с помощью своей веры и сладких речений. С проповедями еще можно было бороться при помощи слова, но луки и мечи войск сёгуна против дальнобойных орудий и аркебуз идзинов бессильны. Гоэмон понял, что их опасения далеко не беспочвенны.
Гавань была забита судами самых разных размеров и предназначений. Большинство из них были купеческими, но они мало отличались от военных. На купцах стояли такие же орудия, как и на королевских галеонах, разве что их было поменьше. А уж военные корабли вообще выглядели очень грозно и были огромных размеров. По сравнению с ними большущий, на взгляд Гоэмона, галеон «Мадре Деуш» выглядел букашкой. «Что если вся эта армада направится к берегам Нихон?!» От этой мысли сердце юноши заледенело…
Он долго рассматривал суда идзинов, а затем, чтобы успокоиться, перевел взгляд на башню-форт, построенную на отмели посреди Тежу. Она служила маяком и крепостью, защищавшей монастырь, построенный на берегу. Фернан де Алмейда называл башню Торри де Белен. Увидев ее, он даже прослезился от радости. Наверное, башня для фидалго была чем-то вроде путеводной звезды, которая способствовала его возвращению на родину. Ее украшали изображения канатов, раковин, цепей, ажурные балконы и башенки, а на зубчатых стенах виднелись рельефные изображения рыцарских гербов.
В башне и впрямь было что-то мистическое. Гоэмон это почувствовал, когда галеон проплывал мимо нее – какое-то странное волнение, будто башня предостерегала его от чего-то или что-то подсказывала. Но что именно, он так и не понял. Может, потому, что был иноземцем и не понимал языка образов, которые складывались на поверхности воды благодаря отражению башни в реке.
Что касается монастыря (он назывался Жеронимуш), то Фернан де Алмейда, после того как ступил на мостки причала, первым делом купил в торговых рядах огромную свечу (Гоэмону как слуге была предоставлена сомнительная «честь» тащить ее, поэтому юноша точно знал, что она тяжеленная) и отправился в монастырскую капеллу Святого Иеронима, чтобы поблагодарить своих богов за их милости, благодаря которым он вернулся домой живым и невредимым.
Монастырь поразил воображение Гоэмона. Такой красоты он еще не встречал. На вид хрупкие и ажурные, а на самом деле мощные колонны поддерживали высокий свод, украшенный барельефами. По углам крыши капеллы зловеще скалились статуи каких-то крылатых чудовищ – точь-в-точь таких же демонов, как в сказках, которые Гоэмону в детстве рассказывала мать Морико. И везде присутствовала красивая резьба по камню, сплетающаяся в воздушные кружева.
Поторчав немного под стенами Замка Святого Георгия, юный ниндзя начал спускаться вниз. Он направлялся в «байти» – нижний город, расположенный на берегу Тежу. Гоэмон предполагал, что своего господина, который не появлялся на постоялом дворе двое суток, он может найти в одной из многочисленных таверн нижнего города.
Фернан де Алмейда быстро и с большой выгодой распродал пряности, которые купил в Малакке, и теперь пропивал золотые, полученные за товар. Гоэмон, который всегда относился неодобрительно к расточительности, втихомолку припрятал один из кошельков с монетами господина, потому как предполагал, чем могут закончиться его походы по злачным местам. В этом вопросе идзин был похож на некоторых самураев, спускавших свое жалованье на падших женщин, игру в кости и на сакэ в харчевнях до последнего зернышка риса.
А платили им немного, в особенности ближним самураям, отвечающим за охрану порядка в городе. Они получали в лучшем случае двадцать коку[67] риса в год. И это на большую семью! – жен, детей, стариков, слуг… Дальние самураи из провинции, сопровождавшие даймё в походах, имели годовой доход до трехсот коку. И только у старших самураев, которые занимали почти все важные должности, выступали посланниками и представителями клана и являлись церемониальной охраной князя, годовой доход составлял около шестисот коку. К тому же его размер зависел от должности и знатности рода.
Внешне Гоэмон мало чем отличался от жителей Лижбоа. Только слегка раскосые глаза выдавали в нем азиата (при ближайшем рассмотрении), да странного вида меч у пояса. Что касается его лица, то физиономии разной степени смуглости были у многих жителей столицы Португалии; добрая половина мужчин Лижбоа связала свою жизнь с океаном и дальними плаваниями в южных морях, где нещадное солнце и ветры красят и дубят кожу не хуже, чем это делают кожемяки.
Одежда, которую прикупил ему Фернан де Алмейда, едва они оказались на берегу, было ношеная, но такая же, как у многих других португальцев: белая рубашка (ее называли камис), темно-коричневые чулки-кальсес, узкий жилет-корпесуэло, к которому тесемками привязывались короткие штаны, и хубон – куртка под цвет чулок с высоким стоячим воротником. Форму штанам и куртке, согласно моде, придавали туго набитые ватой подкладки, которые сильно стесняли движения. По этой причине Гоэмон все время дергался, стараясь приспособиться к иноземному одеянию. Он словно пытался выползти из него – как змея, которая меняет свою старую кожу.
Фернана де Алмейду он, конечно же, нашел в таверне. А где еще может обретаться человек, месяцами болтающийся по морям-океанам и наконец ощутивший под ногами земную твердь? Конечно, Гоэмону пришлось немало потрудиться, заглядывая в каждую таверну, встречавшуюся на пути. А питейных заведений в нижнем городе на каждой улице было несметное число. Но в еще большем количестве встречались здесь падшие женщины. Завидев стройного «красавчика», как именовали они Гоэмона, они набрасывались на него толпой, как пчелы на мед, предлагая такой набор «услуг», что его уши не только горели от стыда, но, казалось, удлинились и стали как у кролика.
Единственным спасением от такого внимания было мигом заскочить в открытую дверь ближайшей таверны. Рассмотрев бражничавших гуляк и убедившись, что господина там нет, Гоэмон осторожно выглядывал наружу, дабы убедиться, что женщины нашли другой объект для атаки, а затем совершал отчаянный рывок к соседней таверне, благо она находилась совсем рядом.
Гоэмон подоспел как раз вовремя. Де Алмейда был мертвецки пьян, но каким-то чудом держался на ногах вполне крепко. Поначалу он даже не узнал Гоэмона, приняв его за кого-то другого. А когда наконец до него дошло, кто стоит перед ним, фидалго обнял юношу и полез к нему лобызаться.
– Друг! Ты настоящий друг, парень! Ты мне как брат! – бормотал де Алмейда; он так расчувствовался, что даже пустил слезу.
«Похоже, плакать на земле своей родины вошло у него в привычку», – снисходительно подумал Гоэмон. Он ни в коей мере не осуждал его за это и не презирал, хотя синоби имел право пускать слезу только тогда, когда нужно было обмануть врага, усыпив его бдительность мнимой покорностью. Юный ниндзя видел своего господина в деле и точно знал, что тот сражается как истинный самурай.
Такое уважение к слуге проснулась у Фернана во время боя с турецкими пиратами. От него не укрылось, что Гоэмон спас ему жизнь, рискуя своей. А когда горячка сражения схлынула, на юношу вылился целый поток славословий; все матросы и капитан видели, как он дрался и сколько османов полегло под ударами его ниндзя-то. Дальнейший путь до самого Лижбоа стал для Гоэмона настоящим праздником. Все маринеро и груметы почтительно приветствовали его, а наемники де Алмейды вообще приняли юношу в свою компанию и щедро угощали добрым вином.
– Господин, вам пора уходить, – сказал Гоэмон, взяв де Алмейду под локоть.
– Ни в коем случае! Давай выпьем… эй, амиго! – Фернан схватил за рукав подростка, обслуживающего столы. – Принеси нам вина!
– Нет! – резко сказал Гоэмон, теряя терпение. – Вам хочется спать в луже, как свинья?
– Как свинья… – Фидалго тупо уставился на юношу. – А что, это чертовски интересная мысль! – Он вдруг громко расхохотался, а затем, отсмеявшись, продолжил: – Лежишь себе среди милых, приветливых свинок, почесываешь бока, и тебе глубоко плевать, что думает об этом общество, сплошь состоящее из циничных притворщиков. И ростовщиков… будь они прокляты! Это из-за них я покинул свой замок и отправился воевать, чтобы рассчитаться с долгами…
Ему сильно хотелось еще выпить и поговорить, но Гоэмон тащил его за собой, как муравей кокон гусеницы – Фернан де Алмейда был крупнее японца. Юноша заметил, что за одним из столов назревает крупная ссора, которая в портовых тавернах очень быстро перерастала в выяснение отношений при помощи оружия.
Увы, до начала схватки покинуть таверну они не успели. Раздалась грубая брань, и клинок навахи – большого складного ножа, обагрился кровью. Ранение было легким – всего лишь неглубокий порез, но затем события развернулись нешуточные. Все клиенты таверны, словно одновременно, сошли с ума. Раздался звон клинков, дикие вопли, стоны раненых, грохот опрокинутых столов и скамеек… Вскоре все дрались с необычайной яростью и азартом, будто на портовых гуляк напал жестокий враг. Среди них были люди разных сословий, в том числе и дворяне, но запал у всех был одинаковый. Горячая южная кровь в их жилах, к тому же изрядно подогретая вином, взяла верх над здравым рассудком.
На Фернана де Алмейду тоже напали, но он даже не успел обнажить свой меч. Гоэмон жестким «ударом змеи» в область сердца отправил одного из нападавших в глубокий обморок, а второму припечатал свой башмак к подбородку с такой силой, что бедолага по пути к противоположной стене харчевни свалил с полдесятка драчунов.
– Ходу, сеньор, ходу! – яростно вскричал Гоэмон и с такой силой рванул на себя фидалго, что они вылетели из таверны, будто ошпаренные.
И вовремя – к таверне уже бежали стражники алькайда, командовавшего охраной рынка, а также улиц «бейти». У стражников чутье на драки было, как у хороших ищеек. В разборки они обычно не вмешивались (чтобы не попасть под горячую руку), зато потом отыгрывались на задержанных по полной. Никому из матросов, торговцев и жителей Лижбоа, схваченных за поножовщину в присутственном месте, не улыбалась перспектива отведать тюремной баланды и понюхать запах прелой соломы, полной вшей, которая служила постелью узникам Замка Святого Георгия. Приходилось платить, и немало, чтобы избежать судебных разбирательств и тюремного заключения. (Нужно заметить, что удар навахой – если, конечно, он не заканчивался смертью – не считался таким уж страшным преступлением, как богохульство, к примеру.)
Гоэмон об этом знал, поэтому постарался увести господина как можно дальше от таверны, хотя тот и рвался вернуться, чтобы кого-то за что-то наказать. Юноше совсем не хотелось рисковать последним кошельком с золотыми, потому как тот, что висел у пояса фидалго, был практически пуст.
Следующим утром он застал де Алмейду в мрачных раздумьях. Перед ним на столе лежал его кошелек и с десяток золотых монет – все, что осталось у фидалго после длительного загула.
– Вина… – мрачно сказал де Алмейда, не поднимая головы. – Возьми деньги и принеси мне вина.
– Я уже принес, – ответил Гоэмон и поставил кувшин на стол.
Фернан сумрачно взглянул на юношу, но ничего не сказал. Схватив кувшин, он жадно прильнул к нему, как теленок к коровьему вымени, и не отрывался от горлышка, пока не опустошил сосуд до половины.
– Увы, – молвил фидалго, – сказка закончилась. Вместе с деньгами. Нужно как-то перебиться зиму, а там снова на корабль – и в южные моря. Чем еще может заработать фидалго, кроме как своим мечом?
– Но вы ведь хотели вернуться в родное селение…
– Да, черт побери, да! Я намеревался уплатить долг ростовщику, чтобы вернуть закладную на свой замок. Деньги, прямо скажем, небольшие, но этого, – он указал на монеты, – точно не хватит. А если учесть, что еще и проценты набежали… О-о, дьявол! – Де Алмейда со стоном схватился за голову. – Все, о замке можно забыть. Будем считать, что я проиграл его в кости. Все-таки это более благородно, чем просто пропить свое имущество.
Гоэмон промолчал. Проблемы господина его мало касались. Дело Гоэмона – держать слово, а значит, служить честно. Что он и делает. Все остальное – кров для слуги, его одежда, пропитание – это заботы господина. Но он был огорошен, услышав продолжение речи де Алмейды:
– Такие дела, Мачадо… – Это прозвище, которое постепенно стало новым именем Гоэмона, переводилось как «топор»; оно прилипло к нему после сражения с пиратами, где ниндзя проявил себя как потрясающий боец. – Прямо скажем – хуже некуда. И все по вине моей невоздержанности! Дурья башка! – Фернан постучал себя кулаком по голове. – Не мозги, а мякина. Все пропил… Все! Дьявол! В общем, скажу так: мне довелось спасти тебя от верной смерти в море, а ты оказался моим добрым ангелом во время сражения с османами, поэтому я до сих пор хожу по грешной земле живым и здоровым. Так что мы с тобой квиты. Я освобождаю тебя от клятвы быть моим слугой. Клянусь в этом крестом Господним! – Де Алмейда с торжественным видом выставил перед собой меч рукоятью вверх, и получилось подобие креста. – По-иному будет просто несправедливо и грешно. Ты теперь свободен, как ветер, и можешь лететь на все четыре стороны, куда пожелаешь. Нужные бумаги я тебе выправлю, на это деньги найдутся. Если решишь возвращаться на родину, весной наймешься матросом на судно, которое идет в Малакку или в Гоа, а там до Чипангу рукой подать.
– Благодарю вас, сеньор, – вежливо поклонился Гоэмон.
Но радости, присущей подневольному человеку, который нежданно-негаданно получил свободу, он почему-то не почувствовал. Это что же, господин бросает его, как хозяин слепого котенка в омут? Как ему выжить в чужой стране, где заработать деньги, чтобы прокормиться, чем платить за ночлег?
– Ты чем-то недоволен? – посмотрев на Гоэмона, спросил несколько озадаченный фидалго.
Несмотря на привычно невозмутимый вид юноши, де Алмейда уже немного разобрался в замкнутом характере своего нечаянного слуги.
– Я всем доволен. Но думаю, что вам все-таки нужно навестить родные места, – сдержанно ответил молодой ниндзя.
– С этим?! – Фидалго резко отшвырнул в сторону пустой кошелек. – Я еще не совсем сошел с ума от пьянки!
– И все же вы еще достаточно богаты, чтобы исполнить задуманное…
С этими словами Гоэмон полез за пазуху, достал оттуда увесистый кошелек, туго набитый золотыми монетами, и положил его на стол перед Фернаном.
– Это… это что?! – опешил фидалго.
– Ваши деньги. Простите меня, сеньор, за неподобающее поведение, но я решил, что кошельку с деньгам будет гораздо безопасней лежать не в сундуке на постоялом дворе, а в моих одеждах. Я слышал, что в Лижбоа много воров…
– Не верю глазам своим… – Фернан де Алмейда распустил завязки кошелька, и золотой поток хлынул на изрядно покромсанную ножами столешницу. – И правда, золото… Господь услышал мои молитвы! Я спасен! Мачадо, мы сейчас идем в таверну и обмоем это великое чудо добрым португальским вином!
– Нет! – резко сказал Гоэмон.
Он мигом собрал монеты, рассыпанные по столу, и вернул кошелек на прежнее место – себе за пазуху.
– Не понял… – Де Алмейда смотрел на него, вытаращив глаза от дикого удивления. – Ты что сейчас сделал?
– Спасаю вас, сеньор, от непоправимой глупости. Пропить последние деньги большого ума не надо. А затем влачить жалкое нищенское существование. Я же предлагаю купить лошадей, как ваша милость намеревалась ранее, и отправиться в ваше родное селение. Лучше зимовать в своем родовом замке, нежели на постоялом дворе в Лижбоа, в этой конуре. Тем более, что вас в любой момент могут отсюда вышвырнуть – как только закончатся деньги.
– Положи кошелек на стол… – В голосе фидалго появились угрожающие нотки, и он потянулся к мечу. – Иначе!..
Гоэмон не изменил позы; он стоял расслабленно, но его правая рука медленно поползла вниз, к поясу, туда, где в складках одежды находился футляр с сюрикенами. От де Алмейды не укрылось это движение; он посмотрел в глаза юноше и увидел там холодную острую сталь. Фидалго уже знал, что сюрикены – это очень опасное оружие, которым его слуга умеет пользоваться в совершенстве, что и продемонстрировал в бою с турецкими пиратами.
Позже он рассказал де Адмейде, что это за странные звездочки и даже попытался научить его управляться с ними. Однако у Фернана ничего не получилось. Сюрикены летели куда угодно, только не в цель. В отличие от Гоэмона, который мог с двадцати шагов пригвоздить сюрикеном таракана к мачте. Кроме того, де Алмейда уже убедился, что Мачадо исполнит все его приказы, даже с риском для собственной жизни, но никогда не потерпит насилия над своей личностью. И уж тем более не простит никому, если будет задета его честь.
– А, чтоб тебя!.. – Фидалго с досадой швырнул меч на постель и осушил кувшин до дна. – Чертов упрямец! – Он умолк и задумался, а затем, после длительной паузы, мрачно сказал: – Может, ты и прав… Конечно же, прав! А я сукин сын!
И Фернан де Алмейда принялся бичевать себя, посыпая голову пеплом, каяться в грехах и последними словами ругать обуревавшие его дурные страсти. Похоже, вино в кувшине было чересчур крепким и сильно ударило ему в голову. Гоэмон терпеливо ждал, когда закончится этот душевный порыв, навеянный винными парами. Он уже много раз был свидетелем таких моментов. После громогласных раскаяний де Алмейда обычно засыпал, а утром следующего дня опять торопился в ближайшую таверну, чтобы утолить иссушающую его жажду.
Но в этот раз все пошло по-иному. Выдохшись, фидалго решительно сказал:
– Все, баста! Мы прямо сейчас идем на лошадиный торг.
Фернан де Алмейда знал толк в лошадях. Он долго и придирчиво выбирал, зато в конечном итоге им достались две ладно скроенные симпатичные лошадки лузитанской породы. Они были невысокого роста, хорошо объезжены, обладали спокойным и дружелюбным нравом, что больше всего импонировало Гоэмону. В свое время он здорово натерпелся от злобных лошадей Хондо, которые кусались, как собаки, и постоянно пытались лягнуть наездника. Кроме того, как объяснил фидалго, лошади лузитанской породы прекрасно прыгают через любые препятствия и могут передвигаться по горным тропам, а им предстоял путь в горах, где о хороших дорогах можно только мечтать.
Они покинули Лижбоа после обеда. Погода стояла превосходная: ярко светило солнце, дул тихий ветер, охлаждая разгоряченные лица, в зарослях кустарника перекликались какие-то птички… Правда, голоса их были какими-то тоскливыми, словно они прощались с путниками и предупреждали о грядущих опасностях.
Дорога поднималась на холмы, и Гоэмон увидел, как от королевского дворца к кафедральному собору направляется пышная процессия: впереди шли монахи разных орденов, которых в столице идзинов было великое множество, за ними, блистая ярко начищенными кирасами, следовали рыцари, после них важно выступали духовные лица, обступившие носилки с великолепным балдахином… Вслед за носилками ехал на белом коне человек с копьем в руках и в рыцарских одеждах, украшенных перьями и бриллиантами. Когда процессия проходила мимо, жители Лижбоа и солдаты становились на колени. В самом конце процессии шли музыканты, и веселая, совсем не церковная мелодия, была слышна не только всей столице Португалии, но и нашим путникам, хотя они и находились далековато.
– В носилках покоится ковчег с Телом Христовым, – сказал де Алмейда, будто подслушав невысказанный вопрос Гоэмона, который уже готов был сорваться с губ, и набожно перекрестился. – А рыцарь на белом коне – святой Георгий, покровитель Португалии. Это добрый знак. Теперь я уверен, что дорога сложится для нас удачно.
Гоэмон мрачно улыбнулся. Он не верил в чужих богов, и тем более в связанные с ними предзнаменования.
Глава 13
Лесные разбойники
Путь от Лижбоа до города Коимбры и впрямь оказался легким и приятным. Дорога находилась в превосходном состоянии и полнилась путниками. Некоторые из них передвигались в каретах и на повозках, многие предпочитали езду верхом, но еще больше было пеших, которые брели неизвестно куда и зачем. Погода стояла чудесная, почти летняя, только ночи были прохладными (Гоэмон все никак не мог взять в толк: если это в Португалии зима, то что же тогда представляет собой лето?), и Фернан де Алмейда заливался соловьем, расписывая красоты родного края и вдаваясь в разные исторические подробности. Настроение у фидалго было приподнятым, и Гоэмон понимал его – что может быть лучше после долгой и опасной дороги возвращения под родной кров?
Особенно понесло фидалго, когда они оказались в Коимбре.
– Видишь вон то великолепное здание неподалеку от кафедрального собора? – показал де Алмейда. – Это университет. – Тут он хохотнул. – Я проучился в нем ровно три месяца и сбежал на войну. И все из-за колокола на университетской колокольне, который студиозы называли «козой». Он звонил, будто блеял. Студиозы люто ненавидели «козу», потому что именно этот колокол будил их на лекции. Что касается меня, то я терпеть не могу вставать рано. Уже после того, как я сбежал из Коимбры, студиозы похитили этот колокол и бросили в реку. Жаль, что меня не было среди них…
Город и впрямь был красив. На каждом шагу встречались живописные руины старинных построек (как объяснил фидалго, здесь когда-то жили древние римляне), крутые улицы резко поднимались в гору, и в начале или конце каждой стояли церковь или собор. В Коимбре было так много богоугодных заведений, что казалось, жители города большую часть времени проводят в их стенах. А если учесть еще и несколько монастырей, то, похоже, город был самым святым местом у идзинов.
Все то, о чем рассказывал де Алмейда, ниндзя впитывал, как губка. Он должен собрать как можно больше сведений о стране «южных варваров», чтобы его отчет перед ямабуси был наиболее полным.
Переночевав на одном из постоялых дворов Коимбры, они отправились дальше. Теперь их путь лежал в горы. Уже ближе к обеду дорога стала напоминать козью тропу, а тревожно шепчущие лесные заросли напоминали о неведомых угрозах, таившихся в чаще. Фернан де Алмейда вдруг стал неразговорчивым, подобрался и приказал Гоэмону держать оружие на подхвате.
– В этих местах шалят монфи, – объяснил он свое состояние.
– Кто такие монфи? – полюбопытствовал Гоэмон.
– Мориски, мавры-христиане, которые вернулись к своей мусульманской вере. Часть их бежала в горы, где они построили свои новые святыни, а другие стали пиратами. Лучше бы с ними не встречаться… Среди разбойников-монфи попадаются настоящие звери. Содрать кожу с монаха для них любимое занятие.
– Но мы не монахи…
– Слабое утешение… – Фернан де Алмейда криво ухмыльнулся.
Чем больше они отдалялись от Коимбры, тем более глухими становились места. Сначала они находили приют в небольших селениях, похожих на крепости, но когда показались заснеженные вершины гор Серра-да-Эштрела, постоялые дворы стали большой редкостью. Приходилось выбиваться из сил, чтобы добраться засветло до очередного населенного пункта. Особенно доставалось лошадям. Перед сном Гоэмон делал им массаж, хотя этот процесс и занимал почти два часа. Но лузитанские лошадки заслужили своей выносливостью такую благодарность со стороны седоков.
Делать массаж животным Гоэмона научили, едва он сел в седло. Езда на лошади не была главной дисциплиной в ниндзюцу, но хорошо подготовленный синоби должен был уметь делать все то, что делали самураи. А лошадь для самурая была важнейшим богатством. Позволить себе содержать лошадей мог только состоятельный самурай. Поэтому ниндзя, иногда маскирующиеся под богатых самураев, обязаны были владеть искусством верховой езды.
Сначала Гоэмон давал лошади понюхать свои руки, потом слегка похлопывал ее по шее и давал понюхать руки снова. Почувствовав на руках человека собственный запах, животное обычно успокаивалось и расслаблялось. Массаж он начинал с легких поглаживаний, следуя руками за всеми выпуклостями тела. Исходная точка находилась за ушами, затем юноша постепенно переходил от одного участка тела к другому в следующей последовательности: шея, плечо, грудь, спина, круп, передняя нога, задняя нога. Закончив с одной стороны, переходил на другую и массировал лошадь в той же последовательности.
На следующий день лошадки выглядели бодро и даже игриво, будто и не было позади нелегкого пути по совершенно скверной дороге. Фидалго удивлялся, но помалкивал. Де Алмейда уже привык, что его слуга – настоящий кладезь разнообразных знаний, о которых он не имеет понятия. Впрочем, слуга номинальный; фидалго не забыл, что освободил Гоэмона от его клятвы. Теперь юноша был ему скорее оруженосцем, нежели слугой, хотя прежние обязанности тот по-прежнему исполнял безотказно.
Под вечер седьмого дня, после того как они покинули Коимбру, им повезло примкнуть к небольшому купеческому каравану. По крайней мере, так думал обрадованный Фернан. Караван следовал в Гуарду, куда держали путь и фидалго с Гоэмоном. Больше всего радовало и успокаивало де Алмейду то, что караван сопровождала охрана в количестве десяти вояк. Именно вояк, потому что это не были профессиональные солдаты, а всего лишь собресальенте – резервисты, обычно снаряжавшиеся за свой счет.
Гоэмон не разделял радости, которой буквально светился фидалго. Юноша сразу подметил, что собресальенте обращаться с оружием как должно не умеют. Оно было в ненадлежащем состоянии – грязное, нечищенное, а опытный, бывалый воин просто не может позволить себе такого небрежения. Ведь от оружия зависит его жизнь. Что толку от тупого меча или боевого топора без петли на конце рукояти, которая не позволит потерять оружие в сражении?
Ко всему прочему собресальенте были чересчур шумными; они наперебой рассказывали о своих героических подвигах, и от этих историй даже Фернан де Алмейда морщился, как от дурного запаха, – они были чистейшим враньем. Но он благоразумно помалкивал, потому что охрана каравана представляла собой настоящий сброд. Уж в этом такой опытный солдат, как фидалго, разобрался быстро. Он хорошо знал цену собресальенте, которые обычно выступали, как шакалы, подбирающие на поле боя падаль – грабили поверженных солдат противника, не брезгуя даже рваной и замаранной в крови одеждой.
Конечно, дорогое оружие, панцири, кошельки с монетами доставались латникам и пехотинцам-казадорес, но и того, что оставалось, вполне хватало, чтобы удовлетворить жажду наживы неприхотливых собресальенте, набранных в основном из городской бедноты и бродяг. Иногда их нанимали для сопровождения караванов, но только в крайнем случае, когда не было под рукой более подходящих кандидатур. Купец, который решался на такой шаг, сильно рисковал.
Каждую ночь начальник охраны (доверенный человек купца, единственный, кто был настоящим знатоком военного дела) выставлял стражу. Но толку от нее было мало. Из-за этого Гоэмон потерял покой и сон. Он вообще спал очень чутко, но теперь и вовсе превратился в один обнаженный нерв. Что-то ему не нравилось в окружающей обстановке, однако что именно, он понять не мог. Места здесь были чужими, незнакомыми, даже враждебными; лес, и тот шумел не так, как в Хондо, а голоса птиц казались непохожими, хотя многие из представителей пернатого царства Португалии водились и в Нихон.
Ночь в любом лесу наполнена звуками. То подаст голос ночная птица, то ветер пробежится по верхушкам деревьев и они недовольно зашумят, заскрипят, уронят на землю немного листьев, то хрустнет сухая ветка, и приходится гадать, уж не враг ли подкрадывается к биваку? Хотя это, скорее всего, кто-нибудь из лесных обитателей, ведущих ночной образ жизни.
Изощренный слух Гоэмона сортировал разные звуки, будто складывал сюрикены в чехол – один за другим, в строгом порядке, вдобавок еще и прикладывая к каждому звуку объяснение его происхождения. Точно так же работало и его обоняние. Когда караван располагался на ночь, молодой ниндзя пытался увести де Алмейду несколько дальше от слуг купца и погонщиков каравана, а в особенности от собресальенте, которые воняли, как стадо свиней. Но фидалго лишь отмахивался. Он быстро нашел с купцом общий язык, и они бражничали у костра до полуночи, а затем Фернан там же и засыпал, закутавшись в плащ.
Гоэмон старался держаться несколько в стороне, куда свет костра, который горел всю ночь, не доставал. Это был или куст, или камень, или ложбинка. А на подходах к этому месту он расставлял примитивные, но очень действенные сигнальные ловушки, – вбивал в землю колышки и низко над землей натягивал тонкие шнуры, образующие хитрую паутину. В темноте шнуры трудно заметить, и любой, кто вздумает приблизиться к Гоэмону незамеченным, обязательно зацепится за них и грохнется на землю.
Эта ночь выдалась чересчур шумной – поднялся сильный ветер. Чем ближе караван подходил к Гуарде, тем холоднее становилось. В горах дыхание зимы начало ощущаться гораздо сильнее, нежели на равнине. Поэтому люди жались ближе к костру, где было теплее. Лишь Гоэмон не изменил своему обычаю, лег спать в отдалении от всех. Тренировки под руководством ямабуси сделали его организм малочувствительным к холоду. Молодой ниндзя мог поддерживать комфортную температуру тела даже в мороз. Он долго не мог уснуть; какое-то беспокойство шпыняло его, как заноза в пятке, и молодой ниндзя безуспешно пытался понять, почему так тревожно на душе.
Юноша задремал лишь после полуночи, однако его сон был неглубоким и полным кошмарных сновидений. Проснулся он мгновенно, будто и не спал. Неподалеку от его лежки сначала раздался шум, а затем падение тяжелого тела, которое завершилось тихой руганью на незнакомом ему языке. Ниндзя-то словно сам прыгнул в руку Гоэмона. Даже не сильно напрягая зрение, он увидел, что в его сигнальной ловушке запутался какой-то человек.
Молодой ниндзя скользнул к нему быстро и бесшумно – как змея, которая собралась нанести свой смертоносный укус. Но, видать, боги неизвестного были к нему в этот момент благосклонны: возле костра раздался дикий вопль, а затем на бивак обрушились настоящие демоны, на взгляд Гоэмона, – все черные, страшные, в каких-то немыслимых одеждах, пестрых и рваных. Человек, зацепившийся за шнуры, выпутался из ловушки и присоединился к шайке разбойников, которые напали на людей купца. Он так и не заметил юношу, хотя прошел от него в двух шагах.
Гоэмон не стал дожидаться, пока доберутся и до него. Он быстро шмыгнул к ближайшему дереву и взлетел по стволу наверх, как белка. Устроившись среди ветвей, юноша стал наблюдать картину, достойную кисти какого-нибудь гениального живописца.
Разбойники устроили настоящее побоище. Особенно досталось собресальенте. Тех, кто пытался сопротивляться, подняли на копья, а тем, кто сдался на милость победителей, перерезали горло кривым ножом. Были убиты почти все караванщики, но что касается самого купца, то его оставили в живых, лишь связали и бросили в сторону, как рисовый сноп. Наверное, разбойники надеялись получить за купца большой выкуп. Что касается фидалго, то его схватили сонным. Де Алмейда, изрядно подогретый добрым португальским вином с пряностями, спал, как младенец, и окончательно проснулся лишь тогда, когда его стали вязать. Наверное, разбойники сообразили, что им в руки попался дворянин, и они взяли фидалго с собой, чтобы «поразвлечься» – живьем содрать кожу с него или поджарить на костре.
Лежа рядом с купцом, все еще под действием винных паров, он никак не мог взять в толк, что с ним случилось, и сыпал тысячи проклятий на головы негодяев, осмелившихся нарушить его сон. Но разбойникам было не до него. Они сноровисто вьючили лошадей, и вскоре кавалькада сошла с проторенной дороги, возле которой находился бивак, и по тропе направилась в глубь леса. Вслед за разбойниками последовал и Гоэмон. У него даже мысль не мелькнула оставить идзина в плену и спасаться в одиночку.
До лагеря разбойников было около часа ходу. Вскоре показались костры, и раздались приветственные крики. Оставшиеся в лагере монфи (что это были беглые мавры, Гоэмон уже не сомневался) радовались, как дети, особенно оружию, захваченному у собресальенте. Костры запылали еще ярче – похоже, по случаю разбойной удачи готовился пир, благо продуктов в караване было много, в том числе и две бараньи туши, которые купец купил в селении по пути. Их было три, но одну уже съели, а остальные две, немного присолив, оставили про запас.
Купца разбойники отделили от остальных пленников и даже устроили на мягких одеялах, а другие несчастные (их было всего четверо, и среди них де Алмейда) продолжали валяться на земле, словно коконы гусениц. Фидалго по-прежнему свирепо ругался, но его голос стал хриплым и в нем начали проскальзывать нотки страха. Наверное, он наконец сообразил, какую судьбу ему уготовили монфи.
Несколько разбойников занялись жарким, поместив нанизанные на вертел туши баранов над кострами, а другие, перебрасываясь шуточками, притащили из лесу четыре лесины, обрубили их в нужный размер, вкопали в землю, – рядышком, на небольшом расстоянии друг от друга, – и начали обкладывать дровами. Глядя на эти приготовления, Гоэмон вдруг вспомнил другую картину, точь-в-точь похожую на ту, что разворачивалась у него перед глазами, – сожжение португальцами еретиков в Гоа. Только здесь не было процессии во главе с монахами-доминиканцами. Судя по всему, и морисков, вернувшихся в веру отцов, ждал костер, и теперь они мстили своим поработителям. Видимо, зрелище корчащихся на костре белых людей было для них наипервейшим развлечением.
Нет, только не де Алмейда! Он не должен умереть! Нельзя сказать, что Гоэмон сильно привязался к фидалго, но он понимал, что без сеньора шанс вернуться в Нихон у него совсем мизерный. Гоэмон полез в свою дорожную сумку и нащупал там гранаты нагэ-тэппо, которые он готовил втайне от Фернана. Если с порохом у него не было проблем, то с магнием, который давал яркую, слепящую вспышку, ему пришлось повозиться, пока он не нашел в одной из аптек Лижбоа горькую английскую соль, которую лекари прописывали как слабительное.
Все дальнейшее уже было делом техники. Соль он довел до нужной кондиции благодаря различным алхимическим ухищрениям, которые знал назубок, а корпуса гранат, похожие на небольшие колобки, вылепил из глины и обжег на костре для прочности. Насыпав в глиняные сосудики смесь из пороха и того, что получилось после его ухищрений с английской солью (это был не совсем магний, но все равно порошок давал яркую вспышку), он вставил фитили, пропитанные горючим составом, и спрятал нагэ-тэппо в сумку. Гоэмон не знал, найдет ли он применение гранатам в стране идзинов, и больше делал все по устоявшейся привычке быть готовым к любым поворотам в своей жизни. Оказалось, что его старания не пропали зря.
Укрывшись в ложбинке, он развел крохотные костерок из сухого мха и поджег толстый шнур, который долго тлел и от которого можно было поджигать фитили нагэ-тэппо. А затем бесшумно двинулся по кругу на ту сторону поляны, где находились пленники, предназначенные к закланию на костре. Но вскоре ему пришлось остановиться – на краю поляны, под высоким деревом, таился дозорный. Гоэмон напряг зрение и увидел, что это высокий, хорошо вооруженный мавр, который одним глазом следил за событиями, которые разворачивались возле костров, а другим – за зарослями.
Молодой ниндзя покривился в досаде; мимо этого стража незаметно проскользнуть не удастся. Он знал, что жизнь в природной среде усиливает способности человека слышать и видеть то, что не дано городскому жителю, оглохшему от уличной суеты и не способного различать мельчайшие детали в окружающей обстановке. Поэтому лазутчики клана Хаттори, внедрившиеся в город, раз в год удалялись в горы, где наедине с природой восстанавливали свои навыки. Конечно, все это происходило под разными благовидными предлогами для окружающих, но в обязательном порядке.
Порывшись в сумке, Гоэмон достал мусуби-нава – шнур, сплетенный из конских волос, с небольшим грузом на одном конце. Это приспособление было предназначено для опутывания рук и ног противника на расстоянии и для устройства ловушек. Пока Фернан де Алмейда шатался по тавернам, пропивая свои золотые, Гоэмон трудился, как пчела. Он чувствовал себя неуютно без таких помощников, как нагэ-тэппо, мусуби-нава и другие предметы, составлявшие арсенал ниндзя.
Мавр ходил мягко, как большая кошка. Иногда он резко останавливался и прислушивался к лесным звукам. Похоже, слух у него был отменный. Но он так и не смог услышать ниндзя, который поднялся на дерево и устроился на толстой ветке, которая нависала над маршрутом разбойника. Ждать пришлось долго. Гоэмон уже начал беспокоиться за исход своего предприятия, потому что пленников потащили к столбам и начали привязывать. Но вот мавр прошел немного дальше и очутился как раз под той веткой, на которой затаился молодой ниндзя.
Над лесом появился лунный диск, все осветилось, но даже самый зоркий взгляд не смог бы различить юношу, распластавшего на ветке. Он буквально слился с деревом и смотрелся как небольшой нарост.
Мавр ощутил удавку на шее лишь тогда, когда его резким движением подняли в воздух. Несколько мгновений он конвульсивно дергался, пытаясь освободиться от петли, но затем Гоэмон сделал еще один рывок, и у разбойника сломались шейные позвонки. Сначала ниндзя хотел убить стража разбойников ножом, но мавр был слишком крупный и мог крикнуть перед смертью и тем самым всполошить монфи. Пришлось использовать более надежное в таких случаях приспособление – мусуби-нава. Крепкая волосяная петля сдавила голосовые связки, и мавр смог лишь тихо просипеть.
Дальнейшие события происходили в бешеном темпе. Гоэмону нужно было спешить, потому что разбойники, разгоряченные вином, с гоготом окружили плотной толпой место казни и уже готовились поджечь дрова, сложенные под ногами пленников, чтобы утолить свои кровожадные инстинкты страшным зрелищем горящей живой плоти. Ниндзя быстро метнул в толпу с десяток нагэ-тэппо, раздались взрывы, сопровождавшиеся яркими вспышками магния, за которыми последовали дикие вопли разбойников. Оглушенные и ослепшие, они пытались убежать подальше от места казни. Монфи падали, ушибались, сталкивались, при этом хватаясь за оружие, нанося мечами и ножами удары направо и налево. Кто-то был убит, кто-то ранен, и, казалось, что всеобщий вопль достиг небес.
Возможно, профессиональные солдаты не были бы столь подвержены панике, как бывшие мориски. Но мавры, отказавшись от новой для них веры, чувствовали себя не очень спокойно, поэтому они решили, что это по их души явился дьявол из преисподней, о котором так много говорили священники. А иначе как можно объяснить страшный грохот и адское пламя, лишившие их зрения? Можно представить, какой ужас испытали жестокие, но простодушные и наивные мавры, когда начали взрываться нагэ-тэппо…
Уворачиваясь от совсем ошалевших разбойников, Гоэмон, никем не замеченный (что и не удивительно), прорвался к столбам и быстро перерезал веревки, которыми были привязаны пленники. Приказав им молчать, он потащил их за собой к коновязи. Лошади, напуганные взрывами, волновались почти как люди, при этом лягались и кусались, но освобожденные пленники, чудом избежавшие страшной участи, не обращали на это ни малейшего внимания. Они быстро нашли своих лошадей и уселись в седла, благо голодные разбойники в предвкушении пира не удосужились их расседлать, оставив все это на потом.
Пока пленники искали своих лошадей, Гоэмон быстро перерезал чембуры, которыми остальные животные были привязаны к коновязи – длинному сучковатому бревну, закрепленному между двух высоких пней. Наверное, поляна, где происходило действо, служила монфи разбойничьим логовом, потому что неподалеку от коновязи виднелись примитивные хижины, где можно было укрыться от зимней непогоды. Убедившись, что бывшие пленники уже нашли тропу (благо она была совсем рядом) и стараются двигаться тихо, чтобы не привлечь к себе внимания разбойников («Похоже, это уже покомандовал де Алмейда, бывалый солдат», – с одобрением отметил Гоэмон), ниндзя бросил еще две нэго-тэппо, на этот раз к коновязи.
Взрывы и огонь сильно напугали лошадей, и они бросились врассыпную. Часть из них поскакала к тропе, а добрая половина обезумевших животных ринулась на бестолково суетящуюся толпу монфи. Раздались ужасающие вопли тех, кто попал под копыта лошадей, стоны и крики ушибленных, лошадиное ржание, временами переходящее в визг, когда животные в ярости грызли разбойников, встававших у них на пути… в общем, на поляне творилось настоящее сумасшествие.
А что же купец? Пожалуй, он был единственным, кто не потерял голову в бедламе, сотворенном Гоэмоном. Купец сразу сообразил, что судьба предоставляет ему уникальный шанс избежать горькой участи. Он и до этого пытался развязать руки или хотя бы ослабить узлы, а когда началась заваруха и разбойникам стало не до него, дело пошло гораздо быстрее, и вскоре купец освободился от веревок. Хитрый торгаш не стал подниматься, а покатился кулем к ближайшим зарослям. Оказавшись под деревьями, он вскочил на ноги… и оказался в воздухе, куда его подняла за шкирку сильная мускулистая рука.
Проделывая свои штуки, востроглазый Гоэмон заметил манипуляции купца и решил, что его тоже стоит спасти. Конечно, этот идзин-торгаш не очень импонировал ему своей спесью, и еще совсем недавно ниндзя даже не мыслил из-за него рисковать, но теперь риск был минимальным, к тому же в будущем купец мог быть весьма полезен де Алмейде. Усадив купца, совсем ошалевшего от неожиданности, на круп лошади позади себя, и успокоив его несколькими словами, Гоэмон с удовлетворением ухмыльнулся, выехал на тропу и поскакал вслед фидалго и другим пленникам.
Он был чрезвычайно доволен собою. Его распирала гордость, и юноша очень сожалел, что никто из клана Хаттори не узнает, какой он устроил переполох. Все было сделано в лучших традициях синоби. Гоэмон победил большое количество врагов, даже не вынув из ножен ниндзя-то.
Глава 14
Монсанту
В Гуарде Фернан де Алмейда долго не задержался. Оставив на попечение местного купечества спасенных от верной гибели купца и его слуг, готовых от благодарности целовать руки смущенному Гоэмону, фидалго привел в порядок свои чувства двумя кувшинами крепкого вина, упившись в стельку, переночевал на постоялом дворе, и утром вместе с юношей выехал на горную дорогу, которая вела в его родное селение.
Гуарда была расположена выше, чем любой другой город в Португалии. Из-за своего высотного расположения и близости к границе с Испанией город был оборонительным пунктом, что и объясняет происхождение его названия (слово «гуарда» по-португальски означало «стража»). Однако наиболее характерной его чертой являлись все-таки не мощные стены и башни, а красота и безмятежность горных пейзажей, наряду с чистым и свежим воздухом. Гоэмон вдыхал его полной грудью, и густой воздух вливался внутрь, как самое лучшее сакэ, опьяняя и приводя в восторг.
Временами, закрыв глаза, юноша представлял себя не в далекой земле идзинов, а на родине, в провинции Ига, и от этого на душе становилось радостно и тепло. С гор Серра-да-Эштрела, покрытых снежными шапками, дул холодный ветер, который пробирал до костей, но Гоэмон не кутался в теплый кафтан на овечьем меху, который купил ему де Алмейда в какой-то лавке, а наоборот – подставлял разгоряченную грудь свежему ветру, совершенно не ощущая его ледяного дыхания.
Все здания в Гуарде были гранитные, внушительные с виду. Они словно вырастали из земли, гармонично вписываясь в гористый пейзаж. Мрачной скалой высился массивный кафедральный собор Се-да-Гуарде, высокая башня Торре-де-Менажем, охранявшая замок, казалась несокрушимой твердыней, под стать ей была и башня Торре-де-Феррейруш, и замшелые крепостные стены, возведенные три века назад королем Саншу I, и даже гранитные дома еврейского квартала, каждый из которых мог быть маленькой крепостью при нападении врагов.
Все это рассказывал юноше Фернан де Алмейда, хотя язык у него после вчерашних излияний ворочался плохо. Но он знал, что Гоэмон очень любознательный, и фидалго хотелось доставить ему удовольствие. Что ни говори, а Мачадо уже второй раз выступил в роли его ангела-хранителя.
Прежде чем оказаться на горной дороге, им пришлось проехать еврейский квартал. Он представлял собой лабиринт узких, вымощенных булыжником улиц, по обеим сторонам которых стояли небольшие гранитные дома-крепости. На дверях домов были вырезаны какие-то загадочные знаки и кресты.
– А вот здесь, – сказал де Алмейда, указывая на один из еврейских домов – двухэтажный, с балкончиком, украшенный резьбой по камню, – произошла очень неприятная история для королевской династии. В этом доме проходили тайные встречи короля дона Жуана I с прекрасной еврейкой, дочерью местного сапожника. От этой связи у короля появились незаконнорожденные дети, которые потом принесли трону много хлопот.
– Дом небедный, – заметил Горэмон. – Не очень похоже, что здесь жил простой сапожник.
Де Алмейда хохотнул.
– У тебя, парень, соколиный глаз, – сказал он одобрительно и по ходу огрел плеткой нахального пацаненка, вертевшегося под ногами лошади. – И впрямь, раньше на этом месте стояла хибара. Жуан I осыпал отца своей возлюбленной поистине королевскими щедротами, и появился новый дом. А папаши еврейки стал богатым купцом и переселился в Лижбоа…
По пути им встречались небольшие селения, расположенные на склонах гор, которые жались поближе к замкам. В одном из них Фернан де Алмейда специально остановился, чтобы отведать козленка, зажаренного на вертеле, и сыр кейжу-да-серра.
– Поверь мне, лучшего сыра, чем кейжу-да-серра, ты не найдешь на всем свете, – утверждал фидалго, усиленно работая челюстями. – А уж козленок, запеченный на углях, и вовсе деликатес, который редкость даже на столе короля. Потому что он пасся в горах Серра-да-Эштрела, где травы сладкие, как мед. Да ты попробуй, попробуй!
Мясо козленка и впрямь оказалось превосходным. Что касается сыра, то Гоэмон не разделял восторгов фидалго. Тофу, соевый сыр его родины, был гораздо вкуснее. Но юноша благоразумно промолчал и лишь кивнул, соглашаясь с идзином.
Прикупив в селении копченого мяса и колбасок, они двинулись дальше. Вскоре дорога стала похожа на горную тропу. Вот тут-то лузитанские лошадки и показали себя во всей красе. Они прыгали, как горные козлы, через провалы и большие колдобины, легко взбирались на крутые склоны, и бестрепетно преодолевали участки дороги, которые шли по самому краю пропасти. Гоэмону пришлось собрать все свое мужество, потому что даже с его подготовкой вид бездонных ущелий вызывал пусть и не страх, но какой-то спазм, затруднявший нормальное дыхание.
Что касается фидалго, то он чувствовал себя великолепно. Де Алмейда даже насвистывал веселые мотивчики и поплевывал в пропасть. Здесь находились его родные места, и он был уверен, что ничего плохого с ним не случится. В горах он вел себя куда уверенней, нежели в море.
Горы Серра-да-Эштрела были разделены речными долинами на множество небольших равнин и хребтов с острыми зазубренными гребнями, похожими на огромную пилу. Собственно говоря, слово «серра» и переводилось как «пила». Горы сплошь поросли дубами, буком и сосной. Как эти деревья ухитрились пустить корни в сплошные камни, оставалось для Гоэмона загадкой, хотя он тоже был, как и фидалго, горным жителем. Но в Хондо горы покрывал слой плодородной земли.
В Серра-да-Эштрела было полно разной живности. Востроглазый Гоэмон не раз замечал в зарослях лис, куниц и диких котов, а в одной из низинок волчья стая из семи особей неторопливо перебралась через неглубокий ручей и потрусила дальше, совершенно не опасаясь двух всадников. Впрочем, юноша знал, что звери чувствуют, когда на них идет охота, а сейчас ни он, ни тем более фидалго не горели желанием развлечься истреблением зверей.
Иногда на деревьях, чуть выше человеческого роста, встречались глубокие царапины. Это медведь точил свои острые когти. А под дубами словно крестьянин прошелся мотыгой – вся земля была взрыхлена. Похоже, в горах было много диких кабанов, любителей желудей. Однажды им встретилась даже рысь – великолепный, матерый самец. Он с величавым спокойствием сидел на скальном отроге как раз над дорогой, по расцветке почти сливаясь с камнями, – наверное, поджидал добычу. Решив, что и люди, и лошади ему не по зубам, он злобно зашипел, обнажив внушительные клики, поднялся и неторопливо направился в заросли.
В родное селение португальца они прибыли на второй день. Фернан нетерпеливо подгонял свою лошадь, чтобы добраться в Монсанту (так называлось родное селение де Алмейды) к вечеру, но все равно им пришлось заночевать в пути. До селения оставалось всего ничего, однако ехать ночью по горной дороге было чистым безумием. Как ни рвался фидалго побыстрее оказаться в родных местах, однако здравый смысл взял верх, и они разбили бивак под кроной толстенного дуба, благо плотный и мягкий дерн под ним не был порушен свиными рылами.
Ночная тишина в горах была звенящей. Гоэмон лежал возле затухающего костра, по привычке вслушиваясь в каждый шорох, но мыслями был далеко от этих мест – в родной деревне. Путешествие в горах разбудило глубоко упрятанное в глубине его души чувство любви и привязанности к Хондо, и Гоэмон печально размышлял, удастся ли ему когда-нибудь увидеть мать Морико, братьев, отца… И старого Хенаукэ, который почему-то был для него ближе, чем кто-либо из родственников. Юноша крепко сжал в руке амулет инау, словно он был нитью, соединяющей его с Нихон, и уснул. В эту ночь сны не тревожили Гоэмона.
– …Ты только глянь! Посмотри, как здорово! – восхищался де Алмейда, словно увидел Монсанту впервые. – Такого ты нигде не увидишь!
Действительно, селение и впрямь впечатляло. Оно находилось на краю горы (как объяснил фидалго, она называлась Mons Sanctus – Святая гора, откуда и пошло название селения), и представляло собой каменный лабиринт из огромных валунов, между которыми каким-то чудом были построены разнокалиберные домики с красными черепичными крышами и даже прорезаны узкие улочки. Двух одинаковых домов в Монсанту найти было невозможно. Валуны служили стенами и даже крышами домов.
А над селением возвышался замок. Гоэмон покачал головой – ой-ей! Взять его штурмом была еще та задача. Тропа, которая вела к воротам замка, круто забирала вверх и вилась среди нагромождения валунов. Ее могли защищать десяток воинов хоть против сотни осаждающих. Что касается остальных трех стен замка, то они были построены над обрывами.
– Как тебе мое фамильное гнездышко? – горделиво подбоченившись, спросил Фернан де Алмейда.
– У меня нет слов, чтобы выразить свое восхищение, сеньор.
– Да уж… Между прочим, замок построил орден тамплиеров. Это место им определил сам король Афонсу Энрикеш для защиты границы от сарацин. Гигантские камни Монсанту произвели большое впечатление на Гуалдима Паиша, Великого магистра ордена тамплиеров. Именно по его приказу начали строить крепость. Было это в двенадцатом веке от Рождества Христова… – Тут фидалго зычно рассмеялся. – А спустя два столетия в Монсанту начали травить байки, что где-то в крепости спрятаны сокровища рыцарей ордена Христа. Чушь собачья! – фыркнул он. – Будучи мальцом, я облазил все щели в замке. И нашел лишь изъеденный ржавчиной нож и несколько серебряных монет.
– А копать не пробовали? – деликатно поинтересовался Гоэмон.
– Ха! – воскликнул де Алмейда. – Хорошенькое дельце! Здесь лопата больше чем на ширину ладони в землю не входит. Сплошной камень. Хорошая земля только внизу, на равнине, по которой мы недавно ехали. Там находятся поля и огороды местных крестьян. Однако и на полях полно камней.
– Но крепость и впрямь сильная…
– Еще какая сильная! Ни замок, ни селение никто не мог взять. В Монсанту существует удивительная легенда. Во время осады замка и селения маврами, которая длилась семь лет, одна из женщин предложила не есть последнюю корову и последний мешок ржи, а хорошо накормить животное зерном и сбросить его на головы осаждавших. Опешившие враги решили, что запасов в селении вполне достаточно, чтобы держаться сколь угодно долго, и сняли осаду. С того времени жители Монсанту каждый год, третьего мая, в день Святого Креста, устраивают празднества в честь победы женской мудрости над врагом. Помню, мать к этому празднику делала кукольную коровку, а торжественная процессия жителей селения, одетая в праздничные одежды, приносила в замок белый горшок с цветами. После соответствующего ритуала куклу и горшок сбрасывали со стен замка. И начиналось веселье! Накрывались столы, выкатывались бочки с вином, на вертеле жарился упитанный бычок… эх, какие были времена, и как давно это было!
Фернан де Алмейда и Гоэмон въехали в селение и начали подниматься вверх по одной из кривых узких улочек. Изнутри селение произвело на юношу сильное впечатление. Мощь гигантских валунов, рядом с которыми он чувствовал себя букашкой, подавляла. Камни присутствовали везде: взгромоздившись на крыши зданий, в стенах, камнями вымостили улицы, из них вырубили ступеньки и лестницы, а на некоторых, особенно больших валунах, даже умудрились построить дома, похожие на крепостные башни. И в то же время (у Гоэмона от этого зрелища глаза полезли на лоб) прямо из мостовой, как ему показалось, росли деревья; правда, их было немного.
– Это все мелочи, – весело сказал фидалго, заметив удивление Гоэмона при виде деревьев. – Летом в Монсанту полно цветов. Как женщины умудряются выращивать их на камнях, для меня всегда было загадкой.
Гоэмон думал, что они сразу направятся в замок, но ошибся. Юноша заметил, что де Алмейда, всю дорогу чувствовавший себя превосходно, когда они въехали в селение, как-то сник. Что-то его тревожило, снедало изнутри. Когда они оказались возле небольшой церкви, фидалго сказал наигранно бодрым голосом:
– А не заехать ли нам сначала к Гомешу?
– Кто это? – спросил Гоэмон.
– Мой арендатор. Отдохнем у него и узнаем, что тут творится. А то я ведь не был в Монсанту целых три года…
Они миновали большой крест в два человеческих роста, вырубленный из скалы, остатки которой служили ему подножьем, и оказались на крохотной площади. Удивительно, но улицы селения были практически пусты, если не считать немногочисленных детей, беспечно играющих прямо на проезжей части. Правда, Гоэмон чувствовал, что за ними наблюдают – в основном через окна.
Гомеш построил свой дом между двух замшелых громадных валунов, служивших стенами. Валуны стояли как бы клином, и передняя стена дома едва вмещала дверь. Дом был двухэтажным, судя по окну над дверью. Из-под одного из валунов росла лоза дикорастущего винограда, а на втором висел фонарь, прицепленный к ржавому железному крюку.
Фидалго несколько раз грохнул кулаком по дверному полотну и крикнул:
– Эй, хозяин! Встречай гостей!
Ответом ему была тишина. «Наверное, хозяев нет дома», – решил Гоэмон. Но де Алмейда думал иначе. В этот раз он пнул дверь ногой, да с такой силой, что стекла в окне задребезжали.
– Гомеш, сукин сын! Открывай! Я слышу, как ты сопишь за дверью!
Звякнул засов, и на пороге дома появился плотный крепыш, обладатель небольшого животика. Глядя на его хитрую физиономию, Гоэмон подумал: «Пройдоха! Могу побиться об заклад!»
– Хозяин… – На лице Гомеша появилась буря чувств. – Хозяин! Как я рад видеть вашу милость. Ах, сеньор… Живой… – Он схватил руку де Алмейды и начал ее лобызать. – Ум-м… Ум-м…
– В своем ли ты уме, Бартоломеу?! – сердито спросил фидалго, вырывая руку из цепкого захвата Гомеша. – Оставь это. И потом, что значит – живой?
– Так ведь в прошлом году, весной, в Монсанту приехал еврей-ростовщик и объявил во всеуслышание, что вы сложили голову на поле брани за нашего доброго короля Себаштиу.
– Как видишь, все это враки! Я живее всех живых. И ты по-прежнему должен мне немало денежек.
– То, что последние два года выдались неурожайными, вам, видимо, неизвестно, – с постной миной на лице сказал Гомеш. – Однако долг есть долг, и я бы его заплатил. Но… – Тут он горестно вздохнул и развел руками. – Все дело в том, что у нас теперь другой хозяин. И аренду я должен платить ему.
– Не понял… Что значит – другой хозяин?
– Вы должны были ростовщику деньги, некую сумму, и нашелся сеньор, который оплатил ваш долг… с процентами. Так что теперь замок и земельный надел, который я арендую, принадлежат ему.
– Тысяча чертей! – взвился, как ужаленный, де Алмейда. – Как посмел этот проклятый марран, этот гнусный ростовщик, распоряжаться земельным наделом, который мои предки получили от самого короля Жуана Первого?! И кто этот наглый сеньор, который покусился на мой замок и мою землю?
– Сеньор Мигел Диаш.
– Диаш?! – Лицо де Алмейды стало мрачнее грозовой тучи. – Знакомая личность… Я вышвырну этого пса из Монсанту, клянусь святыми угодниками! Он занял его незаконно!
– Не так это просто… – пробормотал Гомеш.
– Это еще почему?
– В замке сильная стража. Наемники. Вас просто туда не пустят. Штурмом замок не взять, а судиться с сеньором Диашем – дорогое удовольствие.
Фернан де Алмейда скрипнул зубами и насупился. Гоэмон с удовлетворением отметил, что идзин, при всей своей взрывной и непредсказуемой натуре, способен совладать со своими эмоциями, а значит, трезво мыслить. Спустя какое-то время его мнение подтвердилось.
– Надеюсь, Бартоломеу, ты нас накормишь, – сказал фидалго после длительного раздумья.
– А как же, сеньор! – обрадованно засуетился Гомеш. – Сочту за честь!
Вскоре стол в светлице на втором этаже ломился от еды (похоже, последние два года были не таким уж и неурожайными, как плакался арендатор), и незваные гости, изрядно проголодавшиеся за дорогу, приступили к трапезе с таким усердием, будто ничего не ели несколько дней. Что и неудивительно: нелегкая и опасная дорога, чистый горный воздух, запах сосновой хвои и увядающего разнотравья могли заставить свершить грех чревоугодия даже богобоязненного монаха, который истово постится и ест только черствый хлеб, запивая его водой. На столе лоснились боками зажаренные на вертеле каплуны, в кувшине плескалось крепкое ароматное порто, так что ни о каком посте не могло быть и речи, хотя наступила пятница, когда добрый христианин должен забыть о скоромной пище и вине.
– Превосходное вино, Бартоломеу! – воскликнул повеселевший фидалго; он обладал удивительной способностью жить текущим моментом, напрочь выметая из мыслей грядущие и уже свершившиеся неприятности. – Не припоминаю, чтобы в наших местах водилось нечто подобное. Все больше кислятина.
– Это подарок от моего куманька. Он живет на берегу реки Дору. А там виноград особый. Он растет на скалах и слышит шум реки. Поэтому порто получается таким крепким и ароматным. Прошлый год был особенно удачным для виноделов.
Де Алмейда немного помялся, но затем все-таки спросил:
– А как поживает сеньорита Гразиела?
Бартоломеу несколько смутился, замялся, а затем ответил, невинно хлопая ресницами:
– Не понимаю, о ком вы спрашиваете… Ну я пойду, сеньор. Прикажу, чтобы вам приготовили комнату.
– Стоять! Не прикидывайся стоптанным башмаком! Я говорю о сеньорите Гразиеле Гимарайнш да Коста.
– Тут такая история… – Гомеш бочком, словно краб, двинулся к двери мелкими шажками. – В общем, она помолвлена с сеньором Мигелем Диашем. Но сеньорита Гразиела носила траур по вас, как и должно, целый год!
– Что-о?! Три тысячи чертей! – взревел фидалго. – Мало того, что этот негодяй с помощью ростовщика-крючкотвора завладел моим замком, так он еще отнял у меня и невесту! Убью-у!!! – Он схватил табурет, который стоял поблизости и, вне себя от гнева, швырнул в сторону Гомеша; наверное, в этот момент бедняга-арендатор показался ему в облике его врага Мигела Диаша.
Гомеш оказался на удивление проворным. Несмотря на некоторую неуклюжесть и животик, он так шустро нырнул в дверной проем и закрыл за собой дверь, что ему могли позавидовать уличные акробаты. Табурет с грохотом ударился о стену и рассыпался на составные части.
– Вот прямо сейчас пойду и прикончу Диаша! – Фидалго вскочил на ноги и начал надевать свой широкий военный пояс с мечом и кинжалом. – Разгоню стражников, – поди набрал каких-нибудь свинопасов – а его самого выпотрошу, как кабана. Мачадо, кирасу!
– Сеньор, я бы не советовал торопиться… – Гоэмон холодно глядел на приготовления фидалго.
Фернан де Алмейда в бешенстве повернулся к нему, но сразу и остыл; уж он-то знал, что с Мачадо нельзя обращаться, как с обычным простолюдином. Серьезный, отчужденный вид азиата не располагал к ссоре, тем более оскорблениям в его адрес. Мало того, фидалго быстро сообразил, что у Гоэмона есть какой-то план.
– Говори, – буркнул он и одним духом выпил полную кружку, вмещавшую добрую пинту[68] крепкого вина.
– Вам для начала неплохо бы встретиться и побеседовать с сеньоритой Гра-зи-елой… – Имя бывшей возлюбленной фидалго Гоэмон выговорил с трудом.
– С какой стати?! Она предала меня!
– Согласитесь, что женщина не может ждать жениха с того света. Ведь ей сообщили, что вы погибли. Но жизнь продолжается… а тут подвернулся этот сеньор Мигел Диаш, как я понимаю, богатый господин.
– Я все равно его убью!
Читать бесплатно другие книги:
