Полет орлицы Агалаков Дмитрий

– Они хотят короновать моего племянника Генриха на французский престол? – усмехнулся он.

– Именно так. Недаром же они привезли его во Францию?

– Я ждал этого. – Вздохнув, король сокрушенно покачал головой. – Бедфорд никогда не успокоится, верно?

– Никогда, – кивнул Орлеанский Бастард. – Он скорее умрет, чем согласится уйти из Франции.

– Он скорее умрет, чем согласится поделить ее с вами, государь, – добавил Потон де Ксентрай.

Король прошелся по мягкому ковру.

– Странно, странно… – Он нервничал. – А вот мой первый министр Ла Тремуй утверждал и утверждает, что предел аппетитам англичан существует. – Бастард и Ксентрай вновь переглянулись, но на этот раз на лице каждого была едкая усмешка. Карл посмотрел на обоих капитанов. – И все еще утверждает, что знает этот предел.

– Хотелось бы поинтересоваться, где проходит священная граница? – заметил Орлеанский Бастард.

– Мне тоже хотелось бы знать это, – совершенно серьезно кивнул Карл Валуа. – Вот что, Жан, – пройдясь по своим покоям, после длинной паузы обратился он к другу детства. – Возьми столько людей, сколько считаешь нужным. – Король обернулся к Потону де Ксентраю. – Я верю в вас, мои рыцари. И всем сердцем благословляю на подвиг.

В том же самом буржском дворце, бледный и растерянный, не находил себе места еще один человек. Им был герцог де Ла Тремуй. Что-то он сделал неправильно, где-то просчитался. Король, всегда находившийся в его изящном кулаке, неожиданно сделал попытку вырваться на свободу.

Сегодня он бросил ему:

– Благодаря вам, Ла Тремуй, я выгляжу перед лицом всей Европы трусом и подлецом!

– Но это не так, государь! – горячо возмутился фаворит. – Тот, кто вам внушает эти мысли, сам трус и подлец!

Король вначале усмехнулся, затем расхохотался, но умолк так же внезапно.

– Это говорит мой внутренний голос, герцог. А значит, я сам.

Ла Тремуй опустил глаза – что и говорить, он оплошал.

– Вы всегда ненавидели Жанну, – проговорил король. – И все потому, что она была удачливее и сильнее вас.

«А не потому ли и вы, государь, ненавидели ее?» – хотелось спросить Ла Тремую, но это значило бы в один миг стать врагом Карла Валуа. Поэтому приходилось молчать и принимать оплеухи.

– Вы были против всего, что делала и за что боролась Жанна. И если бы я слушал вас, то в Реймсе короновали бы Генриха Шестого Ланкастера, а не меня, – безжалостно заключил король. – Это лишь немногое из того, что я хотел вам сказать.

Выйдя от государя, Ла Тремуй знал главное, что он ненавидит Жанну еще пуще прежнего. Даже в плену у англичан, может быть, забыв о нем, она вредила ему с десятикратной силой. Почему ей не умереть в застенках? – думал Ла Тремуй под взглядами придворных, которые мгновенно прослышали о размолвке между их королем и первым министром. – Ведь сколько умирает людей и в более благоприятных условиях! А тут – тюрьма, тысячи врагов под боком. Неужели она от этого становится только сильнее? Тогда она и впрямь – ведьма!

Что больше всего занимало первого министра, так это Орлеанский Бастард и Ксентрай, которые несомненно замышляли что-то дерзкое. За последний год война разметала большую часть верных капитанов Жанны – кого куда, но не всех. А жаль! С непроницаемым лицом шагая в свои апартаменты по коридорам буржского дворца, герцог Жорж де Ла Тремуй думал о том, что ему нужно как можно скорее помириться с государем. Да, он покается. Скажет, что виноват. Но виноват только в том, что слишком горячо пытался защитить своего короля от вечно жаждавшей войны Жанны. Конечно, надо было попытаться выкупить ее. Даже несмотря на то, что Господь, именем которого она вершила свой суд, отвернулся от нее, предав Жанну в руки врагов. Он вымолит у короля прощение, предложит какой-нибудь сумасшедший план по возвращению Жанны из плена, а потом обязательно узнает, что задумали Бастард и Ксентрай.

5

21 февраля 1431 года Пьер Кошон проснулся в пять утра. За окном чужого архиепископского дома было темно, в камине потрескивали дрова. Кошон думал, что в эту ночь не заснет вовсе, все ворочался и ворочался на широкой чужой кровати, под балдахином, укутавшись одеялами. Он вспоминал все эти месяцы, закрутившие его в свой водоворот, не отпускавшие. Столько хлопот свалилось на него, а ведь он уже далеко не молод. Шестьдесят лет! А нужно было сдвинуть гору. Угодить лорду Бедфорду, показать себя незаменимым слугой англо-французского государства, не забыть о своей выгоде.

Жанна…

Ее лицо поразило его при первой встрече. Да и потом, когда он посещал ее в камере, он всегда старался лишний раз заглянуть в ее глаза. Они были и впрямь удивительными. Молва не врала…

Кошон искренне удивлялся ее стойкости. Девушка в двадцать лет берется за меч. Окружает себя, точно пажами, принцами крови, отчаянными капитанами. Требует дать ей армию и получает ее. Она воодушевляет речами солдат, и они забывают, что идут на смерть; штурмует и овладевает вражескими крепостями с такой легкостью, точно перешагивает кочки; одолевает именитых полководцев – колет их, как орехи; пытается растолкать сонного и трусливого государя, сплошное ничтожество, к тому же – неблагодарное, несмотря на это, называя его: «мой любимый король»; своим порывом окрыляет всю Францию, до этого смиренно сносившую удар за ударом, забывшую о победах, а теперь гордо поднявшую голову и уже вряд ли готовую опустить ее. Она тащит за собой целый народ – тащит куда-то, в одни ведомые только ей дали. К звездам…

И теперь он – ее судья. Всего через несколько часов им встретиться лицом к лицу перед сотнями людей, по большей части – темных, грубых, жестоких. И ему нужно доказать, что Жанна – исчадие ада.

Кошон думал, что не заснет, но ошибся. Великая усталость взяла верх, и он провалился в сон – в бездонную яму…

А теперь пора было вставать. Епископ крикнул слугу. Гильом помог ему одеться, побрил его, освежил лицо лосьоном. Усадил к столу, у камина, куда предусмотрительно подбросил дрова, зажег свечи. Еще вчера Кошон завтракал гусиным крылышком и перепелом, но сегодня была Пепельная среда, первый день поста. Поэтому Кошон ограничился жареной форелью, сушеными фруктами, сыром и горячим хлебом. Запивая все это разбавленным вином, глядя на брезживший за окном рассвет, он размышлял над тем, как, совершив злодеяние, сохранить достоинство.

– Гильом! – глядя на огонь, рассеянно крикнул он своему слуге. – Гильом!

– Я здесь, ваше преосвященство, – почти у самого уха епископа ответил тот.

Кошон молча воззрился на слугу.

– Скажи, Гильом, что ты думаешь о Жанне Девственнице? Она и впрямь колдунья?

– Я думаю так же, как думаете вы, монсеньор.

Кошон, пережевывая сушеную грушу, взглянул на слугу:

– Это очень хорошо, Гильом. Это похвально. Но я сейчас спрашиваю о другом: веришь ли ты, что Жанна – колдунья?

– Жанна – арманьякская девка, монсеньор. Враг бургундцам и англичанам. Вот кто она такая. Вы знаете, как я отношусь к арманьякам. (Слушая его, Кошон кивал.) А ведьма она или нет, это уже неважно… Вы хорошо себя чувствуете, монсеньор?

– А почему ты спрашиваешь?

– Вы бледны, монсеньор.

– Я плохо спал, потому и бледен. Сейчас выпью немного вина и мне, дай Бог, станет лучше. – Пьер Кошон смотрел на серый рассвет за окном. – Ты прав – враг бургундцам и англичанам.

Через полчаса в сопровождении Гильома и двух сержантов, сбив с сапог раскисший снег, Пьер Кошон вошел в королевскую капеллу замка Буврёй. Было четверть восьмого. Нужно успеть подготовить документы, встретить многочисленных обвинителей, среди них – профессоров Парижского университета, руанских священников, которых не менее сотни, притереться за судейским столом. Правда, накануне он уже просидел за этим столом добрых два часа, глядя на пустые ряды для чиновников и ротозеев, но так и не сумел срастись с ним, почувствовать себя в своей тарелке. Только бы это неудобство укрылось от глаз всевидящего и всеслышащего лорда Бедфорда!

А потом капелла забурлила, заходила ходуном. Реки людей: аристократов, чиновников, офицеров и солдат, а пуще всего – горожан, – отыскав одно русло, хлынули сюда. Капелла превращалась в шумное море, готовое вот-вот выйти из берегов.

И только когда секретарь трибунала Маншон произнес:

– Именем короля Англии и наследника престола Франции Генриха Шестого, досточтимый судья, граф епископ Бове, Пьер Кошон де Соммьевр! – капелла стала затихать.

Пьер Кошон, важный, немного бледный, вошел под взглядами сотен людей и занял свое место. Но он мало интересовал собравшихся. Вернее, не интересовал вовсе.

Что такое – судья?

Всем хотелось одного – как можно скорее увидеть ее – ЖАННУ! Какова она? Красива или уродлива? Может быть, у нее пять рук? Некоторые шептались, что в зал суда ее занесут в клетке, дабы она благодаря своим колдовским способностям не вылетела в окошко. Другие говорили, что хватит и цепей. Дамы решали, какой будет на ней костюм – мужской или женский. И каков фасон. Офицеры хотели понять, какая же была заключена в этой девчонке сила, что она, не зная поражений, справлялась с ними – мужчинами, англичанами и бургундцами, точно с непослушными детьми. И только лорда Бедфорда и его ближайшее окружение – Уорвика, Стэффорда и Люксембурга, интересовало одно: кого они сейчас увидят перед собой? Прежнюю гордячку или противника, взывающего к милости победителя?

Тем временем Маншон представил трибунал, состоявший из сорока двух человек – докторов, бакалавров и лиценциатов богословия, гражданского и канонического права. Все они разместились группами на расставленных полукругом скамьях вокруг кресла судьи.

Объявили о том, что накануне обвиняемая просила допустить ее к мессе. Похвальное желание! Но Жанне предложили переодеться в женское платье, а она отказалась, и потому к службе ее не допустили.

Это было то же самое, что погладить пса против шерсти – капелла Буврёя немедленно осудила преступницу недоброжелательным ропотом.

Секретарь поймал взгляд Пьера Кошона, его легкий кивок, и громко выпалил:

– Прошу ввести в зал подсудимую, именуемую Девой Жанной!

Дворяне, дамы, военные, солдаты и простолюдины – все притихли. Наконец-то, свершилось!

Жанна Дева…

Нет, она не была в клетке. И даже руки ее не сковали цепью. Она вошла окруженная четырьмя охранниками в потрепанном мужском костюме, но сшитом из дорогой ткани и несомненно по ее фигуре. Она была черноволосой, ее волосы успели отрасти, бледной, по всему – изнуренной заточением в камере, но не сломленной, готовой драться за свою жизнь. И каждый, несмотря на сословное отличие, хотел заглянуть в ее глаза, о которых столько ходило легенд. Одни говорили, что в них – пламень геенны огненной, другие – горний свет. Но сейчас каждый, кому удалось заглянуть в ее глаза, ясно увидел, что в них есть сила, желание быть. И этой силы, этого желания хватило бы на многих…

Четыре стражника препроводили Жанну к тому месту, где следовало стоять подсудимому, и остановились в двух шагах от нее.

Кошон, напустив на себя вид предгрозовой тучи, обратился к процессуальному листу:

– Сегодня, двадцать первого февраля тысяча четыреста тридцать первого года от Рождества Христова, мы, с соизволения его величества короля Англии и наследника французского престола Генриха Шестого, стремясь исполнить с милостивой помощью Иисуса Христа, дело которого защищается, долг нашего служения защите и возвеличению католической веры, приступаем к процессу над Жанной, именуемой Девой Жанной, обвиненной людской молвой в еретических отступлениях от веры Христовой, колдовстве, черной магии, а также в злодейских преступлениях против короны государства Англии и Франции…

Чем дольше он читал, тем выше поднималась голова девушки и неприступнее было ее лицо. А пунктов было немало! Их подготавливал не Пьер Кошон – и без него было кому заняться подобным сочинением. Тома де Курсель и другие профессора Парижского университета потратили не один час, чтобы составить длинный список всех преступлений Жанны. Епископу Бове, вдохновленному «народной молвой», оставалось только принять этот долгий перечень. Которым, кстати, так восхитился лорд Бедфорд!

– Для ускорения настоящего дела и для очищения собственной совести, мы хотим, Жанна, чтобы ты поклялась на святом Евангелие, что будешь говорить правду относительно всего, о чем тебя здесь будут спрашивать. Ты готова сделать это?

Но Жанна смотрела в другую сторону. Она не слушала своего судью. Она смотрела на одного-единственного человека, в черном одеянии, сидевшего сейчас в амфитеатре, среди подобных себе – служителей церкви, купленной Англией. Он улыбался ей. Легко, беззаботно. Но его улыбка, прежде – друга, стала нынче улыбкой змеи. Отец Гримо! Человек, исповедовавший ее. Которому она день за днем открывала сердце. Сколько же черноты было в его душе? Да и была ли она у него – душа? А может быть, это сам дьявол затесался в ряды ее непримиримых судей, чтобы посмеяться над ней?

Сам дьявол! Иного и не предположить…

Теперь Жанна знала наверняка: она никому ничего не докажет. Все эти люди подобны отцу Гримо. И все они заодно. Они пришли сюда не добиться от нее правды, а обвинить ее во что бы то ни стало и предать суду. Любым способом. Ложью, предательством. Не от Бога они были, ее судьи, и не Церковь Христову они представляли…

В этот день, 21 февраля 1431 года, в Руане, Жанна до самого перерыва на обед не желала клясться на Евангелие, что будет отвечать на вопросы по требованию трибунала.

– А вдруг вы будете спрашивать меня о том, о чем я обещала Господу не говорить во всеуслышание? – упрямо отвечала она одним и тем же вопросом. – Кого я должна в первую очередь слушать – Господа или вас?

И забитая до отказа капелла Буврёя гудела как разбуженный улей; взрывалась, ахала сотнями женских голосов, ревела голосами английских и бургундских офицеров, хрипела на все лады. Священники потрясали пальцами и кричали, перебивая друг друга, пророча подсудимой скорую расправу.

Это и заставило ее сдаться.

Она заговорила, положив руку на Евангелие, но в душе пообещала, что останется собой. В каждом слове. Не предаст себя. Это будет бой – сотен людей против одного человека. И Жанна приняла его.

– Как твое имя и прозвище? – спросил Пьер Кошон.

– На родине меня звали Жаннета, но после того, как я пришла во Францию, стала зваться Жанной. Что до моего прозвища, то я его не знаю.

– Но некоторые люди тебя называют Девой или Девственницей Франции…

– Это не прозвище, монсеньор, – гордо произнесла девушка. – И даже не имя. Это то, кем я являюсь под этим небом.

Ее спрашивали наперебой – Пьер Кошон, Тома де Курсель, Жан Бопер, другие богословы, теологи и прелаты церкви. Иногда они перебивали друг друга, и Жанна просила задавать вопросы по очереди. Ответить всем и сразу – не в ее силах!

– Знаешь ли ты молитвы, Жанна? И если да, кто тебя научил им?

– От матери я знаю молитвы «Отче Наш», «Богородица, Дева, радуйся» и «Верую».

– Прочитай нам «Отче Наш», Жанна. Мы хотим убедиться, что ты и впрямь знаешь эту молитву.

Просторная капелла, пронизанная зимними светом, стремительно затихала.

– Эта молитва не для того, чтобы я читала ее здесь, перед всеми, – смело отвечала девушка. – Вы можете выслушать ее на исповеди, монсеньор. Тогда я охотно прочитаю ее вам!

И зал Буврёя вновь бесился от ее непримиримости. А Кошон думал, что рано вздохнул с облегчением. Жанна была полна сюрпризов. У девушки спрашивали, откуда она родом, кто ее родители. Кто крестил ее, жив ли тот священник. Кто были крестными. Чем она занималась в дома отца. Например, пасла ли она скот?

Но у Жанны подобные вопросы вызывали только улыбку:

– На домашнюю работу, считала я, найдется женских рук!

– Имела ли ты в юношеском возрасте откровение от «голосов» в том, что англичане должны прийти во Францию?

– Англичане уже были во Франции, когда голоса стали приходить ко мне.

– Скажи, Жанна, желала ли ты стать мужчиной, когда должна была прийти во Францию?

– У меня было только одно желание – помочь своему королю!

Вот когда начиналась свара.

– Карл Валуа – лже-король! – подскакивая, Тома де Курсель, ревностный фанатик, даже выбрасывал руку с указующим перстом вперед.

Остальные богословы, ангажированные короной Англии, протестовали почти что хором:

– Его отец и мать отказались от него по разным причинам и предпочли ему своего внука Генриха Шестого!

Они перебивали друг друга:

– Это подтверждено документом в городе Труа!

– По смерти короля Карла Шестого французская корона навечно перешла к Генриху Пятому и его наследникам!

Пьер Кошон стучал деревянным молотком по столу.

– Мне нету дела до ваших документов, господа, – гордо отвечала в наступающей тишине Жанна. – Они – только хитрые уловки политиков, решивших, как поделить между собой мою Францию!

Капелла вновь закипала.

– Господь решает, кому быть королем любимой Им страны! – не давая им вставить слова, с новым напором продолжала девушка. У нее был голос – еще поискать! Полководческий! – Не ваш король, а Карл Седьмой Валуа был коронован в Реймсе, и только он является королем Франции!

Капелла Буврёя гудела неистово, все перекрикивали друг друга. В эти минуты Кошон даже боялся смотреть на лорда Бедфорда – тот сидел весь зеленый от гнева, сжав кулаки. Только отчаянно сверкали в зимнем свете, падавшем из окон, перстни на его пальцах.

На следующее заседание лорд Бедфорд запретил пускать горожан. Стойкость и непримиримость Жанны возбуждала в людях опасные чувства. Не все видели перед собой еретичку и колдунью, многие начинали догадываться, что перед ними – героиня. Великая Дева, отвага которой безгранична. Многие понимали, почему за ней шли тысячи французских солдат, и даже наемники, польстившиеся на звонкую монету, складывали головы с ее именем на устах. Теперь слушать Жанну могли только аристократы, офицеры и священники. Англичане и те, кто ратовал за их господство во Франции. Одним словом, все, кто люто ненавидел Жанну и не мог поддаться ее героическому обаянию.

Непокорность Жанны перед судьями отлилась ей в тюремной камере, когда она попала в лапы двух выродков и офицера Джона Гриса. Они не давали ей спать, оскорбляли и травили ее. Но девушка решила пройти и эти испытания.

– Расскажи нам о дереве Фей, Жанна, которое растет в роще вблизи твоего дома. – Жан Бопер уже со второго заседания перенял эстафету у Пьера Кошона, который показался лорду Бедфорду и шести парижским профессорам-богословам слишком вялым обвинителем. – О том дереве, которое считают волшебным.

– Близко от Домреми есть роща рыцаря Пьера де Бурлемона. В этой роще и впрямь растет дерево, которое именуют «деревом Фей».

– И часто ты ходила с девочками к этим деревьям?

– Не помню, как часто, но иногда я ходила туда гулять с моими подругами из нашей деревни.

– Что вы там делали, Жанна?

– Мы плели у дерева гирлянды для иконы святой Марии. Мы называли эту икону «Святой Марии Домреми» и считали ее покровительницей нашей деревни.

– А теперь скажи, не говорил ли тебе кто, что у этих деревьев и впрямь собираются феи?

– Старые люди из Домреми говорили об этом.

– Отлично! А разве не ходила народная молва о том, что именно в этом лесу, в этой самой Дубовой роще, и должна была появиться дева, которая будет творить чудеса? И возможно, с мечом в руках?

– Я ничего не знаю об этом…

Жанна еще не понимала, к чему он клонит.

– Всем христианам известно, что феи – прислужницы сил тьмы, охотницы за простыми душами! Не их ли противопоставляет дьявол всему сонму святых? И не в их ли плену ты росла, Жанна? Водила хороводы, пела, плела венки? Может быть, это они нашептали тебе дьявольскую мысль – пойти против короля Англии и наследника престола Франции, Генриха Шестого? А? Велики дороги Господа, но и пути лукавого непросты! И не в коварном ли плену фей, с сердцем и разумом, которые тебе уже не принадлежали, ты явилась к дофину?! Скажи нам…

– Господь указал мне дорогу к моему королю! – с не меньшим вызовом откликалась Жанна. – Я увидела свет и услышала голос Царя Небесного, когда сидела в саду своего отца. И свет этот шел от церкви! Господь сказал мне, что придет время, я возьму меч и выгоню англичан из Франции!

Капелла неистовствовала – девчонка во всеуслышание приписывала себе диалог с Богом! О, кощунство! И опять нападала на англичан, ее судей…

«Может быть, отравить ее?» – глядя, как неистово сопротивляется Жанна, размышлял лорд Бедфорд. Но тогда все скажут: «Джон Бедфорд – палач». И она будет святой. Уморить ее голодом – результат тот же. Да и любимая жена Анна, благоволившая к Деве, не простит ему этого злодеяния! А он бы не хотел очернить себя в ее глазах. В любом случае Жанне нельзя умирать в тюрьме. Даже если объявить во всеуслышание, что Дева Жанна покончила жизнь самоубийством – никто ему не поверит. Оставалось только одно – уничтожить ее без кинжала, яда или удавки. Но пока все попытки были тщетны. Но почему? Что за несправедливость? Ведь ему служат лучшие судьи обоих королевств, ее, Жанны, злейшие враги! Почему им не удается сломить ее? Неужели они так слабы? Или… так сильна Дева?

Тома де Курсель, самый молодой из шести главных обвинителей, вытребовал у лорда Бедфорда лично провести одно заседание. Регент согласился – у этого богослова была хватка охотничьего пса. Так говорили. Может быть, ему удастся то, чего не удалось раскисшему Кошону и старику Боперу?

– Поговорим о твоей одежде, Жанна, – на очередном заседании ледяным тоном обратился к подсудимой Тома де Курсель. – Суд интересует, как ты осмелилась одеть мужское платье?

– А это – великий грех для взявшего в руки оружие?

– В Писании сказано, Жанна: «На женщине не должно быть мужской одежды, и мужчина не должен одеваться в женское платье; ибо мерзок перед Господом, Богом твоим, всякий делающий сие». Значит, Писание для тебя не закон?

– Писание для меня закон, монсеньор. Но Господь повелел мне сражаться за моего короля. Хорошо бы я смотрелась перед своими врагами в платье! Для английской стрелы не было бы лучшей мишени! А как бы я одела доспехи, чтобы защитить себя? Господь сделал меня воином, и Он разрешил мне одеть мужское платье! При дворе своего короля я одевала женское платье, тому есть свидетели. Но на поле боя – свои правила! Солдат должен выглядеть как солдат, а не как праздная барышня на гулянье!

– Если бы Господь, как утверждаешь ты, руководил тобою, Он позволил бы тебе сражаться в женском платье и не быть убитой!

– Ни один солдат не пошел бы за юбкой – и Господь знал это! Вот почему я оделась в доспех!

– Если бы Господь был на твоей стороне, то он сделал бы так, чтобы солдаты пошли за тобой, даже если бы ты, Жанна, была в юбке! Что ты скажешь на это?

– Если бы все так было просто, Господь поднял бы меч и отсек голову всем врагам доброй Франции. Но зачем тогда нужны были бы люди? Он вдохновляет нас на подвиги. И мы совершаем их. Господь не любит Сам творить чудеса. Он любит, когда люди, вдохновленные Им, творят их!

Пьер Кошон, которого оттеснили от допроса его коллеги – пылкий Тома де Курсель и хитрый Жан Бопер, посмеивался. Но про себя, конечно. Стоило взглянуть на лорда Бедфорда – оторопь брала.

24 февраля, после третьего заседания, Пьер Кошон вернулся в дом архиепископа Руанского, и тот показался ему особенно чужим. Который, возможно, скоро придется покинуть.

А регент королевства, лорд Бедфорд, возвращаясь после очередного заседания в свои апартаменты, становился все мрачнее. Садясь в кресло, кутаясь в шубу, он швырял и швырял окровавленной рукой мясо – любимым псам; он бросал машинально, кусок за куском; в собак уже не лезло, но они все глотали и глотали, медленно, но покорно, опасаясь отказом обидеть грозного хозяина.

Острые зубы лорда Бедфорда, которых боялись государства – большие и малые, ломались один за другим, попадая на крепкий орешек по имени «Дева Жанна».

На очередном заседании бывшие ректоры Парижского университета под предводительством Жана Бопера взялись допрашивать Жанну все скопом.

– Мы только и слышим о «голосах святых», Жанна, так настойчиво помогавших тебе от имени «господа». – Эта тема особенно волновала судей. – Ты слышала их так же явственно, как слышишь наши голоса?

– Да, господа.

– И ты видела своих «святых» так же отчетливо?

– Да, я видела их так же ясно, как вижу сейчас перед собой моих судей.

– Прекрасно! Тогда скажи нам, Жанна, в каком виде приходил к тебе архангел Михаил?

– Не понимаю вас…

– Что тут непонятного? Скажи нам, Жанна, твой «архангел» предстал перед тобой нагим?

Кошону было предельно ясно, куда клонят хитрые богословы. Не секрет, в каком виде приходят потусторонние силы к людям. Приходят во сне. За такой визит – сразу на костер. К мужчине дьявол приходит в образе женщины, он зовется суккубом, к женщине – в образе мужчины, и его имя – инкуб. И всякий раз дьявол приходит лишь для одного – для совокупления, чтобы посеять семя, и приходит он без одежд…

– Так он приходил нагим?

– Неужели вы думаете, что Господу не во что одеть своих святых?

Кто-то в капелле хохотнул.

– Имел ли архангел Михаил волосы на голове? – раздражаясь от неудач, вопрошали судьи.

– А с чего бы ему быть стриженым, господа?

– Скажи нам, Жанна, на каком языке говорили с тобой святые?

– На прекраснейшем, и я их хорошо понимала!

– Как же они могли говорить, не имея органов речи?

– Я оставляю это на усмотрение Господа. Их голос был красив, мягок и звучал по-французски.

– Разве святая Маргарита не говорит по-английски?

– Как же она может говорить по-английски, если она не англичанка?

Несколько смешков в парадном зале – и вот уже лорд Бедфорд, пунцовый от гнева, переглядывается с графом Уорвиком. Регент готов лично раскромсать на куски смехачей и скормить их своим псам.

– Ты так часто поминаешь всуе Господа Бога; скажи нам, Жанна, ненавидит ли Бог англичан?

– Почему бы вам не спросить об этом у самого Бога?

– Ты бесконечно дерзишь суду! – возмущались богословы под гневное завывание капеллы. – Ты знаешь, что самоубийство – смертный грех?

– Да, господа.

– Когда ты находилась в заточении в замке Боревуар, у графов Люксембургских, ты бросилась с башни. Разве это не попытка самоубийства?

– Я сделала это не от отчаяния, но наоборот – в надежде спасти тело свое и отправиться на помощь французам. До меня дошла весть, что все жители Компьена старше семи лет будут преданы огню и мечу, я же предпочла бы умереть, чем оставаться в живых после подобной расправы с добрыми людьми. И потом, чего мне было ждать в этом замке, когда я узнала, что меня продадут англичанам? Мне легче было умереть, чем попасть в руки моих врагов.

– Значит, ты все-таки думала о самоубийстве?

– Когда я лежала без движения, не могла ни есть и ни пить, ко мне пришла святая Екатерина. Она сказала мне, что я должна исповедаться и попросить прощения у Господа за то, что так поступила. За то, что бросилась из башни. А жители Компьена, сказала она, непременно получат помощь до наступления праздника святого Мартина. Так и случилось: я пошла на поправку, вскоре выздоровела и смогла покаяться, а бургундцы и англичане ушли из-под Компьена, да еще, говорят, с большими потерями от французов!

Лежа на кровати в камере, Жанна удивлялась, как до сих пор враги не разделались с ней. Как терпят ее. Она понимала, чему обязана – полководческой славе, пронесшейся по всей Европе, и происхождению. Если бы не эти спасительные веточки, брошенные ей, давно бы ее спалили на костре! И все-таки ненависти врагов было больше. Рано или поздно ее палачи, забыв обо всем, должны будут обрушить на нее всю свою ярость…

Она засыпала обессиленной, вымотанной судом, издевательствами стражников, зимним холодом, плохой пищей, страхом за свою жизнь.

6

– Что больше ты почитала, Жанна, свое знамя или меч?

На пятом заседании парижские богословы-обвинители решили идти в атаку. Пьер Кошон, главный судья процесса, не препятствовал коллегам, чьим неудачам в глубине души он радовался. Зазнайки хотели вырвать у него славу. Что ж – вперед!

– Знамя я предпочитала всему остальному. В сорок раз больше я любила знамя, чем мой меч.

– Но почему?

– На моем знамени был изображен Господь.

– Кто приказал тебе нарисовать на знамени упомянутое тобой изображение?

– Я уже достаточно говорила, сеньоры, что ничего не делала, кроме как по указанию Бога. И не лучшее ли доказательство силы моего знамени, что под ним я одержала все свои победы?

За эти слова ее ненавидели – все без исключения, кто собрался в капелле Буврёя.

– Скажи, Жанна, когда ты нападала на противников, сама ты носила свое знамя или у тебя был знаменосец?

Жанна закрыла глаза – стихия войны, крови и смерти охватила ее. Она помнила – помнила все. Каждую битву, почти каждую смерть…

– Свое знамя я носила всегда сама, чтобы никого не убивать.

– И за все баталии, которые ты вела, ты ни разу не убила ни одного противника?

– Я ни разу не убила ни одного человека.

– Столько кровопролитных битв, взятых крепостей, и не одного убитого своей рукой! Может ли быть такое?

Вся капелла замка Буврёй задыхалась от негодования. «Ложь!» – кричали английские аристократы. Им-то было известно, какова Жанна на поле боя, с оружием в руках! «Ведьма лжет!» – с пеной на губах вопили они.

Кошон громко бил молотком по столу.

– Наше дело выслушать ее! Выслушать, господа!

Зал утихал…

– Но зачем тогда Жанне нужен был меч и боевой топор? – не унимались богословы.

Они опять и опять говорили наперебой:

– Ее всегда видели в гуще битвы!

– Французы, англичане и бургундцы смогут подтвердить это!

– И все это время, когда над ней заносились мечи и копья, она смиренно держала в руках знамя?!

Свидетели готовы были присягнуть: она не избегала рукопашных схваток! Она проливала кровь, и не единожды!

– Ответь нам, Жанна, зачем тебе был нужен твой меч и боевой топор, если ты не выпускала из рук знамени и не думала собственноручно разить противника?

Жанна молчала – она смотрела в толпу и не видела сейчас ни одного лица.

– Ответь нам, Жанна, – сдержанно попросил Кошон. – Это законный вопрос.

– Мое оружие укрепляло меня, – негромко проговорила девушка.

– Тебя укрепляло оружие? – зацепились за нечаянно оброненную фразу парижские богословы. – Но ты говорила, что тебя укреплял Господь?

– Значит, не слишком она надеялась на Бога, если обзавелась смертоносным оружием!

– К тому же у нас есть свидетельства, что ты прекрасно владела им. Участвуя в турнирах со своими офицерами, ты готовилась к битвам. Готовилась драться – мечом и топором!

– Вот именно, отсекать руки и разрубать черепа!

– И ты хочешь убедить нас, что владея мужской профессией – сражаться на поле боя, ты в гуще битвы никогда не вынимала из ножен меч?!

Жанна молчала. Реки крови, которые проливала она на полях Франции, сейчас текли через ее сердце. Но быть откровенной с этими людьми она не могла. Они разопнут ее. Немедленно. Здесь же!

– Скажи нам, Жанна, какое войско передал тебе дофин Карл, когда поручил командование?

– Он дал мне несколько тысяч человек…

– И каковы были твои действия? Кто разрабатывал план похода на Орлеан?

– Господь Бог.

– Ты говоришь о своих «голосах»?

– Да, я говорю о Голосе, который указывал мне путь.

– И ты ни разу не усомнилась в своей победе под Орлеаном?

– Откровение, которое было у меня, не давало мне повода усомниться в этом. Когда мы вышли из Блуа, я уже знала, что снятие осады с Орлеана – вопрос времени. Я знала об этом еще в Домреми. В той деревне, откуда я родом. И об этом я сказала своему королю, как только пришла к нему в замок Шинон.

– Скажи нам, Жанна, говорила ли ты своим людям, чтобы во время штурма бастионов вокруг Орлеана они не боялись англичан? Что твоя сила оградит их – и ты сама будешь принимать на себя стрелы, дротики, камни из метательных орудий или из пушек?