Замужем за облаком. Полное собрание рассказов Кэрролл Джонатан

– Заканчивайте свой перекус, Скотт. Я адаптировалась к этому очень хорошо.

* * *

Когда мы вернулись к ее дому, снова пошел снег. Я бы охотнее предпочел остаться снаружи и смотреть на снегопад, чем зайти и говорить с Аннеттой.

– Что мне следует сказать?

– Решайте на месте. В зависимости от ее поведения.

Бини открыла дверь и жестом пригласила войти. Внутри стоял приятный запах. Аромат дровяного дыма и мыла. Энергично стряхнув с головы снег, Бини позвала:

– Аннетта!

Никакого ответа.

– Аннетта, выходи!

Снова не получив ответа, она почесала нос и зашла взглянуть. Аннетты не было.

– Нет нигде! Вот чертовка. Куда же она ушла?

– Может быть, она не хочет меня видеть. – Я надеялся, что мое облегчение не было слишком заметным.

– Ясное дело, не хочет. Ну это не ваша проблема. Я разыщу ее и сведу вас вместе. Хотите горячего пунша или еще чего-нибудь? Еще один бутерброд?

– Нет, спасибо. Мне нужно пойти и посидеть в одиночестве. Мне много о чем есть подумать.

– Еще бы! – Она открыла дверь и проводила меня до машины. – Эй, что это там внутри? Не Аннетта?

– Не знаю.

Кто-то сидел на сиденье справа от водительского. Сначала, судя по размерам, я тоже подумал, что это девушка, но, подойдя ближе, воскликнул:

– Ниско! Боже всемогущий, это он! Это Ниско!

– Что? – Бини подошла и наклонилась к ветровому стеклу. – Что за Ниско? Это чучело какого-то зверя. Смотрите, какое большое! Наверное, стоило вам целое состояние. Вы купили его кому-то из своих внуков? Эй, в чем дело?

– Это Ниско. Не могу поверить! Я не думал об этом… – Я не закончил фразу. Пару раз открыл и закрыл рот, но на большее у меня не хватило заряда.

– Эй, что случилось? Что это такое?

Обернувшись к Бини, я посмотрел на нее с совершенно обалделым видом:

– Это же Ниско.

– Вы все время повторяете это. А мне кажется, это чучело.

– Так оно и есть. Когда я был маленьким, у меня был только один дурной сон – об этом волке. Видите крестики на месте глаз? Однажды я увидел мультик с волком. Это был плохой парень. В шляпе набекрень, с большой пастью и клыками. Он гонялся за тремя поросятами. В ту ночь и потом еще несколько месяцев мне снилось, как он гонится за мной. С ножом и вилкой наготове, роняя слюни, он собирался меня зарезать. Я был вне себя от страха! Часто я с криком просыпался. Родители прибегали, думая, что меня убивают…

– Почему вы называете его Ниско?

– Не знаю. Он всегда был Ниско. Не Серый Волк, а просто Ниско. Единственное, чего я пугался в детстве… Это Аннетта положила его туда, верно? Больше никто на свете не знал про него.

– Да, наверно, она. Потому ее и нет нигде рядом. Оставила свою визитную карточку, но не понимаю, что она пыталась вам сказать. Что вы собираетесь делать с этим чучелом?

Мне вспомнился тот окаменевший от ужаса мальчик, просыпавшийся среди ночи с колотящимся сердцем, еле переводя дыхание, – спасшийся, но едва-едва. Звук того, как волк бежит сзади, быстро-быстро, проводя ножом по вилке – вжик-вжик-вжик – всего в нескольких дюймах, крича: «Я тебя СЪЕМ!» Хохоча тем ужасным мультяшным смехом. Никакой дьявол из преисподней не может напугать нас больше, чем демоны детства, мультяшные волки или что-то еще в этом роде. В детстве наши уязвимые места намного больше. На нас нет брони.

– Ха! Вы хотите оставить его?

– Нет! Можно выбросить его здесь?

– В этом нет нужды.

Она положила руку на ветровое стекло напротив пассажирского сиденья, и Ниско поблек и стал постепенно исчезать. Потом, в последний момент, когда он уже превратился в колеблющееся темное пятно, раздалось громкое ХЛОП! – и ветровое стекло изнутри забрызгало кровью.

* * *

Я не слышал о них три дня. Я пытался, насколько возможно, продолжать обычную жизнь, но это был абсурд. Бог, и Смерть, и Благоразумие приходили ко мне и усаживались за стол. Они хотели поговорить, у них были планы на меня. Мне что, следовало делать вид, будто это не они, и выслушивать их речи как очередное деловое предложение?

Как я разберусь с Аннеттой? Какие еще испытания придется мне пройти, если я сумею все-таки разрешить конфликт с ней? Что происходит, если удается пройти испытания? Спускаются ангелы и уносят на небесную башню? А есть ли там ангелы? Нужно было спросить у Бини: ангелы существуют?

Можете представить себе кого-нибудь в своей жизни, кто мог бы убедительно ответить на этот вопрос?

Мне по-прежнему было неспокойно и тревожно. Но занятия я вел хорошо, на своих семинарах я прямо-таки пел вопросы и ответы, студенты внимали затаив дыхание. Одна девушка, остановив меня в коридоре, спросила, отчего я сегодня в таком приподнятом настроении. Я расхохотался, как гиена. В приподнятом настроении? Деточка, если бы ты знала!

Однажды вечером позвонила Нора и сказала, что порвала со своим мультипликатором и теперь гуляет с пилотом лайнера. Непостоянство и неразборчивость моей дочери много лет были моей занозой, и мы не раз ругались из-за этого и вообще из-за ее стиля жизни. Но на этот раз мы серьезно и подробно обсудили причину ее решения сменить дружка. В конце разговора возникло умиротворенное молчание, а потом Нора сказала:

– Спасибо, папа.

– За что?

– Что отнесся ко мне серьезно.

– Дорогая, я отношусь к тебе серьезно с самого твоего детства.

– Нет, ты часто обращался со мной как со студенткой, от которой ожидал чего-то великого, но которая в конце концов тебя разочаровала.

– Нора!

– Это правда, папа, но выслушай меня. Постарайся услышать, что я говорю. Сегодняшний разговор был не таким, как другие, он был действительно особым. Впервые на моей памяти я почувствовала, что ты меня слушаешь и тебе действительно это интересно. Не нужно меня хвалить, папа. Я больше не прошу этого. Я хочу лишь, чтобы ты меня любил и выслушал, как я живу.

Когда она повесила трубку, я пошел к Роберте, которая слушала с другого аппарата.

– Она сказала правду? Я действительно был все эти годы таким паршивым отцом?

– Не паршивым, Скотти, но строгим и часто каким-то отстраненным. Ты много лет очень давил на девочку. Мы уже говорили об этом. Джеральд родился, когда Норе было двенадцать, помни. Наверняка она имела в виду это.

У нас трое детей – Нора, Фрея и Джеральд. Нора иллюстрирует медицинские учебники и живет в Лос-Анджелесе. Фрея вышла замуж, у нее двое детей, она живет в Чикаго. Джеральд умственно отсталый и помещен в больницу. Много лет мы пытались держать его дома с нами, но если вы знаете, что это такое – уход за умственно отсталым, то понимаете, что рядом с таким существом практически невозможно вести хоть какое-то подобие нормальной жизни. Это черные дыры нужды в помощи и любви. Что бы вы им ни давали, этого мало или это не то. И не надейтесь получить что-либо взамен, так как у них ничего нет. Конечно, вы мечтаете о проявлении хоть каких-то признаков узнавания или просто нормального поведения. Хотя бы раз. Хотя бы проблеск того, что в один волшебный день сбудется ваша величайшая надежда: в ответ на поцелуй вам улыбнутся, а не заорут, будто их режут. Или чтобы взяли ложку и зачерпнули ею суп, а не колотили себя по лицу или норовили выковырять себе глаза. Сами того не сознавая, они высасывают из вас все, что вы имеете. А если вы теряете терпение и обижаетесь, вина давит вам на плечи и сбивает с ног. Это страшный урок и страшное бремя. Я бы не пожелал такого злейшему врагу.

Когда Джеральду было семь, Фрея однажды вышла из кухни на телефонный звонок, а ее братец сунул руку на зажженную конфорку. В больнице даже Роберта, больше всех боровшаяся за то, чтобы оставить его дома, согласилась, что мы не можем обеспечить ему должный уход. Когда Джеральд поправился, мы нашли самый лучший интернат, и с тех пор он живет там. Он одновременно и наш дамоклов меч, и постоянное напоминание о том, как чудесна может быть жизнь, если вам повезет.

– Мы все по-своему приспособились к нему, Скотт. Я ужасно старалась увидеть его нормальным и дарила ему слишком много любви, которую могли бы получить девочки. Ты делал что мог, но это было страшное разочарование, и оно пожирало тебя. Когда стало невмоготу, ты удалился от нас всех, ушел в свою работу. Это разумно. Это совершенно в нашем духе, мы оба такие. Я хотела, чтобы все были счастливы; ты хотел, чтобы все были исключительными. И оба мы не имели шанса на успех, и мы оба ошибались. Но знаешь, мы были, наверное, не так уж плохи, потому что девочки все-таки нас любят. Это ясно, как бы они ни вели себя.

Да, мы и раньше говорили об этом, но услышать это снова сразу после замечания Норы – это был нокаут, удар в самое сердце. Неужели я в самом деле был так плох и пренебрежителен? Хуже того: неужели все время я знал это, но годами скрывал от себя? Я знал, что жизнь становится все более изощренной игрой в прятки с самим собой, но неужели мы можем не знать о чем-то столь фундаментально важном?

И потом, если это правда, почему именно мне выпало заменить Бини Рашфорт как одну из тридцати шести? Человеку, относившемуся к своей семье с таким высокомерием и неуважением? В своей неподражаемой манере она рассказала мне, что туда «берут „всякого рода личностей“», но неужели среди них найдется место и такому потрясающему эгоисту?

Столько всего сразу. Моя жизнь подпрыгнула, отскочила и поплыла в пространстве, что твой астронавт, разгуливающий в космосе. Она вдруг стала почти невесомой, потому что ее собственное тяготение исчезло. Я неоднократно пытался дозвониться до Бини, но никто не отвечал. Наконец я понял, что она хочет, чтобы я все обдумал, и ответит на мои вопросы, только когда снова придет убирать у нас в доме. Как смешно и в то же время точно подходит ей эта профессия! Окончательный уборщик. Тот, кто наводит окончательный порядок.

Что и говорить, пока я дожидался ее прихода, настроение мое скакало по всей гамме вверх и вниз. На тот день я отменил семинар и выпроводил Роберту из дома, подкупив возможностью пообедать в кафе, а потом сходить в кино с лучшей подругой. Через десять минут после ее ухода пустота и тишина в доме так стали действовать мне на нервы, что я достал пылесос и прошелся им по полу в кухне, прежде чем раздался звонок.

Открыв дверь, я увидел Аннетту Тогуолдер.

– Бини не смогла прийти и прислала меня. Мне велено прибрать у вас в доме. – Она проскользнула мимо меня в прихожую, бросив через плечо напоследок: – Уф, никогда не думала, что окажусь в этом доме. Пылесос приготовлен для меня, да? Хорошо.

Закрыв дверь, я посмотрел на нее.

– Почему она не пришла?

– Потому что велела прийти мне. Я хорошая Putzfrau.[2] Разве не помните главу из моей книги, где девушка подрабатывает уборкой? Не беспокойтесь, профессор, ваш дом после моей уборки будет выглядеть прекрасно.

С этими словами она сняла пальто, бросила его на стул и, включив пылесос, принялась за работу. Я стоял, чувствуя себя дураком. Она больше не взглянула на меня.

Что происходило? Мне ничего не оставалось, как удалиться в свой кабинет и снова попытаться дозвониться Бини. Телефон звонил и звонил. Она сделала это с каким-то умыслом, но с каким? Наверняка зная, что у меня к ней миллион вопросов. Почему же она не пришла ответить на них? Как она могла усадить мне на колени эту девушку и уйти? И куда, черт возьми, она запропастилась?

К счастью, в моем кабинете был маленький телевизор. Я включил его, чтобы заполнить умственную пустоту. Что там делает Аннетта? Мысль о том, что умершая женщина убирает дом, была чудовищна и чудовищно забавна. Я не удержался от улыбки. В голову пришла странная мысль: это уже второй мертвец в доме. Здесь провел годы наш несчастный сын, во всех смыслах мертвый.

Человек по телевизору говорил что-то про сыр горгонзола. Некогда я жил в одной вселенной с сыром горгонзола. Теперь я жил в другой, где мертвые студентки пылесосят мой дом и Бог не отвечает на звонки.

Я сел за письменный стол и притворился, что работаю, передвигая карандаши и бумаги, неизвестно зачем заглядывая в записную книжку, дважды перечитывая банковские счета, хотя цифры потеряли для меня свое значение.

На цыпочках подкравшись к двери, я приложил к ней ухо. Ничего, кроме шума пылесоса. Неужели она пришла только для того, чтобы навести порядок? И лицо ее, и тон были так надменны и неприступны. Она знала, что у нее на руках все козыри, и я ничего не мог предпринять, пока она не сделает первый ход. И все из-за этого плохо написанного, незрелого, тяжеловесного и беспомощного… Раздался стук в дверь. Я заставил себя не убежать и открыть ее. Сосчитал до пяти, медленно выпрямился, медленно повернул ручку.

– Да?

– Извините за беспокойство, но не знаю, нужно ли вам это?

Это была такая же реликтовая находка, какие каждый раз во время уборки делала Бини. Не проинструктировала ли она также и Аннетту? Девушка протянула потрепанную зеленую тетрадку на проволочной спирали со словом «КОНИ», выведенным жирными черными буквами на обложке. Это было прозвище местной школы. Я предположил, что тетрадь принадлежала одной из наших дочерей.

– Я возьму ее. Спасибо.

– Пожалуйста.

Она вручила блокнот мне и повернулась, чтобы уйти.

– Аннетта! Зачем вы сегодня пришли?

Ее лицо выражало полную невинность.

– Чтобы сделать у вас уборку. Бини попросила заменить ее. Я вам говорила.

– Уборка – это не важно. Не хотите ли поговорить о вашем…

– Нет. Она просто велела мне приносить вам вещи и спрашивать, нужны ли они еще вам.

Девушка ушла.

Я не знал, что делать. Пойти за ней, схватить за руку, усадить и сказать: «Послушай, покойница, нам с тобой нужно с этим разобраться. Нам нужно поговорить о твоем никудышном романе». Нет, так не пойдет.

Я вернулся к своему письменному столу со школьной тетрадкой и за неимением лучшего занятия открыл ее.

– Эй, Дерьмовочка!

Вскинув голову, я оглядываюсь, ища, кто это сказал, но чья-то рука зажимает мне рот. Испуганный, я смотрю, чья это рука. Какого-то парня, и я лишь понимаю, что мы с ним очень близко, лицом к лицу. Я чувствую его. Чувствую его внутри.

– Тихо, ш-ш-ш. Он уйдет!

Я смотрю на парня. Кто это? На подбородке у него три прыщика. О чем он говорит? Что я здесь делаю? Мы в туалетной кабинке. Я сижу на нем. А он сидит на стульчаке. Его штаны спущены до колен.

– Эй, мужик, давай поторопись с ней, а?

Мой любовник ухмыльнулся на слова своего приятеля у кабинки. Он трудился и трудился внутри меня в этой неуклюжей позе, стараясь кончить, чтобы пойти на урок, который мы оба прогуливаем.

Я увидел мою дочь Фрею. Тихую, бестолковую Фрею, вешавшую на стенах своей спальни картинки котят и читавшую семисотстраничные тома с названиями вроде «Пламя и ярость любви». Она получала в школе средние отметки и уступала сестре в разговорах и спорах. Она любила заботиться о Джеральде. Пекла ему пироги и терпеливо кормила с вилки.

Она занималась сексом в школьном туалете с мальчишкой, который спешил кончить, чтобы прокрасться обратно на урок со своим приятелем, караулившим за дверью кабинки.

Я был ею. Я ощущаю этого юнца, чувствую горячий запах его отвратительного одеколона. В меня врезалась молния его брюк.

– Вот, вот, вот! – Входя, он откидывает голову назад и ударяется о стенку. – Черт! О, хорошо! Черт, больно! Спасибо, Фриби, это было неплохо.

Потирая голову, другой рукой он тихонько отталкивает меня. Я нависаю над ним на полусогнутых дрожащих ногах. Мне хочется, чтобы он сказал что-нибудь еще. Разве я не ушла сюда с ним с моего любимого урока? Что-нибудь еще, чтобы я могла держать это в себе, когда он уйдет. Но он был слишком занят, приводя себя в порядок.

– Пошли, козлина! До звонка пять минут!

– Да! – Он быстро застегивает молнию и протискивается мимо меня к двери. – Пока, Фриби. Спасибо, Фриби!

Его приятель снаружи просунул голову в дверь и, осмотрев меня, говорит громким протяжным фальцетом:

– ФРИ-И-И-И-БИ!

Оба фыркнули и удалились. Я знаю, что мне тоже нужно вернуться на урок, но, если осталось всего пять минут, какой смысл? Туалетной бумагой я вытираю ноги, смотрюсь в зеркало и поскорее привожу себя в порядок, пока не прозвучал звонок и все не увидели, как я выхожу из мужского туалета.

* * *

– Я однажды делала это в школе. Но у парня ничего не получилось. Мы оба слишком боялись.

Поскольку мои глаза были закрыты, я лишь слышал Аннеттин голос и чувствовал, как она взяла у меня из рук тетрадь.

– Эй, не беспокойтесь, будьте счастливы! Все прошло. Можете открыть глаза – вы дома.

Она присела на корточки передо мной, совсем рядом. Она не улыбалась, но было ясно, что она довольна.

– Это и правда была Фрея? Она этим занималась?

– Часто. Прикоснитесь к тетради снова и увидите многое, чем она занималась. У нее было два прозвища в школе. Фриби, как здесь, то есть «подстилка».[3] И Туннель, Сильвер-Туннель.[4] У меня есть для вас еще несколько находок.

– Не хочу! Убирайтесь!

– О нет, вам придется их взять, перфессер.[5] Таковы правила. Вы сказали мне правду, а теперь я говорю вам. Зачем же, по-вашему, она вернула меня? Я ваша Медуза! Я говорю вам только правду и всю правду о вашей жизни. Помните, как Бини начала находить здесь эти штуки? А я нашла еще.

– Бини не злая!

– Это не зло, это факты. Я показываю вам правду. Что другие думают о вас, что в действительности происходит, когда вы не видите… Вы любите говорить это другим. А вот кое-что для вас. Помните, как Нора сказала: «Не нужно меня хвалить, папа».

– Ты не знаешь Нору!

– Не знаю, но я знаю правду. Вот сокровище номер два, папа. Помните? Он любил их.

Она протянула мне что-то, но я был в таком замешательстве, что не сразу понял, что это.

– Это бублик! Помните, как Джеральд любил их? Как расхаживал по дому с бубликом во рту? То есть в старые добрые дни. До того, как вы упекли его в дурдом.

Я не взял бублик, но она бросила его мне на колени. Я не хотел. Он казался тяжелым. Кусок хлеба.

Как только он коснулся меня, я увидел мир глазами Джеральда. Глазами Джеральда – ребенка – взрослого – безумного – животного. Цвета ревели и шептали. Они имели голоса. Громкие – и кричали все громче. Стулья больше не были стульями, потому что я не понимал, что это такое. Запахи – малейший, ничтожный запах, хороший или плохой, взрывался во сто раз сильнее, чем мне было знакомо. Химикаты, цветы, букашки в земле, немытая посуда в раковине. Все. Я чуял все их запахи.

Мой рот. У меня во рту что-то есть, и мне оно нравится. Я замычал с этим во рту. Мне приятно сжимать это зубами. Мягкое.

Я хожу повсюду, куда могу пойти. Иногда я вижу людей. От них тоже хорошо пахнет. Иногда они дотрагиваются до меня, или что-то говорят мне, или толкают меня на место – или не на место. Если место мне не нравится, я кричу. Они говорят: хорошо, хорошо, хорошо. Хорошо.

Все было хорошо, и вкус был хорош, и я чуял мир и слышал шум людей. А потом послышалось «БАМ!», и входит он, и я падаю на пол и кричу, потому что он тут. Он обижает меня. Он кричит на меня. Я ненавижу его. Я ненавижу его. Я колочу его. И буду его колотить и колотить. Эта большая штука будет обижать. Возьму ее и ударю его, и он упадет. Он плохой. Другие что-то говорят ему, но они тоже напуганы. Он и на них кричит. Он входит в комнату и делает «БАМ!» дверью. Когда он уходит, люди снова разговаривают, они снова хорошие. А он плохой. Ненавижу. Плохой. Ненавижу. Плохой. БАМ.

– Прекрати!

Я не понимаю.

– Прекрати, Аннетта! Возьми у него это сейчас же.

Они орут. Я не понимаю. Кто-то белый подходит ко мне и берет у меня изо рта эту штуку.

Я снова возвращаюсь в свой кабинет и теперь понимаю. Последние несколько минут я видел мир в жутко искаженном восприятии моего сына. Мир через разбитое стекло, осколки красоты, ужаса и тайны, выходящие за все границы. Тревожные выше всяких границ, поистине ад на земле, и я осознал одно: мой умственно отсталый сын ненавидел меня. Из всех причудливых осколков, обрывков, клочков, кусочков доступного мира он сумел осознать лишь одно: что ненавидит меня. Его единственная истина, единственное, что было ему по-настоящему ясно. Я плохой. Он желал мне смерти.

– Уходи. Возвращайся ко мне и жди меня.

– Вы велели мне прибрать у них в доме!

– Аннетта, возвращайся!

Я сел на пол, хлопая глазами, – спасшийся от собственной жизни. И смотрел, как обе женщины уставились друг на друга. Седая и молодая, годившаяся ей в дочери.

– Почему вы не даете мне закончить? Дайте его мне! Он заслужил!

– Уходи, Аннетта. Я не буду повторять!

Мой сын. Его ум был как камень или как воздух, как облака, сквозь которые упадешь на землю, но он умел презирать меня. Хотел моей смерти. Неужели я был так плох? Неужели я был таким злым?

– Для него – да, но он не слишком хорошо понимает, что к чему, Скотт. Встаньте, давайте я вам помогу.

У меня не было сил. Было хорошо сидеть на полу. Наверное, я упал. Я не дам ей поднять меня. Аннетта с криком «ГАДЫ!» вышла из комнаты. И я действительно был гадом. Я был жалкой скотиной.

– Он ненавидит меня. Он способен на это. Это удивительно. Мы думали, он ничего не соображает. Но он соображает достаточно ясно, чтобы ненавидеть меня.

– Я знаю его чувства, сынок. Когда я сказала своей дочери, что у меня рак, первым, что она спросила, самым первым, было: составила я уже завещание или нет?

Бини вышла и вернулась с двумя бокалами грейпфрутового сока. Протянув один мне, она сказала, что сначала я должен выпить, а через минуту мы поговорим. Я был так опустошен и мои чувства были так выжжены, что, скажи она мне откусить кусок стекла, я бы, не размышляя, повиновался. Я отхлебнул, и в горло мне проскользнул горький освежающий вкус холодного сока.

– Эй, вы что, забыли? – Она приподняла брови.

– Что забыл? Бини, неужели я был таким плохим? Такой полный крах?

– Я не об этом. Бокал вам ни о чем не напоминает?

Я посмотрел на бокал. Ну и что?

– Ну и что?

– Не помните эти бокалы?

Я посмотрел снова.

– Нет.

– Рождество семьдесят пятого года. Нора хотела устроить что-то особенное и приготовить коктейли перед ужином, а вы велели ей налить всем в эти бокалы грейпфрутового сока.

– И мы выбросили их в камин, когда выпили. Я сделал это первым. Даже Джеральд. Он увидел, что мы делаем, и тоже бросил свой. Это были дорогие бокалы. Роберта страшно рассердилась, но в конце концов тоже бросила свой. Это было здорово. Мы чувствовали себя русскими.

– В вашей жизни было много хорошего. Нет, вы не такой плохой человек. Вы бывали плохим, но вы не плохой. Аннетта просто выбрала моменты. Это нетрудно, если речь идет о пятидесяти годах разных моментов. Она очень плохая. Очень злая и взбалмошная.

– Что мне теперь делать, Бини? Как я смогу расположить ее к себе?

– Вы не сможете. И в этом проблема. Я думала…

Дверь в кабинет распахнулась, и там стояла Аннетта, вытянув руку с указательным пальцем.

– Мне наплевать, что вы говорите. Я много лет ждала этого.

Она бросилась ко мне через комнату, я даже не успел понять, что происходит, а тем более встать и убежать, потому что позади нее было что-то. Не монстры и страшилища, какие-то твари, а что-то мое. Я узнал это лишь потому, что это была моя жизнь. Но она пришла в туманах, цветах, запахах, звуках, огнях, темноте, формах, намеках… Моя жизнь, бурля, стояла за спиной у Аннетты, готовая наброситься, готовая убить меня своей роковой правдой. Жизнь глазами Джеральда, моя дочь в кабинке туалета, все, что я уже знал и ненавидел или на что не обращал внимания. То, чего я не знал, но знали обо мне другие. Ложь, в которую они верили. Правда, о которой говорили, но никто не верил. То, чего я страстно желал, зная, что это никогда не сбудется. Ложь, которой я себя успокаивал, и правда, которую закапывал поглубже, осознания, горькие и отчетливые или свежие, как ледяной ветер. Все они, со всей своей энергией и силой. Мы думаем, все это со временем исчезает, как ранний утренний туман над полем, – солнце выглядывает и выжигает мглу.

Но оно ничего не выжигает. Поскольку я мельком уловил все это, живое и полное энергии, говорю вам: это со временем не исчезает. Как любой произведенный когда-либо звук, правда о нашей жизни остается. Она по-прежнему где-то существует, вечно, что бы ни пыталась сделать с ней наша память.

Останься это передо мной чуть дольше, я бы умер. Но и так за несколько секунд я увидел достаточно, чтобы обжечь душу до конца жизни. Причем, если я не ошибся, среди прочих несомненных фактов было и знание, сколько мне до этого конца осталось.

– Аннетта!

Бини резко взмахнула рукой, как бейсболист, и девушка вместе со всем, что было у нее за спиной, исчезла. Бини сжала кулаки, воздела их к потолку и потрясла ими.

– Опять, опять и опять. Почему опять? Что происходит?

Мне было неуместно задавать вопросы в такой ситуации, и я помалкивал. В шоке. Бини долго потрясала кулаками, а потом медленно опустила их.

– Извините меня, Скотт.

– Извинить? Да вы спасли меня!

– Нет, я воспользовалась вами.

Она подошла и села рядом на полу. Прежде чем заговорить, она снова сжала кулаки и спросила:

– Почему это случается?.. Скотт, помните, когда я говорила вам о тридцати шести людях, составляющих Бога? По крайней мере эта часть соответствует истине. И другая часть тоже – тупая, какая ни есть, я одна из них. Ложь начинается с вас и Аннетты. Помните, я говорила, что следила за вами много лет? Ну, это тоже правда, но следила я не по той причине, о которой сказала… Много лет назад, когда Аннетта училась на старших курсах в колледже, я увидела ее и поняла, что это она должна заменить меня среди тридцати шести. Извините: я сказала, что это вы, – я солгала. – Она взяла меня за руку, пожала и отпустила. – Нет, это были не вы, а Аннетта. Я поняла это в ту же минуту, когда ее увидела, и с тех пор следила за ней. Как в свое время Нолан увидел меня… И я сказала ей – и, как ни удивительно, она как будто поняла. Сначала все шло прекрасно, она прошла первые испытания и шла дальше, не встречая трудностей. А потом поступила в университет и стала ходить на ваши семинары. Написала свой роман, попросила вас прочесть, а остальное вы знаете.

– Она убила себя. – Прошло мгновение, прежде чем это кристаллизовалось у меня в уме. – Убила себя? Как это возможно? Бог не…

– Да, он не убивает себя, и в этом наша проблема. Мы тоже этого не понимаем. И хуже того, это случается чаще, чем вы можете подумать. Время от времени в прошлом случались ошибки и происходило нечто вроде этого – но это было так редко, что мы не обращали внимания. Но теперь что-то пошло совсем не так, и такое случается чаще, чем когда-либо. Нам нужно выяснить почему. Поэтому мне и еще двоим из нас было поручено найти тех людей и вернуть их. Попытаться выяснить, почему они это сделали или, по крайней мере, примирить их с тем, что послужило причиной их поступка. Может быть, тогда мы начнем понимать… – Ее лицо исказилось гримасой, она вздохнула. – Потому что, видите ли, их нельзя заменить, если они сделали это сами…

– Люди, избранные быть Богом, знающие это и понимающие, что это означает, тем не менее убивают себя?

– Да.

– Да? И это все? Что это значит? Что это говорит о будущем? Ведь должен быть кто-то на замену Аннетте.

– Никого. Она никого не выбрала. Она даже не прошла до конца испытания. Вот почему я здесь. Вот почему я вернула ее и свела с вами. Мы не знаем.

– Что вы хотите сказать? Вы же все знаете, черт возьми! Вы же ЭТО! И если Бог уменьшился, если вас стало меньше, то и добра на свете тоже стало меньше!

– Верно. Вот почему больше и больше всего разваливается. Вот почему здесь становится так плохо.

– Но, Бини, что же мне-то теперь делать? Я не один из ваших избранных – очень хорошо, не заслуживаю, – но что мне делать со всем этим знанием? Что мне делать теперь, когда я все знаю? Пожалуйста, лишите меня этого знания. Просто сделайте это – проведите рукой, как раньше, и сотрите все у меня из головы. Сделайте для меня такую вещь.

– Вам это не нужно, Скотт. Вы единственный, обладающий подобным опытом. Теперь, зная правду, попробуйте стать лучше, мой вам совет. Конечно, я могу очистить вашу память – сказать какое-нибудь заклинание, абракадабра! – но, зная, какой вы на самом деле, вы можете стать гораздо лучше.

– Разве судьба не предопределена? Я же видел, когда я умру!

– Это лишь время на часах. А я говорю о человеческом времени. Сколько времени нужно, чтобы написать книгу? Для некоторых это быстро, для других долго. Сколько времени нужно, чтобы записать эти предложения из вашего сердца, а? Я не могу показать вам книгу, которую вы напишете, Скотт. Я могу лишь помочь вам в поисках и установлении аутентичности ваших источников.

Вопреки всему на моем лице расплылась улыбка.

– Установлении аутентичности?

– Да, я пополнила свой словарный запас, чтобы держаться с вами на уровне.

– Вы… И вы еще не решили, что будет в будущем?

Она помотала головой. Бог помотал головой. Просто, вот так.

Второй снег

Собаки где-то пропадали уже почти трое суток к тому времени, когда она, позвонив, сообщила:

– Я сейчас в Финиксе.

– Собаки все еще не вернулись.

– До сих пор?! Боже, и что ты намерен делать?

– Не знаю.

– Тебя это сильно тревожит?

Прежде чем ответить, он облизнул пересохшие губы и осмотрел небольшой порез на пальце.

– Пока не сильно. Им уже случалось исчезать надолго, но это было не зимой. У нас тут очень холодно. Ума не приложу, где они ночуют и чем питаются.

В телефонной трубке повисла звенящая тишина. Он понимал, что на том конце линии она подыскивает ободряющие слова, но в глубине души досадовал на ее неспособность найти эти слова сразу, без заминки.

– Я вернусь к концу недели. В Колорадо мы не поедем, я слишком устала.

– Вот и хорошо. А то я уже соскучился.

– И я тоже. Как ты там вообще?

– Я-то в порядке, но вот собаки – только б они вернулись…

Судя по настойчивым упоминаниям, эта тема приобрела для него особую важность.

– Они вернутся. Они слишком тебя любят, чтобы уйти навсегда.

– Если они погибли, я хотел бы в этом удостовериться.

Слово было произнесено и теперь повисло между ними – тяжелое, смрадное, огромное, как целый мир.

– Они не погибли. Это же собаки. Им просто захотелось погулять. Вот увидишь, они вернутся домой, радуясь встрече и чувствуя свою вину. И будут отсыпаться три дня подряд, а после замучат тебя рассказами о своих приключениях.

Последней фразой она хотела вызвать у него улыбку. Но это не сработало.

– Однако их нет уже целых три дня.

На сей раз это прозвучало как детское нытье, хотя он всего лишь сказал правду. Три дня – это уже слишком; никогда прежде собаки не отсутствовали так долго.

– Я вернусь домой к концу недели, – сказала она, завершая на этом разговор.

* * *

Повесив трубку, он вышел на заднее крыльцо и в который раз призывно посвистел. Но если прежде он верил в присутствие собак где-то неподалеку, в пределах слышимости, то теперь свистел лишь по привычке, уже не сомневаясь в том, что они находятся за много миль отсюда. Кот, недавно притащивший в дом полудохлую мышь, приблизился и начал тереться о хозяйские ноги.

– А где мышь? Ты ее сожрал?

Страницы: «« « 12345678 » ... »»