Черный легион Сушинский Богдан

– Не весь. Но дойдет.

– Конечно, конечно, там собраны лучшие диверсанты, прошедшие подготовку в Харбинской секретной школе «Российского фашистского союза», лучшие диверсанты… – капитан улыбался настолько жизнерадостно, словно это он обязан был заверить Семенова, что в отряде собрано не выловленное по кабакам и притонам деморализованное офицерское отребье, а именно цвет белоказачьей разведки. – Господин полковник в этом не сомневается.

Исимура усиленно кивал, хотя переводчик так и не удосужился перевести ему ни вопросы, ни ответы.

«Кого они здесь дурачат, в соболях-алмазах?! – холодно оскалился по этому поводу атаман. – Будто я не вижу, что Исимуре нужен этот переводчик, точно так же, как переводчику – Исимура».

Однако высказать свои умозаключения вслух генерал не решился. Хотя бы потому, что теперь это уже в его интересах: делать вид, будто ничего особенного не происходит.

– Могу ли поинтересоваться, чем вызван ваш интерес к Курбатову? – в этот раз атаман обратился все же не к Исимуре, а непосредственно к переводчику. Но тот понял свою оплошность и принялся старательно переводить вопрос полковнику.

– Я хотел бы задать этот же вопрос начальнику германской разведки, – последовал ответ. – Как это ни странно, немцам уже известно о группе Курбатова, и наши союзники проявляют к ней очень странное внимание.

– Странное? Еще бы. Они ведь знают, что Курбатов идет к границам рейха.

– Думаю, они подыщут ему работу еще в границах России. Это в их интересах.

– То есть захотят превратить в агента абвера, в соболях-алмазах? Пусть своих лучше готовят. А то ведь энкавэдэшники вылавливают их абверовцев сотнями.

Исимура и переводчик едва заметно переглянулись. И хотя Исимура не произнес ни слова, переводчик поспешил объявить:

– Полковник Исимура вынужден на несколько минут оставить нас. Но это не помешает нам поговорить о ротмистре Курбатове, – жизнерадостно озарил атамана своей желтозубой улыбкой капитан. – А потом я все передам полковнику, потом передам…

«Желает поговорить со мной о Курбатове без свидетелей, – еще больше укрепился в своих подозрениях атаман Семенов. – Что ж, так и должно было случиться».

8

Живая людская изгородь кончилась. Тропинка заюлила по склону холма. Впереди – костер и спина безучастного ко всему, что здесь происходит, палача.

«Неужели действительно палача? Без гестапо? Без допроса? Без суда? Хотя бы какой-то видимости его? Они все еще не поняли, кто попал им в руки, – осенило Беркута. – Но тогда почему вдруг такая помпезная процессия? Нет, они все прекрасно поняли. Вон скольких селян успели согнать. Сторожили. Дали спокойно поспать, пока разожгут костер. Чтобы казнить при свидетелях. Смотрите на гибель партизанского командира. Беркута больше нет, с остальными будет то же самое».

– Чего опять остановился?! Пшел, тебе говорят!

«Пшел» – это уже из белогвардейского лексикона. Начальник полиции, что ли? Френч, как у Керенского. А ведь страха-то нет! Оказывается, безразличием можно убить даже страх перед костром, усталостью и порожденным ею безразличием. Где та старушенция, которая подбросит в огонь хворостину? Не забыть бы крикнуть перед смертью: «О, святая простота!»

Руки уже связаны? Когда успели? Ах да, после удара по голове… Черт, он даже не заметил, как это произошло. Что ж, видно, так оно все и должно было произойти. Без мучений бы, по-солдатски.

На холм его взгоняют стволами автоматов и ударами сапог. Он уже явственно различает припертое к высокому камню толстое неотесанное бревно с небрежно брошенной на него веревкой. Привяжут. Распнут, как Христа. Скорее антихриста, поскольку безбожник. Ну уж нет!

Развернувшись, он сумел уклониться от нацеленного на него штыка и изо всей силы ударил немца головой в живот. Явственно ощутил, как ребро солдатской пряжки вспахало ему лоб, однако это уже не в счет. Главное, что немец упал. А тем временем Беркут врезался в бок другого конвоира…

…Придя в себя, он едва смог оторвать голову от земли. Костер почти рядом. Жар обжигает ему лицо. По ту сторону костра – бревно. И десятки стволов. На которые ему самое время взмолиться. Пуля – не костер.

Только палач все еще сидит. Спокойно, безучастно. Как и подобает палачу.

Лейтенант попытался разглядеть его лицо, но не смог. Дым, слезы… Очертания расплываются. А ведь это лицо палача. Его надо бы разглядеть. Унести с собой образ. Пристрелил бы кто-нибудь. Или хотя бы потерять сознание раньше, чем окажусь в огне.

«…И принять смерть, как подобает офицеру…»

«…Как подобает офицеру». Откуда это? Училище? Фильм? Да это же напутствие отца! Перед отъездом в Брестский укрепрайон. «Как подобает…» Он прав. Нужно встать. Встать и принять ее… Как подобает офицеру…»

– Отставить!

Откуда этот архангельский голос? Небеса заступаются за него, что ли?

– Приказано отставить!

Кто кричит? Что это за странная машина? Ах да, все та же, теперь порядком искореженная, бельгийская полицейская машина, переоборудованная гестапо под «фюрер-пропаганд-машинен». Неужели сам Штубер прибыл? Явился. Успел. Скорее всего, спектакль: с костром, палачом и распятием. Спаситель, как всегда, появляется в последнюю минуту. На то он и спаситель. Правда, он потребует за это двойную плату.

Впрочем, какая разница? Лучше бы сейчас, сразу… И все же… подняться. Не ползать! Как подобает офицеру!

9

– Это вы, Скорцени? – повторил свой вопрос Гитлер, словно не верил, что черная телефонная трубка, которую он держит сейчас в руке, способна воспроизводить тевтонский рык первого диверсанта империи.

– Я, мой фюрер.

– Вы – истинный солдат рейха, Скорцени. У Германии нет более храброго и преданного солдата, – взволнованно проговорил фюрер. Обычно, говоря по телефону, он как бы выкрикивал каждое слово, преподнося его слушателю в форме жесткого неоспоримого приказа. Даже если это была личная просьба. Но теперь он тяжело, натужно дышал в трубку, стараясь говорить как можно тише, а значит, доверительнее. Хотя временами Скорцени едва мог слышать его. – Этой услуги я никогда не забуду. Я уже сказал Гиммлеру, что СС может гордиться таким штурмбаннфюрером.

– Простите, мой фюрер…

– Я не оговорился, партайгеноссе, – окреп голос Гитлера. – Именно штурмбаннфюрером.

– Благодарю, мой фюрер, – тоже чуть повысив голос, отчеканил Скорцени. Он испытывал искреннее уважение к человеку, вернувшему Германии ее былое величие, вознесшему ее на гребень воинской славы. Но никогда не ощущал страха перед ним. А потому, как и с Гиммлером, Геббельсом, Кальтенбруннером, всегда держался независимо. Он, человек, знающий себе цену и ясно видящий собственный путь, мог позволить себе такое. Да, собственный путь… – Я жду приказа.

– Конечно, конечно… – замялся фюрер. – Мы подумаем над тем, чтобы в истории рейха вашему подвигу было отведено достойное место. Освобождение дуче, вся эта операция в Италии потрясли и союзников, и, тем более, врагов. Они поняли, что в мире не существует ничего такого, что не было бы под силу бессмертному черному легиону СС, службе имперской безопасности. И пусть они там, за Ла-Маншем, за океаном и Днепром, всегда помнят об этом. Вы слышите меня, гаупт… то есть штурмбаннфюрер?

– Я внимательно слушаю, мой фюрер. Преданные мне люди готовы к выполнению любого приказа в любой точке планеты. Буду стремиться, чтобы черный легион пополнялся талантливейшими диверсантами.

– Талантливейшими!

Скорцени взглянул на стоящего рядом по стойке «смирно» Ланцирга. Тот понял, что и так слишком задержался. Его подводило любопытство. Очень уж хотелось присутствовать при разговоре с Самим.

Развернувшись, Ланцирг неслышно прикрыл за собой дверь.

– Как чувствует себя наш гость? – Скорцени не нужно было объяснять, кого фюрер называет «гостем».

– В полной безопасности. С волнением ждет встречи с вами. Не терпится определить будущее свое и Италии.

– Италия уже избрала путь. Избрала давно. Я переговорю с ним. Чуть позже. Ганс Бауер получил мой приказ. Завтра вы и наш гость будете в ставке. А пока позаботьтесь об исключительной безопасности гостя. Ис-клю-чи-тельной.

– В этом не может быть никаких сомнений.

10

Фюрер умолк, и Скорцени уже решил было, что разговор окончен. Нужно лишь дождаться, когда он повесит трубку. Однако пауза затянулась. Все, кому приходилось встречаться с Гитлером, знали о нервных, тягостных паузах, которыми он, скорее всего неумышленно, изводил собеседников. Особенно когда те чувствовали, что от воли фюрера зависят в эти минуты их судьбы.

Скорцени даже казалось, что в последнее время, в связи с неудачами на Восточном фронте, предательством союзников, всеми теми нервными и физическими перегрузками, которые приходилось переносить фюреру, паузы становились все длиннее и непреднамереннее. Это заметно было даже по его выступлениям по радио, по кадрам кинохроники.

– Вы говорили о приказе, Скорцени, – неожиданно ожила трубка. – Не сомневаюсь, что действительно в состоянии выполнить любой приказ. Не зря кое-кто в ставке уже называет вас первым диверсантом рейха. Это не совсем верно. – Скорцени напрягся. – Вас должны называть первым диверсантом мира. И так будет, Скорцени.

– Весьма польщен, мой фюрер. Хотя и недостоин, – вклинился в очередную небольшую паузу новоиспеченный штурмбаннфюрер.

– Он последует, этот приказ! – резко молвил Гитлер. – Возможно, это будет операция, которая даже затмит операцию по освобождению нашего союзника и моего личного друга Бенито Муссолини. Сейчас нам нужно побольше таких блестящих операций. В них – сам дух СС, дух Германии. Они должны вдохновлять нацию, Скорцени.

– Готов служить, мой фюрер, – тяжело прогромыхал Отто. Он никогда не знал, как вести себя в подобных ситуациях. Любые слова давались ему сейчас крайне тяжело.

– Но о заданиях потом, – своевременно прервал разговор Гитлер. И не только из опасения, что кто-то может подслушать их. Просто не был готов к нему. – Мы поговорим об этом в ставке, штурмбаннфюрер. И знайте, Скорцени, я никогда не забуду вашей услуги…

– Жду приказа, мой фюрер.

Положив трубку, Скорцени сунул руки в карманы брюк и несколько минут смотрел в окно, покачиваясь на носках до блеска начищенных сапог.

«Он последует, этот приказ» – Гитлер не мог сказать нечто подобное просто так. А значит, в ближайшее же время нужно быть готовым… К чему? Он даже не пытался предугадать. Это невозможно. Интересно, кому фюрер поручит огласить свой приказ: Кальтенбруннеру? Шелленбергу? Гиммлеру?..

Он предпочел бы иметь дело с начальником полиции безопасности и службы безопасности (СД) Кальтенбруннером. Достаточно высокий уровень полномочий и минимум мелочной опеки – именно то, что больше всего устраивало Скорцени. Конечно, он мечтал о дне, когда будет иметь свою собственную диверсионную службу, а значит, право не отчитываться о ее и своих действиях ни перед кем, кроме фюрера. Но такого положения в службе имперской безопасности и СС еще нужно достичь.

Корабельная сирена, пробивавшаяся в его апартаменты со стороны Дуная, долго и заунывно вспахивала душу, пытаясь вернуть ей привычное течение обыденной жизни. Но Скорцени, как мог, сопротивлялся этому. Звонок фюрера все еще взывал к его амбициям к фантазии.

Впрочем, задание может оказаться настолько конфиденциальным, что получать его снова придется в кабинете фюрера в «Волчьем логове». Как это было с заданием по освобождению Муссолини. Такой вариант еще более предпочтительный. По крайней мере он, Скорцени, вновь оказался бы предоставленным самому себе. Хотя бы на время одной операции.

– Я еще вернусь в этот мир! Я еще пройду его от океана до океана!

Скорцени оглянулся. В комнате никого. Забывшись, он произнес это вслух. Как девиз. Впрочем, это и есть девиз. Начертанный на его родовом гербе Высшими Силами.

– Господин гауптштурмфюрер!

– С этой минуты штурмбаннфюрер, – спокойно заметил Скорцени и, выждав, пока Хеттль переварит и усвоит эту новость, жестко привел его в чувство: – Слушаю вас, Хеттль, слушаю. Вы разволновались так, словно это не меня, а вас повысили в чине.

Стоявшие за спиной Хеттля Ланцирг и лейтенант-десантник Ханске с трудом сумели сдержать смех. Да и то лишь потому, что старались пощадить самолюбие бывшего морского офицера, которому на суше действительно не очень-то везло с чинами.

– Господин Муссолини просит вас зайти, – Хеттль лично отвечал за охрану дуче, поневоле превращаясь в его адъютанта и телохранителя.

– Он уже знает о звонке? – кивнул Скорцени в сторону аппарата.

– Знает.

– Тем лучше. Что тревожит дуче? Здесь, в безопасной для него Вене?

– Не может понять, почему его сразу же не перебросили в Берлин или в ставку Гитлера в Восточной Пруссии. По крайней мере лично я так расшифровал бы его волнение.

Скорцени молча прошел мимо Хеттля. В коридоре он оценивающе осмотрел поприжимавшихся к стенам, затаившихся за колоннами и в нишах десантников генерала Штудента. Выглянув в окно, отыскал взглядом нескольких своих курсантов, «коршунов Фриденталя» в гражданском.

– Появлялись ли какие-либо подозрительные личности? Настораживающие обстоятельства? – негромко спросил следующего за ним по пятам Хеттля.

– Не замечено.

– Представляю себе, какое осатанение происходит сейчас в разведках и контрразведках новых союзников итальянского короля и маршала Бадольо. Особенно нервничают, естественно, англичане. Проглотить такой диверсионно-собачий пудинг на виду у всего мира им будет непросто.

11

Оставшись наедине с Семеновым, капитан-переводчик почувствовал себя свободнее, предложил атаману американскую сигару и какое-то время все с той же иезуитско-вежливой улыбкой наблюдал, как тот вальяжно раскуривает ее. При этом он смотрел на генерала такими глазами, словно ожидал, что сигара вот-вот взорвется во рту русского.

– Словом, не нравится вам, что немецкая разведка заинтересовалась группой Курбатова, – по-простецки возобновил разговор Семенов. – Ясное дело, не нравится, в соболях-алмазах. Соперничество по всей линии невидимых фронтов. Объяснимо… объяснимо.

Произнося это, атаман рассматривал свою заметно дрожавшую между пальцев сигару и упустил тот момент, когда лицо переводчика стало суровым, а в глазах заиграли хищные огоньки азиатского коварства.

– Немцы тоже убеждены в этом, генераль, – это «генераль» у капитана получилось на французский манер. – Как только Курбатов окажется в Берлине, там же окажется и наш агент, который получил задание убить его.

Семенов мрачно уставился на японца.

Жестко сцепленные губы переводчика с презрительно опущенными уголками могли означать лишь абсолютное презрение его к мнению и эмоциям собеседника.

– Что значит «убить»? Что произошло? – нервно спросил главнокомандующий вооруженными силами Дальнего Востока. – Готовя эту группу, мы достаточно полно информировали штаб Квантунской армии. Переход границы рейха задуман нами не для того, чтобы остатки маньчжурских легионеров смогли наняться на службу к немцам, в соболях-алмазах. Обычный пропагандистский рейд.

– Наш агент в самом деле получил задание убить ротмистра Курбатова. Но он не успеет сделать этого, поскольку окажется схваченным гестапо. Буквально за час до того, как должны будут прозвучать выстрелы, – спокойно продолжал переводчик. – Что поделаешь, даже очень опытным нашим агентам тоже иногда не везет, даже опытным агентам… Особенно если этот агент – поляк.

– Опять эти ваши «невинные забавы разведки»?

– В соболях-алмазах, – добавил за генерала переводчик.

– Честно скажу, мне бы не хотелось, чтобы с этим моим офицером произошло что-либо подобное тому, что произойдет с вашим поляком.

– Несостоявшееся покушение на Курбатова будет объяснено тем, что он не желает работать на японскую разведку и стремится перейти на сторону немцев, будет объяснено… Жизни в Маньчжурии или Японии ротмистр предпочитает жизнь в Европе. Нам это не нравится, разве не так?

«Объяснил бы ты все это попроще, – мысленно возмутился Семенов. – Что ты мне рога бараньи на шею вешаешь?»

– Но по-настоящему Курбатов начнет работать на вас лишь тогда, когда станет немецким агентом? – молвил он вслух. – Верно я понял?

– Английским.

– Простите?

– Я сказал: «английским».

– Ну и размах! Агент четырех разведок? – скептически покачал головой Семенов.

– Но при этом ротмистр Курбатов станет одним из лучших диверсантов Скорцени. Для нас главное, чтобы он держался поближе к Скорцени. Нам нужно знать все, что делает первый диверсант рейха, нам нужно знать… – Теперь капитан уже не улыбался. Он гортанно выкрикивал каждое слово, будто произносил речь перед полком Квантунской армии. – Японская разведка должна располагать всеми сведениями о Скорцени, всеми сведениями.

– Вы же союзники.

– Конечно, союзники. Поэтому ротмистр Курбатов всегда должен быть рядом со Скорцени. О любой операции Скорцени мы должны знать задолго до того, как о ней узнает сам Скорцени, о любой операции…

– То есть нам предстоит как-то подвести его к штурмбаннфюреру.

– Подвести.

– Значит, моим людям следует надежно связаться с немцами. – Семенов с таким нетерпением заерзал в своем бамбуковом кресле, словно порывался сейчас же подхватиться, чтобы поспешить наладить эту самую связь, в соболях-алмазах.

– Это будет нелегко, генераль.

– Естественно. До сих пор мы не имели никакой особой связи с германской разведкой. Да и вы, японцы, не поощряли это.

– Не поощряли, да, – вдруг вспомнил японец об обязанности расточать свои истинно азиатские улыбки. – Однако ротмистра Курбатова это не касается. У нас нет связи, но о Курбатове Скорцени уже знает.

Семенов внимательно присмотрелся к переводчику.

– Откуда вам это известно? И каким образом он мог узнать о Курбатове?

– Мы ему сказали, – простодушно улыбнулся японец. – Вежливо сказали. Через наших агентов. И Скорцени уже намерен связаться с Курбатовым.

– Значит, штурмбаннфюрер готов будет принять ротмистра?

– Он был готов к этому в тот же день, когда Курбатов перешел границу России. Сейчас Скорцени связывается с ним.

– В соболях-алмазах! Хорошо работаете.

– Да, мы хорошо работаем, – оскалил по-крысиному длинные узкие зубы капитан.

– А вот мы потеряли Курбатова из виду. Трудно даже предположить, где он теперь находится. И жив ли.

– Жив. Вчера был жив. Скорцени уже вышел на его след. Ротмистр Курбатов будет выполнять его задание.

– Но как вам удалось получить эти сведения?

– Используем старую белогвардейскую агентуру. Кроме того, начиная от Волги, рядом с Курбатовым будут идти два наших агента из русских. О которых он не будет знать. В трудную минуту они попытаются помочь ему.

– Почему он не может знать об этом? – Семенов вдруг ощутил, что беседа с японцем основательно утомила его. Казаку-рубаке все эти шпионские хитросплетения всегда были чужды и непонятны, а уж тем более сейчас, когда он весь нацелен на то, чтобы спровоцировать японцев на выступление против красных. Ведь самое время.

– Об этом не должен знать никто. Даже в вашем штабе, генераль, – учтиво сложил руки у подбородка японец. – И когда Скорцени поймет, что Германия проиграла воину и как диверсант станет работать на американцев, Курбатов тоже обязан будет остаться с ним.

– Вон оно куда потянулись щупальца тихоокеанского краба, – понимающе улыбнулся теперь уже Семенов. – Интересно, зачем вы выкладываете все это мне?

– Чтобы впредь вы лично командовали Курбатовым. Тогда ни вы, ни ваши люди не станут мешать нам.

– Словом, хотите перекупить его у нас?

– Хотите, – повторил переводчик, не сориентировавшись в тонкостях русского.

– Но для меня Курбатов важен тем, что даст возможность связаться с генералами Красновым, Власовым, Шкуро.

– Шкуро? Кто такой Шкуро? – насторожился японец.

– Генерал-лейтенант. Будем считать, заместитель генерала Краснова.

Пока он это объяснял, японец мгновенно успел выхватить авторучку и записать фамилию генерала.

– Хорошо, императорская разведка не станет возражать. Он свяжется с генералами Красновым, Власовым и этим… Шкуро. Мы ему поможем сделать это. Но Курбатов должен оставаться диверсантом Скорцени, должен оставаться…

Появилась миловидная японка. Присев вместе с подносом, она так, полусидя, поставила на столик между мужчинами чашки с саке и блюдца, на которых лежало по два бутерброда с черной икрой. Японец перехватил алчный взгляд генерала, которым тот проводил юную официантку. Он знал пристрастие Семенова к юным японкам – именно японкам, – которым он отдавал предпочтение перед всеми остальными женщинами этого дальневосточного Вавилона. Хотя прибывало их сюда пока что до обидного мало.

Поговорив еще несколько минут, они осушили чашечки и, закусив саке бутербродами, появившимися здесь только потому, что за столиком сидел русский, – Семенов никогда не видел, чтобы японцы закусывали саке бутербродами, да еще с икрой, – они принялись за чай. Но принесла его уже другая японка, еще поменьше ростом и еще более юная. И от переводчика не ускользнуло, что, не сдержавшись, Семенов, по сугубо русской привычке, прошелся руками по ее маленьким пухлым бедрышкам.

Стоило ей удалиться, как появился полковник Исимура. Он как ни в чем не бывало уселся на свое место и, сохраняя абсолютную невозмутимость, повернул застывшую маску своего лица куда-то к окну.

Пока Семенов допивал чай, переводчик бегло пересказал ему разговор с генералом. Но лишь в самых общих выражениях. Ни словом не упомянув ни о Скорцени, ни о шпионах-спутниках, которым надлежит сопровождать Курбатова от Волги до границ рейха. Но, похоже, Исимуру не интересовало даже то, что капитан соизволил ему сообщить.

Прощаясь с ним, оба японца очень долго и вежливо раскланивались. При этом Исимура отвесил ровно на три поклона больше, чем переводчик. Что опять заставило Семенова задуматься над тем, кто есть кто. На три поклона больше, чем офицер ниже тебя по чину, – таких случайностей у самураев не случается.

12

Клюге встретил Герделера довольно воинственно.

– Что вас привело ко мне? Желание попасть на Восточный фронт? Можете считать, что вы уже там. Только обмундировываться следовало еще в Берлине, здесь, знаете ли, с этим сложновато.

Герделер когда-то был немного знаком с фельдмаршалом. Но знакомство их происходило еще тогда, когда Клюге не имел не только фельдмаршальского жезла, но и генеральских лампас. Судя по тому, как по-простецки Клюге воспринял его, он все еще помнил о существовании доктора Герделера. Другое дело, что воспоминания о берлинских встречах вежливости ему не придавали.

– В столице тоже не легче, – заметил Герделер, вручая фельдмаршалу рекомендательное письмо генерал-полковника Бека.

Клюге прочел его стоя, вынудив при этом стоять и чертовски уставшего Герделера. Фельдмаршалу вот-вот должно было исполниться шестьдесят. Но держался он довольно молодцевато. Армейская выправка еще только начинала предавать его, а массивная, основательно облысевшая голова по-прежнему возносилась над бренным миром, поддерживаемая величием чинов, аристократической родословной и созданием неуязвимого достоинства.

– Генерал Бек, – небрежно швырнул фельдмаршал письмо на стол перед собой и, вызвав адъютанта, приказал принести коньяку, бутерброды и кофе. Он предложил кресло Герделеру и сам тоже уселся с таким бессилием, словно смертельно уставший паломник на придорожный камень. – Пражский миротворец[8]. Позор без всякого приличия. Он все еще не у дел?

– Пока… не у дел, – многозначительно ответил Герделер, потянувшись подбородком к лежащему между ними письму.

– Ваше «пока» слишком затянулось.

– С этим я, пожалуй, соглашусь.

– Позор без всякого приличия.

Герделер надеялся, что это «позор без всякого приличия» не напрямую относится к «пражскому миротворцу».

– Держать такого генерала не у дел – действительно позор. Но пусть это остается на совести фюрера.

Клюге прокашлялся и вопросительно взглянул на Герделера. «Попросил бы не упоминать сие имя в подобном позоре без всякого приличия» – как бы требовал его взгляд.

– Мы можем говорить откровенно? – прямо спросил Герделер. – Настолько откровенно, чтобы я, генерал Бек, генерал Ольбрихт и другие могли быть уверены: все сказанное здесь останется между нами?

– Я кому-то должен поклясться? Кажется, именно ради этого разговора вы и приехали, – уклончиво ответил Клюге.

– Совершенно ясно, что на Восточном фронте Германия терпит поражение. Рейх не в состоянии больше вести войну против всей Европы.

– Можете не сомневаться, – саркастически ухмыльнулся фельдмаршал, – что это ваше сугубо конфиденциальное откровение останется между нами.

Все, что говорил дальше доктор Герделер, фельдмаршал всерьез не воспринимал. Будущий рейхсканцлер подробно изложил ему взгляды «группы военных и гражданских патриотов», которую он здесь представляет, на пути спасения рейха, льстиво объяснял фельдмаршалу, какую историческую миссию тот может взять на себя, присоединившись к их движению… Но командующий группой армий «Центр» оставался непреклонен в своем скептицизме. Что, однако, не помешало ему задать несколько «вопросов по существу», касающихся того, какая роль была бы отведена ему в рейхе, если бы то, о чем говорит Герделер, каким-то образом было осуществлено и Германия оказалась бы без фюрера.

– Будьте уверены, господин генерал-фельдмаршал, что ваши заслуги перед рейхом не были бы забыты, – единственное, в чем мог заверить его Герделер, зная, что пост президента отдан Беку, канцлера – ему, а на пост главнокомандующего сухопутными силами претендует фельдмаршал Витцлебен. Да и остальные генералы, участвовавшие в заговоре, тоже кое на что надеются.

– То есть вы не знаете, в чем конкретно может выразиться эта «признательность», – поднялся Клюге, считая, что беседа завершена. – Зато я отлично знаю, в чем она выразится, когда на вашу Бендлерштрассе нагрянут гестапо и парни Отто Скорцени. Поэтому мой вам совет, доктор: не задерживайтесь здесь, пока вами не заинтересовались местное гестапо и контрразведка.

– Надеюсь, вы не дойдете до того, чтобы?..

– Между нами состоялся обычный откровенный разговор, и не более, – прервал его Клюге.

«Господи, как он может столь беспардонно торговаться?! – почти в отчаянии подумал Герделер, покидая штаб командующего. – Так набивать себе цену? Ведь кому, как не фельдмаршалу Клюге, командующему группой «Центр», знать, насколько близка сейчас Германия от своего краха. Каким погибельным курсом ведет ее фюрер!»

Несмотря на настоятельный совет Клюге поскорее убираться из-под Смоленска, Герделер все же решился на следующий день опять потревожить его. Каково же было удивление доктора, когда Клюге охотно принял его, причем очень любезно. А еще раз выслушав доводы посланника Бека и Ольбрихта, неожиданно заявил, что он основательно подумал и что теперь на Бендлерштрассе могут полностью рассчитывать на него.

Это согласие Клюге было настолько неожиданным и звучало настолько неправдоподобно, что в первые минуты доктор решил было, что командующий попросту издевается над ним, продолжает разыгрывать вчерашний фарс.

– Я так и могу передать генералу Ольбрихту? – с дрожью в голосе спросил он фельдмаршала. Почти всю ночь Герделер провел в отчаянии, почти в состоянии прострации. Он не представлял себе, как, проделав такой огромный, трудный путь к ставке Клюге, вернется в Берлин, к своим соратникам, ни с чем. Каким жалким он будет выглядеть в их глазах. Ведь он сам вызвался ехать на эти переговоры, убеждая Ольбрихта в своей дружбе с фельдмаршалом.

– И заверить, что они могут не сомневаться в моей поддержке. Ночи мне вполне хватило для того, чтобы хорошенько взвесить все «за» и «против».

Только сейчас Герделер обратил внимание, что лицо фельдмаршала стало еще серее, на нем лежала печать неизгладимой усталости. Именно усталость явилась тем последним аргументом, который заставил его поверить Клюге.

«Я спасен, я спасен… – твердил он про себя, словно творил молитву. – Если фельдмаршал Клюге, если вся группа армий «Центр» на нашей стороне – мы добьемся своего, – нервно сжимал кулаки Герделер, оставляя ставку командующего. – Теперь главное – добраться до Берлина. Моя честь спасена, это успех».

13

Курбатов приказал группе залечь за поросшие мхом валуны и несколько минут всматривался в очертания небольшой леспромхозовской хижины.

– Эй, бродяга, прекрати пальбу! За сопротивление милиции – сам знаешь! Сдавайся! – визгливым фальцетом увещевал того, кто засел в этой обители, один из троих милиционеров. – Это я тебе говорю, участковый Колзин!

Милиционеры расположились ниже по склону, метрах в двадцати от маньчжурских легионеров. Курбатов предпочел бы обойти их, однако сделать это было довольно сложно. Справа и слева от гряды, за которой они залегли, начинались крутые осыпи. А возвращаться на перевал, чтобы потом искать более подходящий и безлюдный спуск – значит потерять уйму времени.

– Чего ты ждешь?! – дожимал оборонявшегося Колзин. – Выходи! Обещаю оформить повинную! Я свое слово держу! Это я тебе говорю, младший лейтенант Колзин!

Милиционеры залегли, охватывая избушку с трех сторон, и если бы бродяга попробовал уйти в сторону бурной речушки, те двое, что находились почти у берега, взяли бы его под перекрестный огонь.

– Что предпринимаем? – переметнулся к Курбатову подпоручик Тирбах.

– Подождем несколько минут. У того, что в домике, заканчиваются патроны, – едва слышно ответил Курбатов.

– Может, стоит помочь ему?

– Чтобы выпустить на волю еще одного заматеревшего волка-одиночку… – поддержал его мысль Курбатов.

– Ваша идея. От своих идей отрекаться грешно.

– Вопрос: как ему помочь?

Еще несколько секунд князь колебался. В открытую выйти на горную поляну – означало подставить себя под пули засевшего в домике бродяги. Не объяснишь же ему, кто ты. Но и терять время тоже не хотелось.

– Подпоручик, берете правого. Желательно с первого выстрела. Чолданов, страхуете Власевича.

– Есть.

– Иволгин, Радчук, снимаете ближнего, что прямо под нами.

– Крикливого, – уточнил Иволгин.

Курбатов поднялся и, пригибаясь, неслышно ступая по усыпанному хвоей кряжу, перешел к ветвистой сосне, ствол которой причудливо изгибался, зависая над валунами, за которыми нашел себе пристанище Колзин.

– Он вышиб окно! – предупредил милиционер, находившийся слева от домика. – Собрался прорываться!

Его крик отвлек внимание Колзина, и этого оказалось достаточно. Ухватившись за ветку сосны, Курбатов завис над ним и ударом ноги в висок поверг наземь. В ту же минуту Власевич сразил другого милиционера и бросился вниз, увлекая за собой остальных диверсантов. Третий милиционер попытался уйти по берегу реки, но был ранен в спину и, осев у склада с полуобвалившейся крышей, жалобно, по-бабьи запричитал:

– Убили! Вы же меня убили! Вы же меня…

– Теперь можешь выходить! – скомандовал Курбатов, когда раненого окончательно угомонили, а Колзина он еще раз оглушил рукоятью пистолета. – Милиционеры тебе уже не страшны!

Домик вновь был оцеплен. Радчук и Матвеев затаились по углам его, контролируя окна и двери.

– А вы кто?! – хрипловатым, дрожащим голосом спросил осажденный, все еще не веря в свое спасение.

– Кто бы мы ни были – тебе повезло! – ответил Матвеев. – Бросай автомат и выходи. Да не вздумай палить! Мы не милиционеры: ни прокурор, ни адвокат тебе не понадобятся.

– Так ведь нечем уже палить! Счастье, что легавые не догадались.

Бродяга вышвырнул через окно автомат, потом пистолет, которые тотчас же были подобраны Радчуком, и вышел с поднятыми руками. На нем был изорванный, прогоревший в нескольких местах ватник, под которым, однако, виднелась гимнастерка.

– Так это вы, ротмистр! – с удивлением воскликнул он, присмотревшись к приближающемуся Курбатову. – Опять вы?!

Заросший, оборванный, он стоял перед диверсантами, словно высаженный на безлюдный остров пират – у своей хижины. В глазах его радость спасения смешивалась с почти мистическим страхом.

– Иисус Христос не поспешил бы тебе на помощь с таким рвением и самопожертвованием, с каким спешили мы, – узнал в нем Курбатов того самого сержанта, которого они взяли в плен и после диверсии на железке превратили в «волка-одиночку». Вот только фамилии вспомнить не мог.

– Что правда, то правда. Я уж думал: все, отбродил свое по лесам-перелескам…

– Зря, – рассмеялся Курбатов, – взгляни, сколько у тебя ангелов-хранителей. Только воевать нужно решительнее. Спасовать перед тремя милиционерами – это не дело.

– Не обучен. Теперь все, с собой берите. Куда мне одному, даже в тайге?

Притащили милиционера Колзина и швырнули к ногам подполковника.

– Все еще жив, – с удивлением объяснил Тирбах. – Что прикажете делать?

Курбатов оценивающе окинул взглядом фигуры Колзина и полуодичавшего сержанта.

– Раздеть и голого – на сосну. Только подальше отсюда. А ты, Волк, – обратился он к сержанту, – быстро переоденься в милицейское, побрейся и вообще, прими надлежащий вид. Отныне ты, – заглянул в удостоверение, – младший лейтенант милиции Дмитрий Колзин. Что, фамилия не нравится? Другое удостоверение раздобудем.

– Но теперь-то я могу пойти с вами? – вновь с надеждой спросил Волк.

– Пока перевоплощайся. Подумаем.

14

Страницы: «« 123456 »»

Читать бесплатно другие книги:

Работа одного из крупнейших специалистов в области НЛП посвящена ключевым вопросам управления коммун...
Массаж благотворно действует на все наши органы и системы, помогает восстанавливать силы, снимает ус...
Хавьер Субири (Xavier Zubiri, 1898–1983) – выдающийся испанский философ, создатель ноологии – особог...
Книга рассказывает о методиках оздоровления крови и сосудов, включенных в знаменитую систему Кацудзо...
Книга представляет собой собрание цитат. Вниманию читателя предлагаются афоризмы, изречения, суждени...
В серии «Святые в истории» писательница Ольга Клюкина обращается к историческим свидетельствам, чтоб...