Полет орлицы Агалаков Дмитрий

– Нет. Мои солдаты погибали и получали ранения, как и все прочие. Я не переставала говорить моим людям одно, главное: чтобы они не колебались и сняли осаду.

– И ты была ранена под Орлеаном?

– Да, была.

– Когда и где?

– Во время штурма Турели.

– Как это случилось? Расскажи нам.

– Я первая приставила лестницу, чтобы мои люди взбирались наверх. Тогда меня и ранили стрелой.

– Пусть укажет, куда!

– В шею…

Она сказала это негромко. Жанна не хотела вспоминать тот штурм. Но воспоминания сами атаковали ее, внезапно. Крики и лязг оружия обрушились на нее, окровавленные лица, обрубки конечностей, которыми была устлана земля. Разбитые черепа и розовая каша – забрызганные кровью мозги. И сталь, много стали, алые от крови мечи, и хруст, хруст костей. Потом рыжая физиономия наверху, в проеме бойницы, и тупой удар, боль, желание крепче сжать знамя. Но оно уже выпадет из рук. Звуки плывут. Она глохнет. И опять врываются крики. И вновь исчезают – разом. Тьма…

– Жанна! – окликнули ее.

– Да? – точно очнувшись, рассеянно проговорила она.

– Тебе плохо, Жанна?

– Нет, – она отрицательно замотала головой, – ничего …

– Тебя ранили в шею, и ты осталась жива? Не истекла кровью?

– Чуть ниже шеи, – ее пальцы нащупали узелок в области ключицы. – Вот сюда. Я могу показать, господа. У меня остался шрам.

– Ты знала наперед, что будешь ранена?

Она собралась – последние крохи недавней грезы, кошмара, вернувшегося неожиданно, разом, рассыпались.

– Я хорошо знала об этом и сказала о том своему королю.

– И тебя не остановило ранение?

– Нет. Ни меня, ни мое войско.

– Но как такое могло быть?

– Я получила большое утешение у святой Екатерины и поправилась в течение двух недель.

– Эти две недели ты была прикована к постели?

– Нет, я ездила верхом и готовила моих людей к битве. Надо было торопиться…

– Торопиться? Куда, Жанна?

– Все мои победы, точно надежные камни, выстилали дорогу к одному городу – Реймсу, где я должна была короновать дофина Карла. Что я и сделала позже.

– Скажи нам, Жанна, ты щадила своих противников?

– Я щадила тех, кто готов был сложить оружие.

– Когда комендант Жаржо предложил тебе двухнедельное перемирие, почему же ты не согласилась? Разве мир – не то, чего ты добивалась на французской земле?

– Мне не нужно было перемирие с англичанами. Я и сеньоры моего войска потребовали от англичан сдачи крепости и немедленного ухода. Мы предложили им оставить оружие и доспехи и уйти на конях, в кафтанах или плащах, как мирные граждане. Я пообещала сохранить всем жизнь. Это ли не милосердие? Это ли не попытка решить наше дело миром? Я никогда не нарушала своего слова и сдержала бы его в этот раз. Но коменданту Жаржо графу Суффолку нужно было время, чтобы дождаться подкрепления и решить наши дела войной. Я не предоставила ему этой возможности. Я предупреждала его: штурм Жаржо будет жестоким, и он был таковым. И кто не был убит в Жаржо, тот был пленен, как и сам граф Суффолк!

– Тогда ответь нам, Жанна, на следующий вопрос. Ты штурмовала парижские ворота Сент-Оноре восьмого сентября тысяча четыреста двадцать девятого года – в праздник Рождества Богородицы. Неужели «голоса святых» подсказали тебе такой день наступления на Париж?

– Я уже не помню…

– А ты вспомни! Ведь ты называешь себя христианкой!

Нет, она помнила – все помнила. Такое не забудешь!

– Так могут ли, Жанна, «святые» подтолкнуть человека на убийство в святой день?

– Я не каждый день слышала «голоса». И часто поступала по собственной воле. – Она готова была разреветься. – Война есть война…

– Это не ответ! Или так ты хочешь оградить своих «святых»? Но тогда ответь, хорошо ли ты поступила?

– Скажи нам, Жанна, можно ли устраивать бойню в праздник? И кто ты после этого – «посланница небес», как утверждаешь сама, или кровожадный убийца в женском обличии?!

– Англичане уже почти сто лет приходят на землю Франции, которая им не принадлежит! – Негодование, ярость и боль захлестнули ее. – Жгут и разоряют, насилуют и убивают, не задумываясь, праздники то или будние дни. Так ли уж велик мой грех, что я попыталась освободить столицу своего королевства, выбрав день, который оказался праздничным? Война есть война, господа! И вы ее начали – не я!

7

Войдя в камеру Жанны, Кошон сразу понял, что она в отчаянии.

– Я расскажу им, ваше преосвященство, кто я! – взглянув на него, неожиданно выпалила она.

– О чем ты, дитя мое?

– Я признаюсь суду, что я – принцесса крови. Все узнают об этом!

– Ты… не принцесса.

Жанна изумленно взглянула на собеседника:

– Нет?!

– Нет, моя девочка. Конечно, – поспешил поправить самого себя Пьер Кошон, – для меня – да. Я знаю, кто ты. Знает об этом и узкий круг посвященных. Но для целого мира – нет. Для всех ты – девушка из Домреми. Девушка, околдовавшая дофина Карла и его свиту. Назовись ты принцессой, тебя еще будут судить как самозванку, порочащую имя Карла Шестого и Изабеллы Баварской, между прочим, добровольно отдавших предпочтение своему внуку Генриху Шестому Английскому. В ущерб дофину Карлу.

– Карл Шестой был безумен, и мне нет до него дела. И тем более – до Изабеллы Баварской. Мать отказалась от меня. – Слезы текли по ее щекам. Гремя цепью, она вытерла рукавом холщовой рубахи лицо. – Даже собаки, и те выкармливают своих щенков, прежде чем выбросить их в этот мир!

Кошон протянул ей платок.

– У твой матери не было выбора, Жанна. Я не одобряю ее поведения, но и не смею осуждать ее. Она совершила немало ошибок, поддавшись человеческой греховной природе, но искупление этих грехов было куда более тяжелым. Потерять четырех сыновей, двое из которых уже были взрослыми, и трех дочерей, разве это не наказание? Не обрести радости в браке, на что уповает каждый мирянин, едва достигший совершеннолетия, но найти в нем только горе; жить в постоянном страхе за свою жизнь, оказаться заложницей политических распрей, наконец, быть отвергнутой последним из сыновей – не всякому по силам вынести такой груз. Разве после такого наказания человек не достоин христианского прощения?

Жанна покачала головой:

– Я уже не знаю, ваше преосвященство…

– Но даже если ты сможешь доказать свою кровную связь с королевским домом и если тебе поверят, будет еще хуже, в первую очередь – коронованному тобой Карлу. Да-да, Жанна, своим признанием ты не столько нанесешь удар по Генриху, сколько по своему возлюбленному королю, как ты его называешь, – епископ скупо улыбнулся, – и которого мы, подданные Генриха Шестого, королем считать не можем.

– Отчего же так, ваше преосвященство?

– Тогда уже всем будет ясно, почему десять лет назад, на соборе в Труа, Карл Шестой и Изабелла Баварская отказались от дофина в пользу будущих детей от брака их венценосной дочери Екатерины Валуа и Генриха Пятого Английского. Всем станет ясно, что Карл, смело называющий себя «королем Франции Карлом Седьмым», попросту ублюдок.

Жанна усмехнулась:

– Как и я?

– Да, Жанна, – не отпуская ее взгляда, едва заметно кивнул Кошон, – как и ты.

Она опустила глаза.

– Обрадуется ли твой король, узнав об этом? – продолжал Пьер Кошон. – Удар, под который ты поставишь его, будет куда страшнее всех англичан и бургундцев вместе взятых. Это будет предательство, которое он никогда тебе не простит. А главное, одним этим признанием ты сведешь на нет все свои ратные подвиги.

Нахмурившись, Жанна быстро взглянула на него.

– А как же ты думала? – Сейчас взгляд Кошона был жестким. – Получится так, что ты сражалась за самозванца. И все это время, не боясь гнева Господа, прикрывалась Его именем.

– Я воевала Его именем, а не прикрывалась Им!

– Да-да, я знаю, – снисходительно проговорил Кошон. – Ах, Жанна, Жанна, объявив всему миру, что ты – принцесса, ты объявишь куда большее: что грех и блуд ворвался, точно смерч, в королевскую семью. Ничто уже не будет свято ни на французской, ни на английской земле, поскольку по обе стороны Ла-Манша управляют отпрыски одного рода. Более того, Жанна, подобным признанием ты внесешь сумятицу не только в умы простых смертных, но и в умы знати. Особенно тех, в ком течет королевская кровь.

Жанна испытующе смотрела на Кошона.

– Да-да, моя девочка, именно так. Гордыня и жажда власти могут взять верх надо многими сердцами и заставят забыть о благоразумии и высшем благе – спокойствии и мире своих подданных. Каждый принц крови будет гадать, а не он ли более достойный претендент на корону, чем тот сомнительный король, что занимает сейчас трон?

– Я не думала об этом…

– Надо об этом думать, Жанна, надо. Сколько еще десятилетий будет продолжаться эта распря? И не только между Англией и Францией. Саму Францию будет ожидать гражданская война, сумей ты опорочить королевскую фамилию. Разве этого ты хочешь? За это ты боролась?

Жанна отрицательно замотала головой:

– Нет.

– Вот видишь… Да, совсем забыл. – Он полез рукой в свои одежды и вытащил письмо. – Прочитай его.

– От кого это? – спросила Жанна. – От моего… короля?

Кошон печально улыбнулся:

– Увы, дитя мое, это письмо от другого человека. От королевы…

Жанна взяла в руки сложенный вчетверо лист бумаги.

– От королевы Иоланды? – на лице Кошона она не находила того ответа, которого так искала. – Или… Марии?

– Нет, Жанна…

Она уже разворачивала листок.

– Это письмо от твоей матери, – понизив голос, сказал Кошон. – Настоящей матери…

Едва зацепив взглядом строки, Жанна посмотрела на судью так, точно ее только что ударили по лицу.

– Читай же, дитя мое, читай…

Скрестив руки на животе, епископ Бове, полный трагического молчания, отвернулся.

«Уважаемый мэтр Кошон! Надеюсь, что мое письмо застанет Вас в добром здравии…» – быстро прочитала Жанна. «Мы не всегда ладили, договор в Труа был тому виной, но я не забыла и другого. Вы готовы были оказать помощь, когда мне понадобилось много сил, чтобы быть одной из тех, кто вершит судьбы народов…» Строки пролетали перед ее глазами. «…Отныне другая женщина занимает умы французов, англичан и бургундцев. Для одних она – героиня, для других – проклятие…» Жанна читала с жадностью, она улавливала в первую очередь то, что сразу и пронзительно трогало ее сердце. «…Не скрою, мэтр Кошон, я боюсь за нее. Мне известно, что уже давно Жанна знает о своем происхождении. Уверена, что я причинила ей боль и что сердце ее не раз наполнялось ненавистью к родной матери…» Несколько раз слезы мешали, но Жанна смахивала их сжатым в кулаке платком, который только что получила от своего судьи. «…Но тем не менее мэтр Кошон, прошу Вас, расскажите ей о том, что я сделала для нее. И тогда мой грех не покажется Жанне столь тяжелым». Письмо, точно пущенная стрела, уже заканчивало свой путь: «…Бог свидетель, была бы моя воля, никогда бы я не бросила свою дочь, не отправила бы на границы королевства, подальше от двора и материнской ласки. Только так я могла спасти ей жизнь…» Пелена слез уже застилала глаза Жанны, она до крови закусила нижнюю губу, чтобы не поддаться рвущимся наружу рыданиям, и все читала, читала. «…На коленях прошу Вас за нее. Не дайте погубить Жанну, умоляю Вас! Спасите ее. Я говорю не о ее чести – о ее жизни. Да благословит Вас Господь!»

Кошон обернулся. По лицу Жанны катились слезы. Глаза ничего не видели. Он обнял ее, и она разрыдалась ему в плечо.

– Поплачь, – говорил он. – Это слезы прозрения, Жанна. И прощения. Я рад, что ты плачешь. Значит, сердце твое вовсе не из камня и стали, как думают одни, и не принадлежит дьяволу, как думают другие…

Неожиданно девушка отстранилась от епископа. На ее лице отразилось смятение.

– Я не знаю почерка королевы. – Ее голос срывался. – Вы можете поклясться, что это писала она?

Кошон улыбнулся.

– Господь не любит клятв, да, кажется, и ты сама бранила своих солдат, когда они раздавали клятвы?

– Вы правы, простите меня. Тогда именем Господа прошу вас, просто скажите…

– Именем Господа, Жанна, говорю тебе, что это письмо написано рукой твой матери, Изабеллы Баварской. Ты многого не знаешь. Когда королева пребывала в Труа, я был ее секретарем и выполнял по ее указанию все дипломатические поручения. Она доверяла мне, и я платил ее величеству самым искренним уважением. Затем ее дела я препоручил своему ученику, доверенному человеку, именно он и доставил мне это письмо.

Жанна кивнула:

– Я верю вам.

– А теперь отдай мне его, – Кошон протянул руку. – Ты должна понять, это письмо нужно уничтожить, как и пожелала королева. Видишь, как печальна эта жизнь? – письмо матери к дочери, одно из самых искренних и сердечных писем, я должен бросить в огонь. И насколько ты, Жанна, отныне не принадлежишь самой себе. – Он взял из ее руки письмо, спрятал в складках одежды. – Отдохни, Жанна, послезавтра у тебя трудный день. Собери все свои силы, которые тебе с такой щедростью отпустил Господь Бог, и смиренно предстань перед своими судьями… Ты будешь вести себя как полагается, Жанна?

– Я постараюсь, – тихо проговорила она.

Пьер Кошон перекрестил ее.

– Вот и хорошо. А теперь отдыхай, отдыхай… Я распоряжусь, чтобы лишний раз никто не донимал тебя.

…Когда дверь за ним закрылась, Кошон облегченно выдохнул. Покачав головой, отыскал в складках своей одежды еще один платок и вытер им вспотевший лоб. Прошептал короткую молитву и перекрестился. И только потом быстро засеменил по коридору.

8

Заседанию 3 марта суждено было стать последним публичным допросом Жанны. Но утром, когда капелла Буврёя наполнялась английскими аристократами, военными и прелатами, когда в зал вводили Жанну, об этом еще никто не знал.

Богословы видели, что на прошлом заседании они заставили Жанну дрогнуть. Она храбрилась и держалась по-рыцарски, но они успели ранить ее. За эти два дня, под предводительством Жана Бопера и Тома де Курселя, они решили нанести еще один удар, на этот раз – смертельный. Так предполагали они. Каждый из них был ректором Сорбонны, каждый собаку съел в вопросах теологии. Разве девчонке тягаться с ними? Нет!

– Ты говоришь нам, что если бы не милость Божья, ты бы ничего не смогла совершить. Это так?

– Да, господа, это так. И я уже устала об этом повторять.

Богословы заговорщицки улыбались.

– Значит, ты смело утверждаешь, что в милости у Бога, не так ли?

Пьер Кошон навострил слух – коварнейший вопрос! Если Жанна скажет «да», ее обвинят в гордыне, и это будет ее приговором, скажет «нет», сама перечеркнет влияние Господа на все свои поступки. И тем самым вынесет себе тот же приговор: «Виновна!».

– Если я не в милости у Бога, то я буду молиться, чтобы Он переменился ко мне. Если же в милости, то пусть Господь сохранит ее. Потому что без его милости моя жизнь стала бы не нужна мне.

Богословы были изумлены – они сами не знали ответа на этот вопрос! Лорд Бедфорд, сидя на почетном месте в амфитеатре, хмурился. Капелла враждебно притихла. Один только Пьер Кошон злорадно посмеивался в глубине души – никто бы не ответил лучше!

– Знаешь ли ты, Жанна, через откровение свыше, которых у тебя так много, ждет ли тебя вечное блаженство?

– Мне об этом ничего не известно, но я во всем полагаюсь на Господа.

Это был еще один силок для их птички – и он, вспыхнув разом, сгорел. Пепла не осталось!

– Уверена ли ты, что уже никогда не совершишь смертный грех?

– Если я объявлю себя неспособной совершить смертный грех, значит, я впаду в грех гордыни, господа, а если признаю, что могу совершить смертный грех, то выставлю себя орудием дьявола. Как же вы посоветуете мне ответить?

Это было форменным издевательством над судом!

– Отвечай, Жанна! – выкрикивали богословы. – Ты обязана ответить!

Кошон, затаив дыхание, следил за девушкой.

– Мне ничего не известно об этом, но я во всем полагаюсь на Господа.

– Считаешь ли ты себя достойной мученического венца?

– Ответ будет тот же.

– Отвечай на вопрос!

– Я ничего об этом не знаю, но во всем полагаюсь на Господа моего. Это мой ответ!

– Ты во всем полагаешься на Господа?! – взвился Тома де Курсель. – Тогда скажи нам, если Он, по твоим словам, так заботился о тебе, почему позволил попасть тебе в плен?

– А разве Господь не знал, что будет предан своим учеником – Иудой? Разве Он не сказал Петру, что тот откажется от Него еще до того, как петух прокричит три раза?

– Ты равняешь себя с Господом?!

Богословы Сорбонны точно дунули на медленно тлеющую солому, и та вспыхнула со всей силой – зал капеллы Буврёя всколыхнулся, гневно зашумел. Проклятия и угрозы посыпались в адрес подсудимой. А Пьер Кошон лупил и лупил деревянным молотком по столу.

– Нет, я не равняю себя с Господом! Потому что я простой человек, не больше того. Но когда я сидела в крепостном рве Мелёна, мой Голос сказал, что еще до наступления дня святого Иоанна меня возьмут в плен. Это было на Пасхальной неделе: я запомнила этот день, потому что забыть об этом было невозможно, как я ни старалась. Голос сказал мне, что так тому и быть, что мне не стоит перечить этому, но надо смириться, и тогда Бог поможет мне.

– Значит, Бог должен помочь тебе?

– Он никогда не обманывал меня!

– Ты считаешь, что попасть в кандалах на суд, это и есть помощь Господа?

– А разве сам Господь не знал, что будет предан пыткам и унижениям и погибнет на кресте, чтобы через три дня воскреснуть?

Богословов трясло от гнева, им не хватало слюны. Зал бесновался. Ярости англичан не было предела. Лицо лорда Бедфорда казалось мертвенно бледно. Пьер Кошон продолжал работать молотком.

А Жанна продолжала:

– И разве Господь не учит каждого из нас как можно ближе подойти к Нему – в поступках, в мыслях, желаниях? – Сейчас глаза девушки горели особенным огнем. От нее веяло такой силой, что богословы сидели как на иголках. – Разве Он не пример нам во всем?! С кем же еще сравнивать свою жизнь, как не с Ним? И если вы думаете иначе, то от чьего же имени вы тогда меня судите?

Кошон мельком взглянул на Бедфорда. Герцог сидел, закрыв глаза рукой. А самого Пьера Кошона, готового разбить в щепы судейский стол, обуревали странные мысли. Пока богословы бились в припадке ярости, как и вся капелла, он думал о том, что в доме архиепископа Руана, временном пристанище, его ждет добрый обед, приготовленный заботливым Гильомом, хорошее вино. Поскорее бы добраться до теплого камина, миновав промозглые улицы города, отужинать и повалиться в широкую кровать, под одеяла. Потому что он, Пьер Кошон, лишенный земель и прихода епископ Бове, смертельно устал…

Интерлюдия

В первых числах марта, с пятьюдесятью отборными рыцарями и оруженосцами, лорд Бедфорд выехал из Руана в Париж. Герцога разрывали на части политические неурядицы. Огромное государство, раскинувшееся на необозримую территорию – от Шотландии до Аквитании включительно, трещало по швам. И регент, как хороший портной, что, вооружившись кривой иглой, подступает к старому расползающемуся сапогу, все еще не терял надежды слатать из всего этого безобразия что-то путевое. Именно поэтому он хотел как можно скорее короновать племянника на французский престол и теперь намеревался лично проследить за приготовлениями к коронации. Граф Уорвик предлагал своему товарищу плыть по Сене, но тот выбрал путешествие в седле. Так выходило быстрей. Бедфорду предстояло обернуться за пару недель – он знал, что в Руане без него дела пойдут медленнее. Кошона и богословов надо было ежедневно подстегивать, чтобы они землю рыли на своем посту.

Конный отряд продвигался по лесистым холмам вдоль Сены. В замках с английскими гарнизонами меняли лошадей. Спали только один раз – несколько часов. Бедфорд намеревался за двое суток достигнуть Парижа.

Всегда и все получалось у него лучше, чем у других. Он был блестящим администратором, тонким политиком, если надо – удачливым полководцем. А вот с судейским ремеслом дело как-то не шло. Раньше, уставший, в походах или в парламенте, он закрывал глаза и слышал голос любимой Анны. Теперь шепот милой сердцу жены не приходил к нему в коротких грезах – в его ушах стоял только один голос, подчас сопровождаемый возмущенным гулом. Голос Девы Жанны – звонкий и сильный, как поющая сталь дамасского клинка. «Жанна, ты говорила, что когда увидела в первый раз дофина, то над его головой сияла корона. Какой же она была?» – «Она была в тысячу раз более богатой, чем та, которую позже король получил при миропомазании в Реймсе. Она была из света, господа судьи. Корону, сотканную из сияния, принес на голову моего короля Ангел небесный! Я даже чувствовала ее запах. Она благоухала!» – «Какой знак ты дала дофину Карлу в подтверждение того, что пришла от Бога?» – «А вот это идите узнавать у него самого. Если он вам скажет, считайте, что вам повезло!» Взрыв сотен возмущенных голосов до сих пор преследовал лорда Бедфорда. «Что Господь Бог сказал тебе о французах и англичанах?» – «Господь сказал, что не пройдет и семи лет, как англичане оставят куда больший заклад, чем это было под Орлеаном, и потеряют многое во Франции». Но его уже трудно было разозлить. Уставившись в пространство капеллы, полной холодного зимнего света, он грустил…

Наступила вторая ночь пути. Темная дорога вела через дубовые леса, пролегшие гигантскими широкими лоскутами на равнинах и холмах вдоль русла Сены. Конный отряд шел рысью. Впереди с факелами ехали два гонца, хорошо знавшие дорогу от столицы Нормандии к столице Иль-де-Франса. Десять оруженосцев, тоже с факелами, следовали за ними. В окружении своих рыцарей в середине ехал сам лорд Бедфорд. Отряд оруженосцев замыкал шествие.

До Парижа оставалось нее более пяти лье, когда ехавший впереди гонец закричал:

– Стойте! Стойте!

Отряд остановился не сразу. Лошади ржали, крутились под воинами. Всадники бранились. Мелькали факелы.

– Черт бы вас подрал, Роберт, что случилось?! – гневно вопросил лорд Бедфорд.

– Там, на равнине! – он указывал вперед и влево, где что-то шевелилось среди редких деревьев. Повсюду была ночь, непроглядная темень. Но там, куда указывал зоркий гонец, сверкала сталь и был слышен топот. – Это засада! – только и успел выкрикнуть он.

Гонец захлебнулся собственным криком – стрела ударила ему в грудь, выбила из седла. За ним повалился и второй гонец, подстреленный так же быстро.

– Мечи из ножен! – завопил что есть силы Бедфорд.

«Мечи из ножен!» – разнеслось по отряду. Один из оруженосцев, со стрелой в груди, уже заваливался на бок. С факелом в руке он был отличной мишенью! Другому стрела задела плечо и ушла в темноту ночного леса. И тогда англичане увидели, как черной косой, из лесистой низины, что подходила к дороге, на них движутся всадники. Их было немало – добрая сотня! Кое-где, попадая в свет луны, поблескивала сталь их клинков, шлемов, наплечников и щитов. А невидимый лучник неторопливо, но четко выбивал одного англичанина за другим.

– Бросить факелы! – скомандовал Бедфорд.

Факельщики немедленно повиновались. В эту минуту первая волна ночных разбойников вылетела на дорогу. Они были отбиты англичанами, сумевшими взять оборону, но другие стали ломать их ряды. Двуручный меч Бедфорда смертоносным жалом разил нападающих. Но англичан уже теснили.

– Сдавайся, Бедфорд! – зарычал рыцарь, пробивавшийся к регенту.

– Кто ты?! – не менее страшным голосом заревел в ответ первый из английских лордов.

– Сдавайся! – отвечал разбойник. – Иначе – смерть!

И тут с нападавшими что-то случилось. Они дрогнули, стали уязвимы, нерешительны.

– Мессир, англичане в нашем тылу! – закричали где-то рядом. – Они повсюду!

– Наконец-то! – переходя в наступление, поражая противника мечом, грозно выкрикнул Бедфорд своим людям. – Я уже думал, о нас забыли! И найдите мне того лучника, из-под земли достаньте!

Ночные разбойники напали на лорда Бедфорда, но сами тут же подверглись нападению. Потому что за Бедфордом следовало три сотни конных бойцов – рыцарей и оруженосцев. Они шли по пятам регента, готовые прикрыть его в любую минуту. Охотники в мгновение ока превратились в дичь. На них напали со спины и с фланга, уничтожая на месте. Но главарь разбойников, облаченный в дорогой доспех, понимая, что бой проигран, все еще пытался дотянуться до выбранной им мишени. К несчастью, было поздно. Его солдаты полегли или бежали с поля боя, а сам он оказался в кругу избранных товарищей по оружию. Отбиваясь от англичан, они погибали на месте. Скоро он остался с пятью соратниками, не более того. И уже лорд Бедфорд пробивался к нему со своим двуручным мечом, а конь его, не менее грозный, чем хозяин, топтал раненых и убитых на дороге – своих и чужих.

– Если ты рыцарь, назови свое имя и сдавайся! – выкрикнул Бедфорд. – Я сохраню тебе жизнь!

Еще двое товарищей предводителя разбойников упали, сраженные английскими мечами, прежде, чем тот выкрикнул:

– Я рыцарь, и мы сдаемся!

На оставшихся разбойников уже целили оружие с десяток англичан, но разделаться с ними они не успели. Подняв меч, сверкнувший в лунном свете, лорд Бедфорд закричал громовым голосом:

– Остановитесь! Это мой приказ!

Англичане неохотно отступили – ослушаться Бедфорда не посмел бы никто. Рыцарь в дорогом доспехе и шлеме с забралом обернулся на товарищей.

– Приказываю сложить оружие! – приказал он. Трое рыцарей готовы были погибнуть, но не сдаться. – Мы не поможем ей мертвыми…

Он перехватил меч левой рукой в стальной перчатке, взяв его за окровавленное лезвие. Английские рыцари из охраны регента, все еще сжимая в руках оружие, разъехались в стороны. Предводитель разбойников тронул коня и, подъехав к лорду Бедфорду, протянул ему меч. И когда тот взял его за рукоять, предводитель снял с головы шлем и тряхнул взмокшей головой.

– Меня зовут Жан Потон де Ксентрай, я рыцарь, – сказал он.

– Ксентрай? – нахмурился регент. – Да вы, кажется, один из первых капитанов Карла Валуа?

– Он тот самый де Ксентрай, который обезобразил лицо моего родного брата – Жана, – за спинами разводящих в стороны лошадей англичан сказал кто-то.

– Слава Богу, Луи, вы здесь, – обернулся к рыцарю лорд Бедфорд. – А то я уже стал беспокоиться, что вы непростительно отстали!

Снимая шлем, вперед выехал Луи Люксембург, с ног до головы закованный в броню, в черном плаще. Епископу Теруанскому, первому из советников, Бедфорд и поручил следовать за ним с большим отрядом.

– Вы оказались правы, Луи, – кивнул лорд Бедфорд. – Нас ожидали.

Англичанин и люксембуржец, оба взглянули в лицо французу.

– Надеялись взять меня в плен? – спросил регент. – И потребовать за меня Жанну? Ничего не скажу, план хорош!

Луи Люксембург усмехнулся:

– Но на всякого хитреца найдется хитрец почище, капитан.

Потон де Ксентрай молчал, гордо подняв голову. Враги перехитрили его, и с этим приходилось мириться. Несомненно это было предательство…

Неожиданно круг всадников дрогнул. Четверо английских бойцов вытащили к лорду Бедфорду упирающегося человека. Его бригандина была разрублена в нескольких местах, лицо – окровавлено, глаза горели непримиримой ненавистью к удачливому победителю.

– Мы взяли его, милорд, – сказал оруженосец Бедфорду. – Едва не ушел в лес. Он убил еще пятерых наших, прежде чем попасться!

– Как твое имя? – спросил регент у кряжистого лучника.

Тот молчал, только яростно скалил зубы.

– Как твое имя, стрелок? Или я не достоин его услышать?

– Ричард, милорд, – зло сказал тот.

– Ты… шотландец?

Лучник засмеялся.

– Говори же…

– Да, я шотландец, милорд.

Бедфорд усмехнулся:

– Я так и подумал. Англичане – злы, но вы, шотландцы, злее во сто крат. – Он вытер о край плаща, протянутого ему, лезвие двуручного меча. – Вы неисправимы, поэтому я вешаю вас при первом удобном случае… Что ж, капитан де Ксентрай, и вы, господа, – он обращался к трем пленным французам, – следуйте за нами. Мы торопимся в Париж и надеемся с рассветом быть там. А этого, – он кивнул на шотландского лучника, – повесить на суку. Здесь же и сейчас.

Потон де Ксентрай метнул взгляд на Ричарда, затем на Бедфорда.

– Милорд, я прошу вас!

– Ни слова больше, рыцарь! – рявкнул регент. – Именно так я поступаю со всеми шотландскими собаками. Что до вас, то вы – мой пленник, поэтому смиритесь. Думайте о своей жизни!

– Не просите за меня, сир де Ксентрай! – крикнул Ричард, которого уже волокли к дереву. – Я – шотландец!

Лорд Бедфорд усмехнулся:

– О том и речь!

Ричарда повалили на землю у дерева, скрутили руки и ноги веревками, чтобы сбить его сопротивление. Набросили на шею петлю и перекинули веревку через сук, привязав конец в седлу крепкой лошади. Англичане, ненавидевшие своих соседей по острову, улюлюкали. Всадник двинул лошадь вперед.

– Гореть тебе в аду, Бедфорд! – прохрипел Ричард, перебирая ногами по земле. Его уже медленно тащили вверх, а он еще сопротивлялся. – Будь проклят!

– Я слышал это много раз, шотландец! – откликнулся регент. – Пришпорь коня, солдат!

Английский всадник ударил шпорами по бокам своего коня, и тот рванул вперед. Тело Ричарда взметнулось вверх, он почти задел головой сук. Шея от рывка не сломалась – это был настоящий бык, и он еще немного бился там, наверху, извивался и дергался, а потом затих.

– Кончено, – сказал Луи Люксембург. – Вы можете отправляться в путь, милорд.

Всадник рассек мечом веревку, и тело Ричарда грузно упало на землю.

– Распорядитесь, Луи, чтобы собрали наших раненых и похоронили убитых, – сказал Бедфорд, все еще глядя на черный сук, клыком читавшийся на фоне ночного синего неба. – Раненых французов пусть прикончат – это наемники, они ничего не стоят.

Часть пятая. Скала

Страницы: «« « ... 1112131415161718 » »»