Повелители волков Гладкий Виталий

Глава 15

Ольвия в опасности

Известие, что персы идут войной на скифов, ошеломило граждан Ольвии. Многие из них были людьми образованными, хорошо осведомленными, что творится не только в Ойкумене, но и во всем известном грекам мире, поэтому сразу поняли, что беда коснется не только степных племен, но зацепит своим черным крылом и Ольвию. Огромная империя царя Дария ненасытно поглощала народы и племена, с которыми она граничила, расползаясь во все стороны как плесень в сыром помещении. Греки-колонисты были уверены, что наступит час, когда полчища персов обрушатся и на их матерь, Элладу. Об этом толковали уже не один год на всех торжищах и агорах и даже обсуждали во время народных собраний.

Ольвию и остальные греческие полисы скифы, самая грозная сила на берегах Понта Эвксинского, старались не трогать. А иначе, откуда можно получить столь любимое и высоко ценимое всеми варварами вино эллинов, красивую посуду, драгоценные украшения, ткани, которые ремесленники племен не могли делать на своем примитивном оборудовании, наконец, превосходных заморских коней и оружие?

Тем не менее, несмотря на устрашающую силу, которая тучей надвигалась на скифскую равнину, в Ольвии начались распри. Во главу дискуссии стал главный вопрос — сражаться или сдаться на милость победителя, царя Дария?

Дело заключалось в том, что ольвийское общество было неоднородным. Спустя многие годы после основания Ольвии возникла надобность в новых колонистах из Греции — эпойках, которые должны были создать необходимый резерв для освоения обширного фонда земель. Однако новые колонисты получали участки незанятой земли меньших размеров и часто худшие по качеству. Мощная волна эпойков, — их называли «семь тысяч» — переселившихся в низовья Гипаниса и Борисфена, хотя и получила земельные участки, создав обширную ольвийскую хору, но все же была ущемлена в политических правах по сравнению с «исконной» аристократией, захватившей ключевые позиции в полисе. Дело доходило даже до вооруженных конфликтов между потомками первопоселенцев и массой добавочных колонистов.

Именно эти колонисты-эпойки и подняли бучу во время экклезии — народного собрания, когда знатные представители «первой волны» предложили не оказывать сопротивления царю Дарию и сдаться без боя.

— Царю персов не нужны наши земли и город, — убеждали они своих оппонентов. — Он воюет со скифами, а не с греками. Персидские войска пробудут здесь недолго. Зачем нам губить жизни нашей молодежи, когда можно обойтись выкупом? Ведь всем известно, что царь Дарий ограничивается наложением дани на завоеванные земли. Да, нам придется раскошелиться, но поскольку наше хозяйство останется не разрушенным, мы быстро покроем свои убытки.

— Это слова трусов и корыстолюбцев! — горячились новые колонисты. — Вы оторвались от жизненных реалий! Царь Дарий удовлетворится одной данью и отправится восвояси… Ха! Как бы не так! Вы трижды глупцы, если думаете подобным образом. У нас перед глазами свежий пример ионийцев. Они не только платят ежегодную дань, но еще и отправляют своих сынов на службу Персу. Ах, вы не хотите губить свою молодежь, вернее, часть ее… Тогда запомните: когда в Ольвию придет царь Дарий, он заставит молодых ольвиополитов служить в его армии и пошлет сражаться со скифами. Пошлет на верную смерть! Всех!

— В конце концов мы можем собрать наши пожитки и перебраться водным путем в другие колонии Эллады, — примирительно говорили третьи. — Ведь устоять против огромной армии персов мы все равно не в состоянии.

— Вы хотите превратиться в бесправных метеков[73]?! — это уже яростно кричала почти вся агора.

Грек был полноправным гражданином лишь в своем полисе. Стоило ему переехать в соседний город, и он превращался в бесправного метека. Вот почему греки дорожили именно своим полисом. Их маленький город-государство был тем миром, в котором грек в наиболее полной мере ощущал свою свободу, свое благосостояние, свою собственную личность.

Агора бурлила с раннего утра и до позднего вечера. Так было и в тот день, когда в ольвийскую бухту вошла быстроходная военная триера. На ее белом парусе был нарисован красный бык, у которого между крутых рогов ярко блестел золотой солнечный диск. Это было изображение бога финикийцев Баал-Хамона. Интересно, что корабль не вызвал повышенного интереса у ольвиополитов и обычной толпы на пристани во время швартовки триеры не наблюдалось — все свободные граждане участвовали в народном собрании. Только три грузчика из вольноотпущенников, поневоле получивших отдых от всех работ, а потому коротавших время с кувшином доброго вина, который им удалось украсть, а затем утаить от бдительного глаза портового агоранома, достаточно кратко прокомментировали появление финикийской триеры.

— Опять этот лупоглазый филин появился, — сказал один, с виду меот, черноволосый и смуглый, когда на пристань сошел купец в сопровождении богато разодетой свиты.

— Жадный, как все купцы из Ханаана, — добавил второй, явно миксэллин; как он попал в рабство и за какие заслуги получил вольную, можно было только гадать. — За лишний «дельфинчик» удавится.

— Но и мы не дураки, — молвил третий и показал в улыбке щербатый рот с желтыми кривыми зубами. — Прошлый раз нам хорошо удалось поживиться, когда пришлось разгружать его судно.

Все дружно захихикали, и на этом обсуждение личности финикийского купца прекратилось.

Это был купец из Сидона ханаанин Итобаал. Но на этот раз он прибыл в Ольвию не по коммерческим делам, а как посол самого царя царей Дария. Итобаал важно вышагивал по главной улице Ольвии, направляясь к агоре. За ним топали сопровождавшие его толмачи, шпионы в одеждах персидской знати и телохранители, которые несли штандарт посла — небольшое квадратное полотнище красного цвета, натянутое на рамку с изображением золотого царского орла и бунчуком из лошадиного хвоста, прикрепленного к навершию штандарта. Это была дань варварской традиции; так посоветовал ольвиополит Алким в прошлый приезд Итобаала; богатый землевладелец был хорошо знаком с обычаями варварских племен — мало ли с кем придется встретиться послу персов в пути.

При появлении Итобаала на агоре повсеместно воцарилась мертвая тишина. Ольвиополиты глазам своим не поверили: только что они горячо обсуждали, пришлет ли в Ольвию своих послов царь Дарий, и вот они, пожалуйста, нарисовались, — словно выскочили из самого Аида. Собравшиеся на агоре потеснились, образовав коридор, и финикиец прошел к трибуне, — небольшому помосту высотой в человеческий рост с перилами — где в это время витийствовал Алким, призывающий сограждан не поддаваться на искушение эпойков, призывающих сражаться против персов, и не губить то, что строилось годами.

Увидев возле трибуны Итобаала, бедный Алким едва язык не проглотил от дикого удивления и даже ужаса. Ему показалось, что он сходит с ума.

После того как он отправил к персам в качестве проводников Кимерия и Лида, земледелец стал, как та пуганая ворона, бояться каждого куста. Ему мнилось, что скифы уже поймали его людей, все выведали у них и скоро появятся в Ольвии, чтобы наказать Алкима за предательство. Но время шло, люди Иданфирса словно забыли дорогу в ольвийскую хору, и земледелец воспрянул духом. Мало того, он стал горячо проповедовать непротивление персам, ощущая поддержку со стороны некоторых богатых граждан.

Алкиму казалось, что Итобаала не было вовсе, что ханаанин бред его больного воображения, а то, что он ратует за мир с персами, это просто его гражданская позиция. Ведь каждый свободный гражданин имеет право высказывать свое суждение по любому поводу, пусть оно и идет вразрез с мнением большинства.

И тут появился Итобаал. Это было невозможно, невероятно! Алкима словно переклинило. Он пытался продолжить свою речь, но лишь зевал широко открытым ртом словно выброшенная на берег рыбина.

Итобаал не обратил на Алкима никакого внимания. Рядом с трибуной стояли правители Ольвии — первый архонт, полемарх с двумя стратегами, фесмофеты, главный агораном и прочие должностные лица. Финикиец с достоинством поклонился архонту и сказал:

— Царь персидский Дарий в моем лице приветствует архонта, магистрат и всех граждан славной Ольвии! И желает засвидетельствовать всем вам свое почтение!

Его зычный голос был слышен во всех уголках площади. Народ заволновался, но тихо — словно зашумел морской прибой. Посол! Самого царя Дария! Повелителя половины подлунного мира! Он не грозит Ольвии всеми карами, если она и подчинится его воле, а шлет приветствие! С почтением! Это было так удивительно и необычно, что у многих ольвиополитов почему-то мороз пошел по коже.

— Гладко стелет… — пробормотал полемарх Гелиодор.

— Да жестко спать придется, — подхватил его мысль Мегасфен.

Он, как и полемарх, принадлежал к тем, кто настаивал на сопротивлении персам.

Тем временем свита Итобаала расстелила прямо на площади коврик и начала выкладывать дары царя Дария. У всех, кому удалось рассмотреть дары, глаза полезли на лоб — за что такие милости?!

Объяснение пришло быстрее, чем ожидалось. Все-таки ханаанский купец, при всей своей пронырливости и хитрости, не владел в полной мере искусством дипломатии. На его торгашеский взгляд столь ценные подношения, которые он привез от имени персидского царя, должны были умаслить любого человека и сделать его мягким, как воск, — что хочешь, то и лепи с него. Видимо, Алким не просветил Итобаала, что золото, деньги и прочие ценности не являлись в Ольвии, как в Ханаане, мерилом добродетели и не возвышали статус богача до больших высот; при всем том, к накопительству ольвиополиты относились достаточно спокойно, а уж стяжательство и на дух не переносили. Мало того, общественное мнение в полисах осуждало граждан, занимающихся накоплением богатств или ведущих праздный образ жизни.

— Посылая дары, царь царей Дарий хочет этим сказать, что берет вас под свою опеку и защиту! — От зычного голоса Итобаала даже воздух завибрировал; ханаанин старался во всю мощь своих легких. — На вашу землю придут мир и процветание, и варварские племена будут относиться к вам с почтением и никогда не посмеют на вас напасть!

Как раз этого Итобаалу и нельзя было говорить при большом стечении народа. Возможно, архонт и магистрат в своем здании, без лишних свидетелей, отнеслись бы к требованию Дария с большим пониманием, но ханаанин обладал повышенным самомнением и, увы, чересчур хорошо поставленным голосом.

«Берет под свою опеку! Гарантирует защиту!» — Агора загудела словно потревоженная пчелиная колода. Даже тугодумы поняли, что сказал посол Дария, пусть и не напрямую: вы должны склонить головы перед персом и подчиниться его воле. На этом о гражданских свободах, которыми так гордились греки, можно будет забыть.

Шум нарастал. Вскоре начали раздаваться крики: «Долой!», «Прочь с агоры, пес!», «Убить наглеца!», «Бросить его в море на съедение рыбам!». Горящие гневом глаза, сжатые кулаки, а кое-где и замелькавшие в воздухе дубинки не предвещали послу Дария ничего хорошего. Итобаал смешался, ссутулился и бросил умоляющий взгляд на Алкима, который по-прежнему торчал на трибуне как гриб-поганка на лысом бугорке. Но земледелец лишь тупо глядел на бурлящую толпу, а в его голове билась только одна мысль: «Лишь бы никто не узнал, что я помогал персам! Лишь бы никто не узнал…»

— Тихо! — У первого архонта голос был лишь немного слабее, чем у Итобаала. — Замолчите все! Стыдитесь! Перед вами посол, особа неприкосновенная! Своей несдержанностью вы позорите Ольвию! Вы свободные граждане, а не толпа безумствующих рабов!

Поднятый вверх золотой жезл со скульптурным изображением дельфина на верхнем конце — знак власти первого архонта — и его увещевания, перемежающиеся угрозами лишения гражданства и изгнания из Ольвии тех, кто коснется посла и его свиты, возымели свое действие. Агора постепенно начала успокаиваться, но тихое, угрожающее ворчание толпы все равно не сулило Итобаалу ничего хорошего.

— Мы дадим тебе ответ, посол, но не сейчас, — сказал архонт. — А пока вас проводят в отведенное посольству здание и обеспечат всем необходимым.

Итобаал попытался сказать, что хотел бы вернуться на триеру, но архонт его даже не стал слушать, и вскоре в сопровождении двух десятков вооруженных гоплитов посольство увели с агоры словно под конвоем. Спустя какое-то время опустела и площадь — все разговоры и решения оставили до следующего раза, пока не утрясется вопрос с персидским посольством…

* * *

Тем же днем, ближе к вечеру, весь магистрат и уважаемые люди полиса собрались в пританее — общественном помещении, где обычно заседал суд и старейшины, размещался магистрат, а также получали стол люди, оказавшие важные услуги Ольвии, чтобы посовещаться в тесном кругу, как быть дальше. Конечно же мнения опять разделились: одни советовали сражаться, а другие — сесть на корабли и на время перебраться всей громадой в безопасное место, пока Дарий не уведет свое войско домой. Все были уверены, что полчища царя зимовать здесь не останутся, иначе теплолюбивым персам придет конец. Разговоры о том, что надо покориться Дарию, даже не возникали; всех сильно задел самоуверенный посол персидского царя, который решил, что ольвиополитов можно купить.

В какой-то момент в пританей вошел помощник стратега, который командовал охраной здания — на всякий случай, чтобы никто не мог подслушать, о чем идет речь на совете, в качестве стражников привлекли гоплитов — и что-то шепнул на ухо архонту. Архонт удивленно поднял брови, немного подумал, а затем кивнул в знак согласия. Когда помощник стратега вышел, архонт объявил:

— К нам прибыл полномочный посланник царя Иданфирса!

Новость была из разряда потрясающих. Все разом зашумели, загалдели, стараясь перекричать друг друга. Несмотря на то, что на Торжище собирались почти все степные племена, официальных отношений между скифами и греками-колонистами практически не существовало. Все текло как-то само собой: скифы и ольвиополиты обменивались продуктами своего труда, продавали и покупали все, что им нужно было, получая от этого немалую выгоду, старались не конфликтовать, но отношения между ними были сухими и даже несколько натянутыми. А тут — полномочный посланник!

— Чудеса, да и только, — прошептал фесмофет Мегасфен на ухо полемарху Гелиодору.

— Мы еще много увидим таких «чудес», пока Перс не уползет в свои пределы, — мрачно ответил Гелиодор. — Когда надвигается общая беда, только безумцы устраивают распри или отвергают дружескую помощь. Думаю, что Иданфирс именно для этого и направил к нам посланника — предложить Ольвии свою сильную руку.

— Скифам что — они снялись с места со своими шатрами и повозками — и были таковы, — проворчал фесмофет. — А у нас дома, склады, святилища… С собой это не заберешь.

— Не думаю, что гордый Иданфирс позволит Дарию разгуливать по скифской равнине как у себя дома. Уверен, он готовит персам достойный ответ. А если к нему присоединятся и другие племена, то Дарию несдобровать.

Мегасфен скептически фыркнул:

— У Перса хорошо обученная армия, а кто стоит за спиной Иданфирса? Варвары, которые только и умеют, что нападать толпой и при первом же достойном отпоре разбегаются кто куда.

— Один скифский стрелок стоит пяти персов, — парировал Гелиодор. — А насчет того, что разбегаются… Это всего лишь тактика, мой друг. Вспомни, как ловко заманили эти варвары персидского царя Кира в смертельную ловушку. Молчишь! Нечем крыть? То-то же…

Посланник царя Иданфирса в отличие от разодетого в пух и прах ханаанина Итобаала не впечатлял. Похоже, ему пришлось преодолеть немалый путь — его дорожная одежда была в пыли, на лбу блестели капельки пота, но держался он уверенно и по осанке все сразу определили, что перед ними бывалый воин, тем более, что посланник не имел левого уха, срезанного под корень.

— Царь Иданфирс шлет всем вам, достойные мужи Ольвии, свой привет и лучшие пожелания, — сказал посланник на добротном эллинском языке и поклонился. — Меня зовут Радагос.

Судя по всему, богатые дары не предполагались; видимо, они должны были заключаться в словах посланника. Так оно и получилось.

— Я не буду рассказывать, какая беда идет на Великую Скифию и на ваши полисы, — начал свою речь посланник. — Вы уже все знаете. Великий царь скифов собирает степные племена под свое крыло. Он будет сражаться и за свой народ, и за вас. Это решено. Перс будет повержен, хоть он и ведет за собой тьму. Царь Иданфирс наказал передать вам, что вы получите любую нужную вам помощь. А еще он просил вас не поддаваться на лживые посулы царя Дария, чтобы не омрачить наши дружественные отношения. Я все сказал. — Посланник снова поклонился.

Омрачить дружественные отношения! Это означало только одно: если колонисты пойдут под руку царя Дария, им больше не жить на берегах Понта Эвксинского. Уж чего-чего, а сил у скифов хватит, чтобы смести всех греков в море. Тем более что на забывчивость Иданфирса можно было не надеяться.

Какое-то время в пританее царила тишина. Но решение, похоже, уже вызрело в головах магистрата и старейшин, поэтому ответная речь архонта была воспринята не только спокойно, но и с подъемом:

— Мы дорожим дружбой с великим царем Иданфирсом. И мы будем сражаться с персами, защищая свою хору и полис. К сожалению, на большее у нас сил не хватит.

Собравшиеся в пританее одобрительно загудели.

— Отдохни с дороги, — тем временем продолжал архонт, обращаясь к посланнику. — Тебя и твоих людей накормят и напоят. Мы понимаем, что время дорого, но нам нужно еще немного посовещаться. А чуть позже поговорим уже более конкретно и наметим наши общие планы.

Радагос покинул пританей, а Мегасфен, склонившись к Гелиодору, тихо сказал:

— Мне кажется, я где-то уже видел этого скифа… Но где?

— Все они на одно лицо, — рассеянно заявил Гелиодор. — Возможно, на Торжище или еще где-нибудь.

Мегасфен мучительно наморщил лоб, но мысли в голове перекатывались, как галька на морском берегу во время шторма, и создавали только шум; а потом ему уже было не до воспоминаний — начали обсуждать план действий.

— Не думаю, что Дарий ударит по нам с суши, — рассудительно сказал полемарх. — Пройти через Гилею с большим войском не так просто. Там дремучие леса, болота, реки, многочисленные ручьи… нет, это вряд ли. Разве что пошлет небольшой отряд — в основном для острастки, нежели для боевых действий. Его главная задача — разбить войско скифов. Только в этом случае он сможет захватить и побережье.

— И я так считаю, — поддержал его Мегасфен. — Нам нужно опасаться нападения с моря. Для этого у Перса есть каппадокийский сатрап Ариарамн со своим флотом. Его пираты уже пробовали тревожить наши берега, но действовали они малыми силами и их всегда били. Однако это не значит, что они не придут в Ольвию снова, уже под знаменем царя Дария. Тем более что дорогу сюда пираты уже разведали.

— Если к нашим берегам подойдут все пентеконтеры Ариарамна, нашим суденышкам с ним не справиться, — заявил наварх, командующий весьма скромным военным флотом Ольвии.

— Я говорил, что нужно строить новые боевые корабли! — взвился агораном, который заведовал портовым хозяйством. — Мы почти не прикрыты со стороны моря!

— Денег едва хватает на другие городские нужды, — сурово ответил ему архонт. — У нас вполне достаточно торговых судов, а что касается военных, то они требуют очень больших затрат, которые оправданы только в случае войны. Да-да, война приближается к Ольвии! Но в большей мере с суши. Каппадокийцы вряд ли смогут захватить наши укрепления со стороны моря — у них просто не хватит сил.

— Кстати, насчет укреплений, — снова встрял в разговор Мегасфен. — Нужно нарастить защитные валы до нужной высоты и строить новые. Думаю, купечество и землевладельцы не пожалеют денег на это благое дело.

— Так и постановим, — ответил ему архонт. — Валы — главная наша забота. Не считая, естественно, ополчения, которое нужно вооружить, как следует, и подучить приемам обращения с оружием.

— Я хочу вернуться к угрозе с моря, — решительно заявил полемарх. — Ариарамн хитрый пес, он может ударить где угодно. Для того чтобы это не произошло, предлагаю привлечь для защиты наших берегов каллипидов. Они наши соседи с запада, и им грозит та же участь, что и нам. Уверен, что каллипиды согласятся поучаствовать в отражении нападения с моря.

В пританее все резко замолчали и озадаченно нахмурились. И было отчего. Племя каллипидов, или эллино-скифов, являлось наиболее близким ольвиополитам по духу и по крови. Его костяк составляли эллины-изгнанники, которые взяли себе в жены скифянок. Они появились на берегах Понта Эвксинского не раньше ольвиополитов.

Но главным было другое — ольвиополиты не знали, к кому посылать гонцов. Дело в том, что власти, как таковой, у их соседей не было. Конечно, каллипиды выбирали какого-нибудь соплеменника на роль временного вождя, но малейший промах в делах тут же оборачивался для народного избранника большими неприятностями, и он оказывался там, откуда его призвали на должность правителя — в море на своей утлой лодчонке, в огороде с мотыгой или на пастбище с длинным бичом пастуха общественного стада в руках.

Основная власть была сосредоточена в руках патриархов — старейшин семейств. Чем многочисленней была семья, тем большим авторитетом она пользовалась. А значит, и силой. Тем не менее общество каллипидов было так устроено, что ни одному из семейств не удавалось превратиться в тиранов. В случае малейшего поползновения на абсолютную верховную власть, против такого семейства поднимались все, и горе было тем глупцам, которые отваживались взяться за оружие.

Главным источником доходов каллипидов, как это ни странно для земледельцев, было пиратство. Вот в этом вопросе все было устроено и упорядочено очень жестко. Каллипиды свои суда — легкие и быстроходные миопароны, обладающие малой осадкой и потрясающей проходимостью на мелководье — строили очень быстро. Нападали миопароны каллипидов не поодиночке, а стаей, и капитаны суден слушались своего предводителя беспрекословно.

Каллипиды старались не трогать суда купцов-ольвиополитов, но остальным хорошо доставалось. Правда, с командой они поступали гуманно, не так, как многие пираты, которые не оставляли матросов в живых или брали их в плен и продавали в рабство. Обобрав судно до нитки, каллипиды исчезали в многочисленных бухточках, которыми изобиловало морское побережье, а лишенный своих товаров купец и команда судна, проклиная тот несчастливый день, когда они отправились в плавание, продолжали свой путь, — чаще всего в направлении родного дома.

Вот с таким странным, если не сказать больше, племенем и намеревался иметь дело полемарх. Присутствующие в пританее не стали его осуждать — утопающий хватается за соломинку. Но кто к ним поедет в качестве посланника и как каллипидов уговорить принять участие в защите Ольвии? Конечно, и каллипиды могут попасть под общую раздачу от персов, но у них не было городов, только поселения, и убытки от разрушений будут минимальными. Захотят ли они рисковать своими жизнями ради тех, кто когда-то отказал им в греческом гражданстве?

— Захотят, — уверенно ответил Радагос, которого вернули в пританей как раз во время дискуссии по поводу каллипидов. — У каллипидов и скифов дружеские отношения. — Он продолжал выступать как скиф, хотя на самом деле был джанийцем со скифскими корнями, что в племени Жавра случалось не часто, — жен из других племен брали в основном «скитальцы»; по понятной причине на это смотрели сквозь пальцы, но детей от таких браков воспитывали в поселении. — Если собрание позволит, то этим посланником буду я. Но мне нужно судно, потому что к каллипидам добираться берегом долго и к тому же можно нарваться на разбойников.

Ольвиополиты облегченно вздохнули. Это был лучший выход из создавшегося положения.

— Судно будет, — заверил архонт. — Самое быстроходное.

— Завтра, — сказал Радагос.

— Именно так, — подтвердил архонт. — Промедление в нашей ситуации смерти подобно.

— Я оставлю в Ольвии несколько человек, которые прибыли со мной, для связи с войском царя Иданфирса, — сказал Радагос. — Они опытные воины и помогут вам организовать оборону. Но главное — нужно постараться, чтобы к вам не проник ни один вражеский лазутчик. А еще важнее, чтобы из Ольвии к персам не вышло ни одно донесение, иначе все ваши приготовления к отражению нашествия могут пойти насмарку.

Присутствующие в пританее помрачнели; они поняли недосказанное. И архонт, и старейшины, и полемарх понимали, что среди ольвиополитов может быть паршивая овца, предатель. И были благодарны Радагосу, что он не сказал это прямо, пощадил их патриотизм.

Что касается самого посланника — это был напарник Ивора, — то он не стал оглашать имя хорошо известного ему предателя. По очень простой причине: в то, что всеми уважаемый и богатый землевладелец Алким предатель, шпион царя Дария, не поверил бы никто. Но своим людям Радагос приказал следить за ним неусыпно.

Радагос удалился, а в пританее продолжили обсуждать меры пор защите города от вражеского нашествия.

— Валы — это хорошо, — озабоченно сказал полемарх. — Но у нас при осаде будут проблемы с питьевой водой.

— Надо сооружать водосборники! — предложил член магистрата, который заведовал общественным строительством. — Много водосборников!

Это было недавнее изобретение одного из недавно прибывших эпойков. Для преодоления дефицита воды в засушливое время года он предложил строить пустотелые пирамиды вершиной вниз. Над пирамидой строили колодец высотой около двадцати локтей. Влага накапливалась на каменных стенах колодца из-за разности температур внутри и снаружи и стекала в подземную лунку. На удивление, такие водоемы наполнялись достаточно быстро, и колонисты получали отличную пресную воду.

Тем временем Радагос, покинувший помещение пританея уже в темноте, вздохнул полной грудью и, ощутив на лице дуновение свежего вечернего ветерка, распахнул на груди рубаху и с удовлетворением улыбнулся. Ему все-таки удалось переключить внимание фесмофета Мегасфена на другой объект. А ведь судья знал его, хорошо знал. В свое время Радагоса привлекали к суду за неподобающее поведение.

Так уж вышло, что в харчевне Фесариона он однажды немного перебрал и сцепился с гоплитом. Слово за слово, потом гоплит решил показать свою молодецкую удаль, и завязалась потасовка. Он выбросил гоплита на улицу, как щенка; досталось и его товарищам. И быть бы Радагосу, который считался гостем Ольвии, изгнанным из города, но судья Мегасфен проявил к нему неожиданное снисхождение. Мало того, он пристыдил гоплитов, которые втроем не смогли справиться с невзрачным на вид скифом-полукровкой. Конечно, штраф за нарушение общественного порядка ему пришлось уплатить, однако на этом все и закончилось.

Ольвия засыпала. Но сон ее был тревожным…

Глава 16

Побратимы

Ивор уже давно привык к своей роли лазутчика. И все же одно дело быть им среди, в общем-то, благодушных и мирных ольвиополитов, а другое — в лагере жестокого, коварного и хитрого врага. Нужно был следить за каждым своим шагом, каждым жестом. Но ведь и обязанности главного проводника с него никто не снимал — он так назвался, чтобы как можно больше ограничить контакты Кимерия и Лида с начальником тайной войсковой стражи Артасиром.

Поначалу Ивор не имел понятия, кто этот человек с лицом и повадками хорька, но когда узнал, стал вдвое осторожней. Если остальным в разноязыком и разноплеменном воинстве царя Дария не было до него никакого дела и никто не задавался вопросом: «А кто этот странный человек, не похожий на воина ни одного из подразделений? И почему он шатается по лагерю без дела?», то Артасир и его люди могли заметить подозрительный интерес Ивора к порядкам в войске, вооружению, количеству воинов (все-таки их можно было сосчитать — по темникам, военачальникам высшего ранга, которые время от времени собирались на совет к Дарию) и прочим вещам, на которые обычный человек даже не обратит особого внимания.

По большому счету Ивор был «скитальцем» первой — нижней — ступени, если можно было так их классифицировать. Тот же Радагос стоял выше его в иерархии лазутчиков; он был «созидателем». Ивор же считался простым «собирателем». Он по крупицам собирал информацию в указанной для его деятельности местности и передавал ее через гонцов в племя. А там уже решали, что делать со сведениями, полученными от Ивора.

Но были «скитальцы» и маститые, гораздо опытней и старше юноши. Самая высшая — четвертая — ступень предполагала вхождение в элиту какого-нибудь государства. С племенами такие номера не получались, там все знали друг друга с младых ногтей. Таких «скитальцев» за всю историю существования племени джанийцев можно было сосчитать по пальцам. У них тоже имелось название, правда, греческое — «демиурги», мастера. Но гораздо больше насчитывалось представителей второй и третьей ступени — «созидателей» и «хранителей». Это были в основном переводчики, которые знали много языков, купцы, менялы, хозяева харчевен и содержатели караван-сараев — постоялых дворов. Где много людей — там много новостей и тайн.

«Созидатели» имели право на свой страх и риск затевать различные интриги, но с обязательным условием: чтобы они были выгодны племени джанийцев. Выгоду обычно мерили в деньгах, золоте и драгоценностях, которые «скитальцы» получали за необходимые сведения и иные услуги от тех, кому все это было нужно. «Скитальцам» редко кто отказывался заплатить; «заказчики» точно знали, что с ними будет в таком случае — «созидатели» умели достаточно убедительно объяснить, что долг платежом красен.

Торговля информацией и время от времени заговоры, которые устраивали с помощью «скитальцев» властолюбивые претенденты на престол, конечно, приносили племени джанийцев определенный доход. Но главным источником поступления денежных средств были разработки латыря — удивительно красивого, прозрачного камня темно-красного и воскового цвета, похожего на окаменевшую смолу неизвестного дерева; в некоторых кусках латыря попадались даже различные букашки. Персы называли этот камень «каруба» — «золотой хищник», а греки — «электроном» и платили за него большие деньги.

Латырь добывали рабы, пленники джанийцев. Это была нелегкая работа. На берегу Данаприса копали глубокие ямы — взрыхляли слой за слоем и заливали воду. Затем взрыхленный слой взбалтывался с помощью длинных палок, спустя какое-то время вода уходила в землю, а на дне ямы оставался латырь, всплывший на поверхность жидкой смеси. После латырь вылавливали сачком, слой грязи вычерпывали до твердого грунта, и все начиналось сначала. Камни были разного размера; попадались и очень большие, весом до семи мин[74].

Обычно после нескольких лет работы по добыче латыря рабов отпускали на свободу и даже давали им денег, чтобы они первое время могли жить вполне сносно. Поскольку все они были из дальних земель, джанийцы не боялись, что кто-нибудь из них откроет тайну расположения месторождения. Рабов доставляли на место добычи латыря с завязанными глазами и увозили точно так же.

Но самой главной тайной джанийцев была их способность приручать волков. Притом не абы каких, а лесных, ведь они в стае страшнее любого зверя. Это у племени велось издревле. Даже в сказаниях ничего не говорилось о первом джанийце, которому взбрела в голову мысль приручить волка. Казалось, что они родились побратимами волков, настолько хорошо понимали друг друга. Семь веков назад отряды племени джанийя, как его именовали народы Востока, ходили на помощь троянцам, когда ахейцы осаждали Трою. И джанийцев уже тогда называли «повелителями волков»…

— Эй ты, иди за мной! — раздался грубый голос датапатиша, который был приставлен Артасиром приглядывать за проводниками.

Этот десятник немного понимал язык эллинов, но не до такой степени, чтобы с ним можно было поговорить. Ивору дали переводчика, грека-ионийца по имени Евдем. С виду простоватый, этот грек на самом деле принадлежал, как догадался спустя некоторое время Ивор, к тайной страже царя персов, при этом имея серьезный чин; с ним даже Артасир говорил вежливо и предупредительно, притом в присутствии проводников, и это не нравилось Евдему.

Грек все время подвигал Ивора на доверительный разговор, но тот больше слушал, чем говорил. С Кимерием и Лидом дружеские беседы у Евдема не очень получались; оба негодяя уже втянулись в роль недоумков и старались ей соответствовать. И тот, и другой считали, что лучше быть дураком, чем покойником. А смерть им грозила в любом случае, в этом они не сомневались. Если царь Дарий догадается, что они ведут персидское войско не туда, куда нужно, то он немедленно распнет их на первом попавшемся дереве; а если они надумают предать Ивора, то их рано или поздно разорвут волки джанийцев. Одно лишь воспоминание об этих страшных вездесущих зверюгах заставляло трепетать их сердца.

Ивор послушно вскочил и торопливо пошел вслед за десятником. Уже вечерело, и в лагере начали зажигать костры — персы готовили скудный ужин. Вскоре Ивор и датапатиш оказались у шатра Мегабаза, который был назначен спасаларом — главным военачальником всего войска. Он разрабатывал планы (и носил их на утверждение царю), рассылал гонцов с поручением военачальникам левого и правого крыла (центром командовал он сам), распекал хазарапатиша — начальника отряда фуражиров, который никак не мог обеспечить войско нужным количеством провианта… И занимался проводниками, потому что от них во многом зависела скорость продвижения персидского войска.

В конечном итоге проводники не очень были и нужны, в этом Мегабаз был убежден, — поток вешних вод, которым ему представлялась армия, всегда найдет себе наиболее удобное русло — но Дарий думал иначе. И проводники по-прежнему указывали, какое направление самое удобное для пеших воинов, какое — для конных, а где лучше проехать обозу на своих четырехколесных повозках, запряженных мулами и ослами. Правда, Мегабаз редко прислушивался к их советам, но приказ есть приказ, и он делал вид, что без проводников армия обойтись не может.

Однако события последней недели оказались настолько серьезными, что Мегабаз решил посоветоваться с Ивором. Он, как и Артасир, уже отметил, что у этого парня голова работает гораздо лучше, чем у двух других проводников, которые казались ему идиотами. Если до этого у армии не было особых проблем с продовольствием, не считая некоторых задержек, то теперь воины (и в особенности животные), начали просто голодать. Раньше скифы лишь оставляли поселения пустыми и уходили со своим скарбом в леса, а теперь на пути армии вставала черная пустыня — выжженная дотла степь, в которой не только нельзя было найти ничего живого, но даже клочка зеленой травы.

Начались проблемы и у фуражиров, которые подвозили провиант с тыла. Они старались изо всех сил, но войско шло быстро, поэтому снабжение было неважным — фуражиры просто не успевали доставлять все вовремя. Вскоре добавилась и еще одна беда: летучие отряды скифов грабили воинские обозы, а что не могли увезти с собой, сжигали или топили в реках и водоемах. Понятно, что после этого фуражиров и повозок становилось все меньше и меньше, и приходилось на охрану обозов отправлять дополнительные отряды конницы, которая нужна была на переднем крае, где вовсю резвились скифские гиппотоксоты.

— Негодный пес! — обрушился на Ивора прямо с порога Мегабаз. — Это твой самый легкий путь?! — Он ткнул пальцем в примитивную карту скифской равнины, нарисованную на пергаменте не очень умелым логографом — явно со слов персидских лазутчиков и купцов-шпионов; на ней тонким угольком был прочерчен маршрут персидского войска.

Ивор умел читать географические карты; конечно же Мегабазу об этом он не спешил докладывать. У вождя Жавра были достаточно подробные карты побережья Понта Эвксинского и вообще всех мест, куда доставали «скитальцы», и даже периэгеза[75] самого Гекатея, талантливого логографа из Милета. В ней довольно подробно рассказывалось о разных странах, и указывались удобные дороги и расположение постоялых дворов, что особенно важно для путешественников и купцов. Она была очень ценной, тем не менее Жавр отдал ее в школу, где пергаментный свиток затерли до дыр — периэгезу в обязательном порядке изучали все будущие лазутчики джанийцев. Конечно, потом оказывалось, что логографы немного грешили против истины, тем не менее изучение периэгезы было очень полезным занятием, развивающим кругозор.

Евдем перевел слова Мегабаза и с интересом воззрился на Ивора: что же он ответит, как будет оправдываться? Иониец не верил проводникам и в особенности Ивору. Если персы смотрели на варваров (а проводники в их понимании были самые настоящие тупоголовые варвары) с высоты своего положения, нимало не интересуясь, чем они живут и дышат, то Евдем, сам будучи в подчиненном положении полураба, полусвободного человека, был к низам гораздо ближе. Он сразу понял, что Ивор умнее, чем представляется. Проводник явно скрывал свои умственные способности. Зачем? Это был отнюдь не праздный вопрос.

Что касается двух других проводников, то Евдем после двух-трех посиделок с ними убедился, что легче вести беседу с бараном, чем с этими варварами. Они глядели на него с таким тупым выражением, к которому почему-то примешивался и страх, что Евдем плюнул попытку войти с ними в контакт и переключился на Ивора.

— Господин, я не понимаю, о чем идет речь, — спокойно ответил Ивор. — По-моему, особых препятствий для армии нет. Даже фуражиры на своих повозках не испытывают никаких затруднений. Степь ровная, как стол.

Снова наступил черед Евдема. Он переводил старательно, слово в слово.

— Ровная, говоришь? — Голос Мегабаза неприятно заскрежетал. — А разве ты не видишь, что вся трава сожжена? Разве ты не заметил, что армия пятый день не ест мяса, потому что нам не удалось захватить стада скифов? Ты говорил, что они неисчислимы! Но где они, я спрашиваю?!

Выждав, пока Евдем справится с переводом, Ивор ответил:

— Стада там, куда я указывал путь! Нужно было взять северней. Но ты решил пойти прямо. А я предупреждал, что скифы найдут, как насолить вашему воинству. Вот они и нашли способ.

Евдем перевел.

— Но что же делать, дэв тебя возьми?! — взревел Мегабаз и долго извергал проклятия, уж непонятно, на чью голову. — Еще два-три дня такого пути, и наши воины умрут от голода и жажды! Проклятые варвары не только угоняют скот, сжигают траву, но еще и бросают яд в колодцы и ручьи! Вода везде отравлена! Только за вчерашний день умерли в страшных муках около тысячи человек!

«А скоро они вообще будут дохнуть, как мухи», — злорадно подумал Ивор, но на его лице не дрогнул ни единый мускул, и он по-прежнему смотрел прямо в глаза Мегабаза с выражением почтения и повышенного внимания к его словам.

Евдем конечно же перевел не все; ругань он опустил.

— Свернуть на север, — ответил Ивор. — Я уверяю, что спустя сутки ваши кони будут пастись на зеленой траве, что вам удастся захватить стада скифов, и вопрос с едой будет в какой-то мере решен.

— Ты в этом уверен?

— Готов положить голову под топор палача, если это не так!

— Откуда у тебя эта уверенность?

— В той стороне, — сказал Ивор, — начинаются леса. Они не густые, поэтому травы там много. В тех местах великолепные пастбища. И пасутся там стада не только скифов, но и лесного народа. Поэтому Иданфирс никогда не отдаст приказа сжечь степь вместе с лесами. Иначе он наживет себе много врагов (ведь сгорят и лесные поселения), а в данный момент лишние враги ему как-то ни к чему.

— Что ж, ловлю тебя на слове! — жестко отчеканил Мегабаз. — Если что-то пойдет не так, как ты обещал, молись своим богам. Все, иди прочь.

— Это еще не все, господин…

— Ну! — Мегабаз нетерпеливо постукивал костяшками пальцев по раскладному походному столику, на котором лежала карта похода.

— Позволь дать совет.

— Да ты, оказывается, наглец… — Мегабаз хищно ухмыльнулся. — Надо же, варвар в советчиках у спасалара… Что ж, коли начал, говори.

— Доложи царю Дарию, господин, что нужно разделить войско на два отряда. Первый, наиболее многочисленный, будет идти по прежнему маршруту. Второй — небольшой — пойдет вдоль берега моря.

— Это почему?

— Иначе войску и впрямь не хватит провианта. Степь, даже такая просторная, как эта, не сможет накормить тьму.

— Что такое тьма?

— Так мы называем нечто, не поддающееся исчислению. В данном случае войско царя царей, великого Дария.

— Понятно. Значит, ты считаешь, что таким образом можно решить проблему фуража для нашей конницы и вообще снять все вопросы с провиантом?

— Нет, не все. С едой у вас и дальше будет туговато. Нужно послать вперед отряды конницы, чтобы они заставали скифов врасплох, и тогда появится шанс забрать у них несколько стад. Но и этого будет недостаточно. Я надеюсь, что армии с провиантом помогут прибрежные племена. Они точно не откажутся.

Мегабаз криво ухмыльнулся и ответил:

— Тут ты прав. Отказов мы не потерпим. Что ж, совет твой и впрямь мудр… на удивление. Если все получится, как ты сказал, тебя ждет большая награда и милости нашего пресветлого царя.

Все это время Евдем переводил их диалог, а сам диву давался — варвар говорил с Мегабазом словно с ровней! Мало того, его совет разделить армию на два потока и впрямь был неплох. Как и все остальные воины огромной персидской армии, Евдем терпел нужду и голод. Поэтому воспоминания о добром куске мяса, запеченном на вертеле за несколько дней перед походом, преследовали его и днем и ночью, мешая сосредоточиться.

Они вышли из шатра Мегабаза, и Евдем вдруг задумчиво сказал:

— Ивор… У тебя странное имя.

— Какое дали родители, такое и ношу, — неприязненно ответил юноша.

— Да, но среди варваров я что-то не припоминаю ни одного человека с таким именем.

— Ты так хорошо знаешь скифскую равнину? — насмешливо спросил Ивор. — Может, тебе стоит предложить повелителю персов свои услуги в качестве проводника, а заодно и переводчика? Будешь получать денег вдвое больше.

— Не обижайся, — Евдем приязненно улыбнулся. — Просто мне интересно все, что касается заморских саев.

— Тебе скоро представится возможность пообщаться с ними поближе и узнать у них все, что захочешь, — отрезал Ивор. — Извини, но я хочу отдохнуть. Завтра опять предстоит длинный путь.

С этими словами он круто развернулся и пошел в ту сторону, где находилась его постель — пучок соломы. На шатер или палатку проводникам рассчитывать не приходилось. Обычно Ивор старался устроиться поближе к оконечности лагеря, неподалеку от сторожевых постов. Что касается Кимерия и Лида, то те норовили оказаться поближе к биваку «бессмертных», что не всегда удавалось — их обычно прогоняли, чаще всего пинками.

И тот и другой прекрасно знали о меткости скифских стрелков и очень боялись ночного нападения. Боялись и недоумевали: почему Иданфирс до сих пор не использовал хорошо известный скифам прием ведения боевых действий? Уж бывшим разбойникам хорошо было известно, как действует на нервы ночные налеты и настолько они эффективны. Несколько таких нападений, лучше сразу после полуночи, и воинам про сон можно будет забыть. И какой потом днем будет из них толк?

А Ивор шел и в наступивших сумерках торжествующе улыбался. Мегабаз исполнит все, что он предложил! Ивор в этом был уверен. Свою идею он подал персам в самый подходящий момент, когда им деваться было некуда. Так наставлял его Радагос. Это все он придумал. Ивор даже не был уверен, что Радагос согласовал этот план с Иданфирсом. Впрочем, на то он и «созидатель», чтобы придумывать разные коварные штуки.

Хитроумный Радагос сказал так: «Эллины уже многие годы живут рядом со скифами. Они получили все, что нужно: хорошие земли, богатые рыбные места и охотничьи угодья. И за все это не заплатили хозяевам этих мест даже горсти “дельфинчиков”. Так не пора ли колонистам хоть как-то поучаствовать в справедливой войне против захватчиков? Конечно, сил у них немного, но выучка у гоплитов неплохая, ты сам видел, а там еще ополчение, да скифские стражники-гиппотоксоты… Все персы на них не пойдут, а с небольшим отрядом греки, надеюсь, справятся. Все легче будет Иданфирсу…»

Ивор лег и уставился в звездное небо. Пока все идет как нужно… Даже игра Кимерия и Лида, которые решили представиться совершеннейшими идиотами. Но надо бы их немного одернуть, не без тревоги подумал Ивор; он-то знал, что и один и другой совсем не глупы. Просто они действуют по ситуации. Надо их предупредить, чтобы не заигрались. А то, неровен час, решат персы, что тащить с собой ненужный балласт в виде двух варваров чересчур накладно, и отделят их головы от туловищ. Хорошо бы этот процесс произошел быстро, негодяев не жалко, но что если Кимерий и Лид перед смертью развяжут языки?

Лагерь постепенно засыпал. Конечно, сон и голодный желудок не очень сочетались, но персы так за день уставали от бесконечной ходьбы по совершенно безжизненной, сгоревшей дотла местности, что некоторые хотели не просто уснуть, а вообще умереть, поэтому персидское воинство забылось тяжелым сном, в котором не присутствовали даже сновидения — только мрак, пропахший гарью.

Лишь животные беспокойно топтались у коновязей, время от времени раздраженно пофыркивая и даже издавая рев. Лошади тоже недоедали, но их хозяева отдавали им последнюю лепешку, потому что от животных зависела их жизнь. Кроме того, по многочисленным лощинам и яркам все-таки оставалось немного травы и кустарников, и конники на ходу делали заготовки — срезали ветки с остатками листвы и торопливо набивали мешки травой, которая у животных начала считаться лакомством. Начальство на такое нарушение походной дисциплины смотрело сквозь пальцы; у них была точно такая же проблема.

Ивор дожидался полуночи. Где-то неподалеку бродил Гаар со своей стаей, и время от времени подавал знак, что готов прийти на первый зов своего хозяина — его низкий, чуть хрипловатый вой Ивор различил бы среди тысячи других. Он длился недолго, но после этого животные в лагере долго не находили себе места. Они даже на львиный рык не так бурно реагировали. Если персам волчий вой казался обыденностью, — мало ли серых разбойников шаталось в окрестностях лагеря — то лошади и мулы, а в особенности ослы, точно знали, что это не просто волк, а зверь, страшнее льва.

Уж кто-кто, а Гаар явно не голодал. А с ним и его стая. Волки так тихо и незаметно проникали в лагерь, что самые зоркие стражи не могли их заметить. К лету лесные волки сбросили свой светлый зимний окрас и стали темно-серыми, поэтому ночью они сливались с местностью. Обычно Гаар выбирал животное поменьше — чтобы оно долго не брыкалось и чтобы мяса как раз хватило всей стае. Конечно же такой жертвой мог быть только осел, в крайнем случае — мул. Гаар одним мощным прыжком сбивал несчастное животное с ног, а следующим движением перегрызал горло.

Волки съедали свою добычу прямо в лагере, практически на виду у дозорных, но ни один из них не поднял тревогу. А затем стая растворялась в степи, легко и незаметно минуя сторожевые посты персов. Гаар всегда мог найти безопасное убежище для отдыха и обычно устраивался в каком-нибудь овражке вблизи того места, где находился Ивор — волк чуял его на большом расстоянии; ему даже сильный запах гари не был помехой.

Поворот армии Дария на север не был придуман Ивором. Так задумал Иданфирс. Юноша был уверен, что персидское войско в той стороне ждет и зеленая травка для животных, и стада для прокорма войска… Ему не объяснили, зачем такие милости врагу, но когда Ивор все хорошо обдумал, на его лице появилась хищная улыбка — он понял замысел царя скифов. Заманить Тьму в бесплодные пустыни! Ведь сжечь все степи и леса невозможно, все равно хоть что-то останется, да и трава зеленая не очень-то поддается пожарам; вот осенью, когда появляется много сухостоя, — другое дело. Но пока только начало лета.

А вот в пустыне, которая начинается за Танаисом, персидскому воинству придется совсем худо. «Придется им вместо тучных быков ловить ящериц», — улыбаясь, думал Ивор. А воду возить в бурдюках за сотни парасангов. Во время летней жары таким образом много не навозишь.

Неожиданно волчий вой раздался совсем близко. Но он был совсем не похож на клич Гаара. Ивор встрепенулся и вскочил на ноги. Это был кто-то из джанийцев-связных. Он ждал, когда Ивор выйдет за пределы лагеря. Такие «прогулки» не поощрялись, но и не возбранялись. Каждый должен сам заботиться о своей безопасности. Но персов за пределы охранения нельзя было выманить и сладкой коврижкой; безлюдная, сожженная степь пугала их. Они даже отхожие места делали внутри лагеря, а не как обычно — подальше от него, поэтому дух над сонным войском Дария витал еще тот.

Ивор накинул на плечи темный плащ, который сразу сделал его фигуру бесформенной, и совершенно бесшумной походкой двинулся в черную степь. Тонкий лунный серп еле-еле пробивался сквозь тучи, поэтому Ивор особо не таился. Ведь, чтобы поставить надежное охранение, для огромного лагеря персов нужны были десятки тысяч воинов, которые и так намаялись за день. Поэтому смены постов были частыми, и каждый страж больше думал не о своих непосредственных обязанностях, а с нетерпением ждал, как скоро датапатиш приведет сменщика.

Ивор легко миновал очередного стража — перса стрелка — и вышел в степь. Впереди снова раздался негромкий вой, закончившийся хриплым волчьим рыком, в котором звучали довольно миролюбивые, почти человеческие нотки. Ивор улыбнулся — похоже, сегодня на связи с ним какой-то шутник.

Он шел и не видел, как вслед за ним крадется тень. Это был один из лучших следопытов тайной стражи. После беседы Ивора с Мегабазом, переводчик-иониец крепко задумался. Подозрения, которые и раньше бродили в его голове по поводу странных проводников в особенности Ивора, окрепли и начали приобретать зримые очертания.

Иногда ему казалось, что проводник владеет персидской речью, хотя и скрывает это. Обычно его лицо всегда оставалось бесстрастным, но глаза, которые жили своей жизнью, меняли выражение в зависимости от того, что говорил тот же Мегабаз. В особенности это было заметно, когда спасалар начал обзывать Ивора разными нехорошими словами на персидском языке. Глаза юноши вспыхнули так ярко, что Евдем даже забеспокоился: уж не кинется ли юноша на Мегабаза, чтобы придушить его голыми руками?

Правда, потом, по здравому размышлению, Евдем решил, что Ивор и впрямь мог знать несколько персидских ругательств. Персидские воины в походе не особо выбирали выражения, и проводники конечно же слышали крепкие словечки не раз. Тем не менее проницательный переводчик, который не зря много лет состоял в рядах тайной стражи царя Дария, притом не на последних ролях, все-таки решил подстраховаться и проверить свои подозрения. Он вызвал к себе одного из соглядатаев, который хорошо знал несколько варварских языков, в том числе скифский, и приказал ему следить за Ивором, особенно в ночное время.

Этого человека звали Сик, он был ликийцем. По крайней мере так было записано в архивах тайной службы персидского государства. Сик с таким же успехом мог быть карийцем, писидийцем, памфилийцем… — короче говоря, человеком, принадлежащим к любому племени или народу Малой Азии. У него не было ни национальности, ни возраста, ни семьи, ни каких-либо иных привязанностей. Он поклонялся лишь одному богу, вернее, идолу — Золотому Тельцу. Но Сика интересовал не сам бык как фигура для поклонения, а материал, из которого он сделан.

Вот и сейчас он крался за Ивором и хищно скалился: похоже, удача сама шла к нему в руки. Что забыл проводник-варвар за пределами лагеря? Ответ мог быть только один: этот проводник — шпион царя Иданфирса. Это было заметно хотя бы по тому, как он шел — словно дикая кошка, даже шороха не было слышно. Так простые воины не ходят, уж это Сик знал точно, сам учился такой походке долгие годы.

«Может, убить его сразу и дело с концом?» — думал Сик, сжимая в руках небольшой по размерам, но мощный скифский лук. Он стрелял отменно — на малейший звук, на огонь, ночью и днем. Его стрелы всегда попадали в цель. А фигура Ивора, хоть временами и растворялась в темноте, но все равно с такого небольшого расстояния по ней не смог бы промахнуться даже самый плохой стрелок персидской армии, не говоря уже про Сика.

Нет, это было бы непрофессионально… Сик поморщился, представив, что скажет ему даже не Евдем — этот иониец никто, мелкая сошка, хотя и корчит из себя большого начальника, — а сам Артасир, с которым Сик съел не один пуд соли. Они были почти друзьями, если можно представить дружбу между азатом — знатным воином и баидака — крепостным крестьянином, или свободным человеком и мириком — рабом.

Сик продолжал следовать за Ивором. В какой-то момент проводник вдруг исчез, словно провалился сквозь землю, и по спине тайного стража побежали струйки холодного пота. Неужели упустил?! Ему захотелось немедленно броситься вперед, дабы разобраться, в чем там дело, но большой опыт и присущая ему осторожность заставили его умерить пыл, и он по-прежнему осторожно, низко пригнувшись к земле, продолжал идти в том направлении, куда держал путь Ивор.

А тот тем временем нырнул в неглубокий ярок, но не успел пройти и двадцати шагов, как на пути стремительно выросла темная фигура. Рука джанийца рванулась к поясу, где висел нож, и лежать бы неизвестному полуночнику на земле с клинком в груди, потому что Ивор бросал ножи мастерски, как неожиданно раздался звук, похожий на рычания зверя, и юноша расслабился. Это был свой.

— Это кто такой шутник? — сурово спросил Ивор. — Еще миг — и ты оказался бы у престола Адити.

— Нехорошо ты встречаешь своего побратима, Ивор, нехорошо. Не ожидал…

— Озар?!

— А то кто же.

— Ты не можешь без своих дурацких шуточек! — сердито сказал Ивор, но тут же радостно улыбнулся и они сердечно обнялись.

— Давно мы не виделись, Ивор, ох, давно, — сказал Озар, усевшись на лысую кочку; от травы на ней осталась только невысокая щетина — коноводы срезали траву под самый корень.

Ивор уселся напротив и ответил:

— Ты сам виноват. Мотаешься по чужим краям. Куда на этот раз тебя занесло?

— Ездил в Гелон, поднимать тамошний народ.

— Удачно?

— А то… У меня еще не было осечек, — хвастливо ответил Озар.

— Ой, смотри! Хвалилась ворона, что высоко летает, камнем в нее не попадешь, да забыла, что есть праща.

— Ну что же, нам не привыкать к осечкам. Иногда бывает. Главное, вовремя спрыгнуть с бешеной кобылицы. Это я о тебе говорю. За тобой надзор еще не установили?

— Есть у меня одна головная боль — переводчик Евдем. Он точно состоит в тайной страже. Хитрый, собака! Его трудно провести. Боюсь, что он начал что-то подозревать. Думаю, что Евдем пока не приставил ко мне соглядатаев, но может сделать это в любой момент.

— Помни, что у персов тайная служба хорошо поставлена. Мне приходилось с ней сталкиваться. Скажу честно — еле ноги унес. Если бы не наша выучка, то по мне уже давно справили бы тризну.

— А где Радагос? Раньше он был моим напарником и доставлял полученные от меня сведения Иданфирсу.

Озар тонко улыбнулся и ответил:

— Исполняет свой план. Поехал в Ольвию.

— Ты о чем?