Супердвое: версия Шееля Шишков Михаил
«…в Германию я прибыл за несколько дней до подписания капитуляции. Прикрытием для меня и моих помощников служила особая группа розыскников из СМЕРШа 3-й ударной армии, занимавшаяся поиском Гитлера. Командовал группой полковник Клименко, с которым мы сразу нашли общий язык – ни он, ни я не лезли в чужие дела. Что касается интересующей наши подразделения информации, мы договорились в первую очередь извещать друг друга, а уж потом вышестоящее руководство. Я, например, напрямую подчинялся генералу И. А. Серову, отвечавшему при штабе Жукова за работу с гражданской администрацией, а Клименко – генерал-лейтенанту А. А. Вадису, начальнику отдела СМЕРШ 3-й гвардейской армии.
Такая организация поисков помогла спасти жизнь Закруткину и обнаружить следы Крайзе».
«…Спустя несколько дней после капитуляции, когда на улицах Берлина стихла пальба, наш патруль остановила женщина, выскочившая из какой-то подворотни. Она бросилась к начальнику, начала отчаянно тараторить по-своему, потом схватила майора за рукав и потащила во двор. Ребята бросились за ней. В подвале нашли тяжело контуженного немецкого офицера. Мундир на нем был разорван в клочья, вся правая сторона тела представляла собой сплошной кровоподтек. Женщина плакала и без конца пыталась втолковать красноармейцам, что этот немец «ошень важни товарич».
«Nicht Deutsch! Er war ein russischer Offizier!».
При этом она то и дело повторяла на ломанном русском заученную фразу, смысл которой сумел разгадать главврач госпиталя № 496 в пригороде Берлина, Бухе, куда начальник патруля, взбудораженный этой сумасшедшей, распорядился доставить раненого.
Доктор прикидывал и так, и этак, пока не выяснил, что речь идет о «раннем рассвете», который «весной – обычное дело». Военврач на всякий случай вызвал особиста, женщина повторила фразу, и тот забил тревогу.
Спустя месяц под мою ответственность. Толика переправили в Москву, хотя врачи уверяли меня, что пациента лучше не трогать.
Заодно прихватили и Магди».
«…6 мая, на следующий день после взятия Бранденбурга в одном из домов на окраине города обнаружились следы Оборотня.
Что там – следы!
Казалось, вот он сам, целехонький, здоровехонький, попал к нам в руки, но… Крайзе не был бы Крайзе, если бы не сумел выкинуть очередной фортель. Ему, как всегда, удалось поставить перед нами трудно разрешимую проблему.
Во время одной из облав на попрятавшихся доблестных вояк вермахта патруль извлек из подвала этого чертова обер-гренадера и, несмотря на то, что тот был в штатском, продемонстрировал гражданский аусвайс и заодно искалеченную руку, его доставили в комендатуру. Начальнику патруля показался подозрительным немец-инвалид, свободно говоривший по-русски.
В комендатуре собравшиеся в кабинете начальника офицеры проявили неумеренную бдительность и вместо того, чтобы протрезветь, решили заняться воспитательной работой.
Немец, говоришь, а почему по-русски так ловко шпаришь?
И аусвайс у тебя в порядке. Уж не власовец ли, часом?
А ну-ка, давай колись. Здесь с изменниками не цацкаются!..
Услышав вежливый отказ и пару невразумительных фраз, смысла которых никто из крепко разгулявшихся по случаю приближавшейся Победы офицеров так и не уловил, комендант приказал – кончай его, ребята. Протокол после оформим!
Слава богу, в комендатуре нашелся трезвый лейтенантик, который успел сообщить повыше, что «тут какой-то немец сообщил пароль».
По телефону пришел приказ срочно доставить задержанного в Берлин. По дороге Оборотень выпрыгнул из «виллиса», нырнул в развалины и был таков.
Он всегда отличался редким везением.
Я лично наведался в Бранденбург. Начальник комендатуры, майор из 2-й танковой армии, еще не был ни задержан, ни арестован и вел себя так, будто победителей не судят. Пришлось внушить ему, что ни дисциплину, ни ответственность никто не отменял, так что последние дни войны он довоевал в штрафбате.
Не знаю, довоевал ли?..»
«…Что – капитан! У кое-кого повыше – вплоть до генералов и маршалов – победа настолько вскружила голову, что незаконное показалось законным, а невозможное возможным. Что удивительно, даже на этом поприще Петробыч сумел обскакать всех своих подчиненных».
«…навалились дела, связанные с обеспечением Нюрнбергского процесса, и все это время мои люди активно искали Крайзе. К сожалению, поиски закончились ничем. Оборотень как в воду канул».
«…сразу после возвращения в Москву (когда точно, не помню, придется уточнить. – Н. Трущев)[46] Федотов сделал мне выговор.
– С чем мы остались, Николай Михайлович? С разбитым корытом?.. И как быть с женщиной?
– Магдалену Майендорф поместили на конспиративной квартире. Ее контакты ограничены.
– Что с Закруткиным?
– Пошел на поправку. Речь потихоньку восстанавливается, правда, врачи считают, что на полное выздоровление потребуется не менее полугода.
– Какие полгода, Трущев! Ты «Правду» читаешь?!
Я даже обиделся:
– Читаю, Петр Васильевич. Должен сообщить, что мы в Берлине и здесь, в Москве, тоже не сидели сложа руки. В Швейцарии обнаружен Артист. Он наведался в Ломбард Одье и снял небольшую сумму. Это свидетельствует о том, что этот прохиндей решил отсидеться в Женеве.
– Подожди ты со Штромбахом!!!
Федотов снял очки и принялся судорожно протирать стекла.
– Я смотрю, за оперативной текучкой ты, Николай Михайлович, начинаешь терять нюх. Слыхал, что Черчилль заявил в Фултоне?
– Так точно, товарищ генерал.
– И что это значит?
– Полагаю, Черчилль кинул нам отравленную наживку. Решил проверить, насколько крепкие у нас нервы.
Федотов поморщился.
– Нет, Николай Михайлович, ни о какой наживке здесь и речи не идет. Смысл в том, что союзники предъявили нам ультиматум. Ты с ответами товарища Сталина в «Правде» ознакомился?
– Так точно.
– А с рецензией на книгу Ингерсола? (соавтору – уточнить даты. – Н. Трущев)[47]
– Так точно. Не только изучил, но и сделал выводы.
– Какие?
– Мы приняли вызов.
Федотов ответил не сразу, долго перебирал что-то в уме, потом как бы опомнился и заявил:
– Что значит «приняли вызов»?! Легкомысленно отвечаешь, Николай Михайлович. Мыслишь по старинке, мол, танки, пулеметы… Эта война не будет похожа на предыдущую. Она будет пострашнее. Боевые действия будут вестись тайно, из-под полы, по всем направлениям – от создания новых средств массового убийства до воспитания детишек. Англосаксы умеют это делать. Вспомни хотя бы провокацию с Гессом. Новое задание как раз и касается этого матерого нациста.
Вкратце оно сводится к тому, чтобы вырвать его из рук англичан и доставить в Москву».
«…я остолбенел. Такого рода завиральная идея могла прийти в голову только одному человеку на свете.
Он обожал такие шутки.
Федотов тихим голосом проинформировал:
– На последнем заседании Политбюро обсуждались последние новости из Нюрнберга. Взявший слово Молотов выразил возмущение по поводу беспрецедентной халатности, допущенной нашими представителями. 31 августа во время утреннего заседания Гесс заявил – мол, желаю под присягой сообщить, что случилось с ним во время пребывания в Англии. Он даже начал – «Весной 1941 года…», однако председатель трибунала, англичанин, лорд Лоуренс тут же прервал его.[48] И никто из наших официальных лиц, включая Руденко, не одернул англичанина, не потребовал дать Гессу возможность высказаться. Более того, не только иностранные, но и наши средства массовой информации пропустили это вопиющее нарушение регламента мимо ушей. В газетных отчетах о нем не было ни слова. Министр потребовал напомнить нашим представителям, чтобы они проявили принципиальность и настояли на допросе Гесса.
Петробыч возразил:
– Вячеслав, зачем раньше времени дразнить Трумэна и Черчилля? Что нового мы можем услыхать от Гесса? В этом вопросе одной принципиальности мало, в этом вопросе нужен расчет, нужна хитрость. Гесс, конечно, должен дать показания, только не под председательством Лоуренса и не в Нюрнберге, а например, под твоим, Вячеслав, и в Москве.
Он дал время присутствовавшим переварить сказанное, потом добавил:
– Нашим органам надо подумать, как это можно устроить. Надо доставить Гесса в Москву, пусть откровенно расскажет, о чем они шептались с Черчиллем в Лондоне в сорок первом году. Вот какую цель мы должны ставить перед собой. Что думают по этому вопросу товарищи Берия и Меркулов?
Меркулов уж на что боязливый, но и он посмел возразить Верховному – в кратчайшие сроки выполнить это задание представляется маловероятным. Он сослался на трудности, связанные с нерешенными организационными вопросами, кадровым голодом.
Верховный ответил:
– Безусловно, товарищ Меркулов, кадры решают все. С этим товарищи из Политбюро не спорят. Что касается времени на подготовку, у вас будет время. Начинать эту операцию до окончания процесса в Нюрнберге нельзя, иначе мы сорвем важное общественное мероприятие, имеющее мировое значение. Процесс, по прикидкам Руденко, продлится не менее года, за этот срок можно справиться с любыми проблемами. В чем дело, товарищ Меркулов?! С Троцким справились, с оппозицией справились, с Гитлером справились, а с каким-то Гессом справиться не можете? Мы тут с товарищами посоветовались и пришли к выводу – для решения кадрового вопроса неплохо бы привлечь к этой операции наших «близнецов». Как вы относитесь к этому предложению?
Меркулов доложил, что, к сожалению, группа пока не дееспособна. У Закруткина-младшего тяжелейшая контузия и проблемы с речью. Вопрос о его реабилитации может занять не менее полугода. Шеель пропал без вести.
Сталин так прокомментировал это сообщение:
– Судьба этих двух товарищей – вопрос государственный. Нужно приложить все силы, чтобы ввести их в строй. Считайте это партийным заданием, товарищ Меркулов. Разберитесь в этом деле. Партии важно знать, можем ли мы на них рассчитывать?..
После паузы Федотов закончил:
– Вам все ясно, товарищ полковник? Ступайте и обдумайте, как мы могли бы задействовать Первого и Второго в этой операции?»
* * *
«…в кабинете я долго приходил в себя. Неужели Петробыча, как какого-то нерадивого особиста, тоже зашкалило?
Чудеса!..
Что значит – вырвать Гесса из рук англичан? Как это понимать? Устроить засаду на пути тюремной машины? Или собрать лучших боевиков из спецотрядов НКГБ и попытаться штурмом захватить дворец правосудия в Нюрнберге? А может, тюрьму Шпандау?..
Антимоний на них не хватало! Хотелось крепко выразиться по поводу головокружения от успехов, которое, как тлетворная зараза, охватило руководство страны».
«…пафос погасила фраза, когда-то вскользь брошенная Петробычем – нам еще придется столкнуться с союзниками в оценке этой авантюры».
«…Можно как угодно относиться к Сталину, но он умел заглядывать в будущее. Этого у него не отнимешь. Это может подтвердить его отношение к факту обнаружения трупа Гитлера. Он так до конца и не поверил, будто бы судьба главного военного преступника была решена в какой-то вонючей яме возле рейхсканцелярии. На возражения Молотова Петробыч ответил бесхитростно: «Вячеслав, зачем спешить? Пусть наши союзники на Западе спешат, суетятся, выискивают доводы за и против. В случае, если они обнаружат, что Гитлер или похожий на него двойник жив, или, что еще хуже, начнут разыгрывать эту карту, мы предъявим факты. Кто в таком случае будет в выигрыше?»[49]
«…Работая над планом операции «Ответный ход», я исходил из того, что задание похитить Гесса возникло не на пустом месте. Петробыч никогда не позволял себе непродуманные решения Эту завиральную идейку он, по-видимому, тоже досконально продумал, тем более что на размышления у него было почти два года. Следовательно, в запасе у Сталина есть что-то такое, что поможет выполнить задание. Эта вера в вождя была неистребима, тем более что в его задумке таился глубокий смысл. Добейся мы результата – и наша страна получила бы возможность вырвать из рук У. Черчилля инициативу в начавшейся самой страшной и тихой войне, о которой с нескрываемой тревогой говорил Федотов».
«…Мне не надо было объяснять, как старшие товарищи поступили бы с Гессом. Сценарий напрашивался самый безыскусный – заявление в прессе, в котором наци номер три публично озвучил бы устную договоренность, которой он добился в Англии в 1941 году. Тем самым двуличная позиция англичан в этом вопросе стала бы не только мировой сенсацией, но и фактом истории. Затем широкая пресс-конференция, на которой Гесс раскрыл бы подробности тайного сговора…
Это была бы бомба почище атомной. После такого заявления на кого бы мировая общественность повесила ярлык «поджигателей войны»? Еще важнее другое – успех операции «Ответный ход» значительно сузил бы возможности новоявленных «защитников демократии» нанести превентивный ядерный удар по СССР, а они уже к концу 1946 года подготовили такие планы.
Это были веские аргументы, приятель.
Очень веские!..
Если бы не одно «но», дружище.
Это задание нельзя было выполнить. Похитить Гесса невозможно. Для меня это было ясно, как день, особенно в той части, которая касалась «близнецов».
«Надеюсь, соавтор, мне не нужно объяснять, почему после указания Петробыча выздоровление Закруткина приобрело характер государственного, с отчетливым зловещим оттенком для исполнителей, задания. Сводки о здоровье Первого ежедневно ложились на стол Меркулова, а затем и Абакумову, сменившему Всеволода Николаевича на посту министра МГБ. К Первому прикрепили лучших врачей, те, в свою очередь, перекладывая ответственность друг на друга, собирали консилиум за консилиумом. Оживились и поиски Шееля, а также всех прочих персонажей.
Что касается Магдалены-Алисы фон Майендорф, у нас на Лубянке не нашли ничего лучше, как пойти по старому проверенному пути – фрау Магди арестовали и поместили во внутреннюю тюрьму».
«…Каюсь, соавтор, я тоже приложил руку к этому непростому решению».
Глава 2
«…на первом же допросе Магдалена-Алиса фон Майендорф сразу поинтересовалась, в чем ее обвиняют, затем потребовала адвоката.
Я попросил разрешения закурить, потом долго молчал, пускал дымок, но все эти ухищрения успеха не имели. Магди вела себя как чистокровная арийка – в истерику не впадала, слезу не пускала, – сидела и помалкивала.
Ожидала ответа.
Помню, я тогда испытал сожаление – как же мы проглядели ее, почему раньше не завербовали? – и тут же на ходу изменил сценарий допроса.
– Простите, – спросил я по-немецки, – можно, я буду называть вас Магди? Я хотел бы поговорить с вами о делах, важных для нас обоих.
– О Согласии, например? – ехидно поинтересовалась женщина. – Не считайте меня дурочкой! Я знаю цену всем вашим уловкам.
– Насчет согласия это вас Алекс просветил?
– Если вы тот сотрудник, который принудил Алекса шпионить для красных, я отвечу – да.
– Магди, я тот самый сотрудник. Меня зовут Трущев Николай Михайлович. Понятно, о вас я знаю больше, чем вы обо мне, но это не должно помешать нам найти согласие.
– Сомневаюсь.
– И правильно делаете. Давайте, начну я, а вы при желании продолжите.
Она повторила вопрос:
– Как насчет адвоката? Или при рассмотрении вопросов, связанных с государственными тайнами, вы привыкли обходиться без юристов? Если я тут же не уверую в марксизм-ленинизм, меня поставят к стенке? Как Крайзе?..
– Можно и так сказать, но проблема не в адвокате и не в марксизме-ленинизме. Хочу сразу внести ясность, вы не арестованы. Вы изолированы, и никто не имел в виду стеснять вашу свободу. Кроме того, от имени руководства я выражаю вам благодарность за помощь, которую вы оказали моей стране в борьбе с нашим самым злейшим врагом. Вас представили к правительственной награде.
– Давайте без наград. Я уже не та простушка, которую можно обвести вокруг пальца с помощью наград, детских воспоминаний или верности долгу. Если я не арестована, значит, я свободна?
– Так точно.
– И могу покинуть стены этого мрачного заведения, о котором я слыхала столько ужасов?
– Ну и как? Страхи оправдались? У вас есть претензии к питанию, к режиму?
– Я могу идти?
– Конечно.
Она встала, направилась к двери.
Я спросил:
– Вас проводить?
Она задумалась.
– Магди, вы умная женщина. Куда вы пойдете без документов, без знания языка?
– Что же мне делать?
– Помочь нам.
– Я не буду шпионкой.
– Mein Gott! О чем вы говорите! – я всплеснул руками. – В самый трудный период мы запретили Еско даже думать о вашей вербовке. Неужели сейчас, после Великой Победы, руководство пойдет на это, да еще против вашего желания? Зачем?.. Повторяю, вы изолированы, не более того. Мне поручили поговорить с вами, обсудить ваши дальнейшие планы, после чего вас отправят в Германию. Если бы вы являлись супругой Шееля, мы могли бы выдать вам часть его зарплаты в оккупационных марках.
– Что вы хотите от меня?
– Магдалена, буду откровенен. От Первого нереально ждать помощи…
– Я могу его увидеть?
– Безусловно. Когда вас устроит?
– Завтра.
– Договорились. Так вот, насчет откровенности. Ответьте мне на один вопрос. Только один вопрос – вам лично нужна еще одна война?
Магди даже в лице изменилась.
– Я ненавижу войну, – она разрыдалась, но быстро справилась с собой. – Итак?..
– Алекс пропал. Крайзе тоже. (О Ротте и других нацистах я упоминать не стал). Мы не можем их найти. Мы были бы благодарны за всякую информацию, которая помогла бы отыскать их. Напишите все, что вам известно о событиях с ноября сорок четвертого и до конца войны, связанных с этой группой, после чего мы отправим вас в Германию.
Она подозрительно глянула в мою сторону.
– И это все?
Я кивнул.
Она поджала губки и поинтересовалась:
– Даже о том, что Ротте и Хирт хотели отрезать мне голову? Толстяк заявил, что мой череп представляет исключительную ценность для науки. Я не думаю, чтобы он шутил. В те дни, после гибели отца, ему было не до шуток. Франц заявил, мой череп мог бы стать украшением коллекции этого противного докторишки как экземпляр, подтверждающий превосходство арийской расы над унтерменшами. Как, впрочем, и скелет. Я спросила, зачем отрезать череп у живого человека, на что толстяк ответил – зачем у живого? А впрочем, если даже у живого, это не больно. Представляете?! Я спросила, что я должна сделать, чтобы вы оставили мой череп в покое? Ротте ответил – сиди тихо и не высовывайся.
Я сумел скрыть замешательство.
– И об этом тоже напишите.
Магди некоторое время задумчиво разглядывала решетку на окне.
– А если не напишу? Вы тоже займетесь моим черепом? Он вас заинтересовал? – она кокетливо повернула голову.
У нее были хорошие нервы. Она держалась достойно, ведь за все эти дни, проведенные в Москве, она не могла унять страх, который внушала ей страна большевиков.
– Если не напишете, мы ничем не сможем помочь вам. Наши пути разойдутся, и вряд ли когда-нибудь мне придется полюбоваться красивой и умной женщиной, сумевшей спасти Бора, умеющей держать слово и не теряющей присутствия духа даже в стране большевиков.
Она искоса глянула на меня.
– Вы умеете читать чужие мысли?
Я развел руками.
– Обязан по должности. Может, вы желаете закурить?
– Нет, господин Трущев, я не курю. Алекс не любит, когда пахнет дымом. Я ничего писать не буду. И не надейтесь!.. Однако в ваших словах, господин Трущев, есть что-то такое, от чего нельзя просто так отвернуться, поэтому я расскажу все, что знаю. Крайзе уверял меня, что шпионы теперь научились записывать звуки человеческого голоса на особую ленту. Ему можно верить, ведь он поддерживал радиосвязь с самим Люцифером, но меня вот что волнует – надеюсь, вы не станете предъявлять суду эту запись как вещественное доказательство моего согласия работать на вас. Алекс и этот ваш Первый имели в виду совсем другое согласие. Они утверждали, что никто не смеет принуждать человека поступиться своим ради чужого. Как вы считаете, Nikolaus Michailovitsch?
Женщина, даже самая арийская, всегда остается женщиной. Не станем предъявлять!..
Мы и предъявлять не будем…»
Из воспоминаний Н. М. Трущева:
«…в машине я нутром почувствовал, что посещение перемазанного йодом, закутанного в бинты, радостно замычавшего при виде Магди Закруткина произвело на мою спутницу благоприятное впечатление. Отдельная палата, вежливая заботливая медсестра, разговор с главврачом придавали моим словам вескую доказательную силу, особенно в той части, в которой я обещал, что после того как она выложит все, что знает, ее незамедлительно отправят в Германию.
Главврач подтвердил, угроза миновала и пациент пошел на поправку.
– Организм молодой. Сдюжит! – заверил он. – Месяца через три-четыре встанет на ноги.
У меня не было оснований не доверять ему. Мы оба знали, какую цену нам придется заплатить за срыв государственного задания.
И это правильно, соавтор! В те времена нам приходилось применять наиболее острые формы воспитательной работы».
«…Разговор мы продолжили в следственном изоляторе. Говорила женщина, я изредка задавал наводящие вопросы.
Начала она с того, что потребовала не считать ее дурочкой.
– Я ничего писать не буду! – заявила Магдалена. – Если вы настаиваете, расскажу все, что знаю, однако учтите – эти шпионы не очень-то делились со мной своими планами.
Я поправил ее:
– Мы называем наших сотрудников разведчиками, – затем, чтобы не спугнуть, осторожно поинтересовался: – А что, были планы?
Женщина прикусила губку.
– Не планы, а просто… – она легкомысленно махнула рукой. – Надежды… Мечты о том, каким будет мир и как нам вписаться в него.
– Какие мечты?
Она ответила не сразу, но искренне:
– Сложить оружие.
Этого я опасался больше всего».
«…В конце декабря сорок четвертого, отец по распоряжению Гиммлера отправился в Тюрингию, чтобы отметить день зимнего солнцестояния, который у папиных товарищей по партии назывался праздником Юль. Это была тайная мистерия для посвященных – точнее, для посвященных в тайны СС. Ритуалом нельзя было пренебречь даже на грани поражения.
По просьбе отца, возглавившего подношение даров, рейхсфюрер разрешил Алексу принять участие в этой торжественной церемонии. При этом Гиммлер заявил: «Арийская кровь даже в самых трудных обстоятельствах проявит себя. Судьба Шееля может служить отличным примером для всякого рода отщепенцев и маловеров, которых испугали временные успехи врагов».
«…Несчастье случилось на обратном пути, когда после скатывания огненного колеса и возложения даров к заветному камню, солнцепоклонники в погонах отправились в обратный путь. Было ранее утро и, несмотря на полумрак, большевикам удалось отыскать кортеж. Они прилетели на каких-то страшных самолетах, сбросили бомбы, потом открыли пушечную пальбу… – женщина прижала руку к груди и, как бы извиняясь, добавила: – Так рассказывал Алекс, я ничего не придумываю. Он назвал эти самолеты Иль-2. От них, кстати, пострадал и Крайзе. Разве так бывает, Nikolaus Michailovitsch?
Я удивился:
– Что вас смущает, Магди? Штурмовики вылетели на свободную охоту.
Она недоверчиво взглянула на меня.
– Вы утверждаете, что большевики научились ставить на самолеты пушки?
Мне стоило больших трудов сдержать улыбку.
– Пушки стоят на всех самолетах. И на советских, и на немецких, и на американских…
– Странно! Впрочем, это к делу не относится. Главное, что Алекс успел выскочить, а папу вместе с шофером ударило бомбой…
Алексу и немногим выжившим удалось добраться до ближайшего городка. Кажется, это был Эйзенах. Старший по званию связался с приемной рейхсфюрера, доложил о гибели Майендорфа и вызвал подмогу. Алекс, воспользовавшись моментом, дозвонился до Первого, скрывавшегося на явочной квартире в Моабите, и передал условную фразу, означавшую приказ немедленно отправиться на нашу квартиру и завладеть содержимым отцовского сейфа, где хранилось много такого, что, по словам Алекса, очень интересовало Москву. Это не я, это Алекс так сказал. Он утверждал, будто будущее – наше будущее! – наступит намного быстрее и будет куда более доброжелательным к нам, если мы проявим инициативу. Я всегда верила Алексу, Nikolaus Michailovitsch.
Но не Первому!
Этот коварный агент Коминтерна посмел заявить при мне, что гибель отца – редкая удача. Не надо, мол, ждать удобного момента, чтобы безнаказанно заглянуть в его сейф. Он радовался, как малый ребенок, а ведь это я помогла им изготовить запасные ключи. Почему большевики такие жестокосердные? Почему он так радовался?
– Если бы вы, Магди, знали, что творили сослуживцы вашего отца у нас в России…
– Я знаю, – настойчиво повторила Магди. – Я осуждаю эти преступления, но где же деликатность? Большевики – такие странные люди.
– А немцы?
Она задумалась, потом упрямо выговорила:
– Если бы вы знали, что творилось в Берлине во время налетов союзников!..»
«…Ночь на 3 февраля 1945 года я запомнила на всю жизнь. Это был кошмар. Сигнал воздушной тревоги застал меня возле Тиргартена, и я со всех ног бросилась в «Люфтшутцтюрме G» (Luftschutzturme)».[50] Места всем не хватало. Люди стояли в проходах, сидели на лестницах, спали вповалку. В госпитале на пятом этаже умирали раненые. У кого-то из жителей не выдерживали нервы и они, приняв яд, сводили счеты с жизнью. Полтысячи мертвых стояли рядом с живыми, и все равно никто не отважился выйти наружу, чтобы предать их тела земле. Воздух за бетонными стенами башни был буквально нашпигован разящим свинцом и брызжущим пылающим фосфором».
«…Наутро Берлин затянуло густым дымом, но я все-таки отважилась отправиться в университет. Занятия нельзя пропускать даже в самой непростой обстановке».
«…К тому времени я поселилась у Алекса. Мой дом на Бенигсенштрассе разбомбили Мы собирались зарегистрировать наши отношения. Первый настойчиво советовал поторопиться. Он заявил – война войной, а о детях тоже не следует забывать.
Он всегда был шутник, ваш Первый.
Просто клоун.
Это помогало».
«…Через неделю из университета меня забрал Ротте. Толстяк заявил, что его прислал Алекс.
К тому дню, по словам Первого, Ротте был на грани ареста. После гибели отца в ходе служебного расследования выяснилось, что папин сейф был вскрыт и документы, интересовавшие Гиммлера, пропали. Толстяк сразу попал под подозрение, ведь только он был в курсе того, что хранилось в сейфе.
Я тогда ничего не знала об этом и поверила негодяю. Ротте привез меня в какой-то полуразвалившийся дом, где затолкал в подвал и предупредил, чтобы я тихо сидела в подвале и «не выпендривалась». Это, мол, для моей же безопасности. Если же я попытаюсь привлечь к себе внимание, он передаст меня этому гадкому Хирту и тот сделает из меня научный экспонат. По словам Ротте, этот урод уже давно заглядывался на мой череп.
Если можно так выразиться, восхищался. Его доводы доктор «Мертвая голова» приводил в пример своим студентам…
В подвале я провела несколько дней. Сидела тихо. Поверьте, я очень испугалась, ведь толстяк вполне был способен выполнить свою угрозу, что, как выяснилось в дальнейшем, он и пытался сделать. Хирт должен был надежно спрятать меня. Мне хорошо известно, как он умел это делать…»
«…Однажды вечером за мной пришла машина. Два эсэсовца вывели меня на улицу и помогли взобраться в кузов грузовика. Они же доставили меня на станцию и закинули в товарный вагон, в котором уже находилось несколько десятков человек в полосатых робах.
Увидев женщину во вполне цивильном наряде – в платье, туфлях, сжимавшую в руке нарядное боа, – заключенные отползли к боковой стенке вагона и там сбились в кучу.
Так мы и ехали – они возле дальней стенки, я – у двери. Там воздух был чище.
Не помню, плакала я или нет, но меня душила обида. С какой стати меня, как грязную унтерфрау, поместили в этот свинарник? Неужели Ротте, решив отомстить Алексу, не нашел ничего лучше, чем взять в заложники дочь своего шефа?»
«…до сих пор загадка, как эти отъявленные большевики сумели вычислить место, где эта жирная свинья пытался спрятать меня. Они не очень-то распространялись при мне о своих планах.
Однажды ночью на стоянке дверь вагона со скрипом отодвинулась и я увидела Алекса. Он потребовал немедленно покинуть вагон. Я была так напугана, что не двинулась с места, а еврейская девочка и два русских малыша, которых я укрывала своим пальто, начали отползать в глубь вагона. Крайзе взобрался внутрь и попытался силой вытащить меня наружу, но дети с такой силой вцепились в меня, что у него едва хватило сил сдвинуть нас с места. Он с трудом подтащил меня к краю вагона, где Алекс и Первый сумели разъединить нас.
Это был кошмар, Nikolaus Michailovitsch. Его нельзя передать словами. Дети цеплялись за меня, скулили и всхлипывали.
Я рыдала.
Алекс на руках отнес меня в машину, а Первый пытался уговорить оставшихся в вагоне заключенных выбираться на волю. Первый то и дело повторял – «мы друзья, мы не сделаем вам ничего плохого». Его никто не слушал. Узники отползли в дальний угол и там сбились в кучу. Они почему-то уверились – я сама слышала их разговоры, – будто охранникам запретили пачкать вагон, поэтому, получив приказ о проведении акции, они должны были сначала вытолкать заключенных наружу, а уж потом расстрелять или отправить в крематорий.
Густаву и этому противному Первому пришлось силой растаскивать их. Когда вытащили последнего, Крайзе приказал узникам построиться – те подчинились моментально. Затем, указав направление на отдельно стоящий сарай, Густав отдал команду и заключенные дружно зашагали в указанную сторону, причем шагали бодро, в ногу. Крайзе подхватил детей и поспешил вслед за колонной. Он оставался с ними до того самого момента, пока в окрестностях не появились русские танки.
В машине Алекс заставил меня хлебнуть коньяк. Это было в первый раз в жизни, надеюсь, в последний. Я была беспомощна, только слышала, как они переговаривались. Первый сообщил, что какая-то «телефонистка» погибла при бомбежке, так что теперь они остались без связи. Можно было бы использовать Густава, он имеет доступ к радиооборудованию, на что Алекс возразил – слишком рискованно. Первый согласился, затем заметил – «oboroten» не подвел. Этот коварный большевик даже с каким-то одобрением добавил: «Он толковый парень, этот Густав».
Больше Крайзе я не видала. Что такое «oboroten», господин полковник?
– Оборотень? Это что-то вроде вервольфа. А может, вампира… Я точно не знаю.
Магди не на шутку перепугалась.
– Он пил кровь из несчастных жертв?!
– Вряд ли, – успокоил я Магди. – У тех, кто прошел концлагерь, крови-то почти не осталось. К тому же Первый имел в виду умение Крайзе перевоплощаться. У него это здорово получается – то в гитлерюгенда, то в партизана, то в менонита… Впрочем, об этом в следующий раз».
* * *
«…пишу на рассвете.
Читать бесплатно другие книги:
