Буковый лес Будакиду Валида
Да ничего этот мозг не решил, и всё она знала заранее. Знала той зимой в Германии, когда «дворниками» старалась разбросать снег на лобовом стекле прокатного автомобиля, когда почти наугад, почти вслепую от горько-солёных слёз ехала к ним в гости в новый дом. Знала и решила для себя, что будет делать и как всего за три часа до встречи Нового года, того рокового года.
Скорее всего, именно тогда в Лейпциге Линда придумала себе новую сказку. Эдакую глупую, почти компьютерную «анимэ» под названием «Вечная любовь». Была же у неё «любовь всей её жизни», как же не настрочить ещё одну главу?! Такая встреча через двадцать пять лет, такая романтика, прямо как в песне Шарля Азнавура.
Эндрю, или как его дома называли «Андрей» оказался гораздо младше Линды. Он был младше почти на столько, на сколько его отец был старше её. Да разве она это видела?! Андрей был Его частью, его плотью от плоти, его душой, его … его всем… от них даже пахло одинаково! Папа и сын… Так не пахло ни от кого на свете. Тонкий, свежий аромат абрикосовой косточки. А этот поворот головы, эти ямочки на щеках! Его смех, Его взгляд… кожа… тёплая и тонкая, как у ребёнка… как у папы…
Через три дня пребывания Линды в гостях, в самой середине «Миттагэссен», в аккурат между первым блюдом и вторым Эндрю вдруг, оторвавшись от приёма пищи, гордо заявил:
– Я женюсь на Линде!
У мамы упали очки, а папа просто вдохнул зелёный горошек с ложки и надолго закашлялся.
Дальше начался какой-то ужас: нескончаемые разговоры, уговоры, увещевания.
Они всё своё свободное время проводили в беседах с Линдой как со «взрослой женщиной, отдающей себе отчёт в своих действиях», говорили, что Эндрю «ребёнок», что «не готов к семейной жизни», что он пока не «сформировался как личность». Линда тупо смотрела на Андрюшкиного отца долгим, счастливым взглядом, и слова пролетали мимо, даже не задев ушную раковинку. Так по стеклу летящего автомобиля ползут капельки дождя, пробегают и падают вниз, не в силах его намочить. А может быть Он несколько лукавил, когда говорил о своём «несерьёзном» сыне? Линда в глубине души надеялась, что, позабыв обо всех условностях и правилах, отбросив все законы и обычаи, на этот раз Он будет рад отдать ей себя всего без остатка. Он должен и хочет исправить ошибку прошлого. Он хочет отдать ей своего сына.
Сам Эндрю, несмотря на страшный переполох и истерические рыдания матери, был на удивление спокоен. Казалось, он понимал молчание отца как немое согласие на его брак. А, может и просто мыслями не отягощал своего существования.
– Я решил обзавестись семьёй! – Сказал он ровно через три дня от появления Линды в их доме, – Мне не интересны ваши возражения, потому что я её люблю! Он гордо ухмыльнулся, показав обе ямочки на щеках и, что-то напевая под нос, вышел из кухни, оставив «взрослых» дебатировать и выражать друг другу свои неприкрытые чувства.
Пена из кастрюли с макаронами ползла по новой электрической плите с красными «глазками». Она шипела и дымила, но этого никто не замечал.
Может быть, в ту минуту Он был восхищён своим сыном, потому что двадцать пять лет назад сам не решился вслух произнести такие простые и такие важные слова?
Никакие увещевания и слёзы матери не помогли, а Голунов-старший махнул рукой и сказал: «Он взрослый, пусть делает что хочет!». Эндрю и сделал «что хотел». Они обвенчались по всем законам, сходили в Лейпцигскую синагогу и, пообещав «любить друг друга, пока смерть не разлучит» нескольким приглашённым друзьях семьи, открыли свой медовый месяц. В тот день «друзья» в синагоге жались в угол и упирались друг в друга локтями, наверное, чтоб не упасть в обморок от ужаса и горя, так внезапно поразивших семью их приятелей.
Молодожёны немного пожили в Лейпциге.
Линда очень полюбила этот город. Казалось сам воздух, заблудившийся в кронах деревьев этого прекрасного саксонского городка, пропитан аккордами бессмертного Баха, густыми и терпкими, как монастырское кино. Светлое, похожее на прозрачный хрусталь небо; аромат дорогого парфюма от высоких, статных немок смешивается с запахом пышной выпечки. Распахнутые двери больших и маленьких кафешек страшнее античных сирен зазывают к себе зазевавшегося путника, нашёптывая ему на ушко сладкую песню о том, что пора отдохнуть. Узкие улочки Старого города тонут в дыхании жаренных кофейных зёрен.
Линда нашла Его в этом прекрасном городе, встретилась с ним через двадцать пять лет. Двадцать пять лет слёз и немого ожидания. Он живёт ни в какой ни в Канаде, как ей рассказывали, Он живёт здесь, теперь будет рядом с Линдой всю оставшуюся жизнь, «пока смерть не разлучит».
Линда не жила, она всё время находилась в какой-то прострации, в другом, параллельном мире, в ином измерении, где спираль времени сделала виток и начала обратный отсчёт. Она была уверена – плохое в прошлом, и теперь всё у неё будет хорошо.
Заниматься построением семьи в одном доме с родителями оказалось не совсем удобно, да если честно никто особо и не предлагал, а снимать квартиру в Лейпциге слишком дорого и в целом бесперспективно. Устроиться на работу без знания немецкого языка у Линды не получится. Взвесив все за и против, молодые решили уехать жить в Грецию и поселиться в Линдиной квартире в Салониках. Маленькая, зато своя! Эндрю, как оказалось, был без определённого рода деятельности и поэтому совершенно безболезненно мог себе позволить переехать в другую страну. Линда очень обрадовалась, что выбор места жительства ни для кого не стал яблоком раздора. Конечно, работы сейчас гораздо меньше, чем несколько лет назад, но жить можно.
– У тебя деньги есть? – Спрашивал молодой супруг.
– На первое время хватит! – Говорила Линда, обвивая его шею руками и купаясь в своём неземном чувстве, – Потом мы же вдвоём будем работать. Ты пойдёшь на курсы языка, выберешь себе специальность, ну есть курсы гидравликов, электриков, программы разные государственные для приезжих и всё будет чухи-мухи, не переживай.
Чего она рисовала картины маслом? Эндрю айгентлих (вообще-то) вовсе и не переживал.
Он быстро освоился в Греции. Ему очень нравилось, что их однокомнатная квартирка стоит почти на берегу моря. А климат – десять месяцев лета – ему особенно подошёл. Эндрю расцветал прямо на глазах.
Весна в Греции всегда ранняя и начинается сразу после Дня святого Валентина. Первой белым под балконом расцветает ничейная слива, а рядом, прямо через забор распахивает свои пятилистнички малиновый миндаль. Зимой немного сыровато, правда, Андрей кутается в плед и, зажав в обеих ладонях огромную чашку, пьёт из неё горячий чай и подставляет своё нежное лицо, поднимающемуся от неё, ароматному пару.
Зато с первыми набухшими на деревьях почками молодой супруг пушит пёрышки и, облачив себя в лёгкий, почти летний костюм, красивый и уверенный неспешно прогуливается по улицам южного города, любуясь на своё отражение в витринах магазинов, то и дело и заглядывая с газетой подмышкой в самые дорогие кафетерии на набережной.
– Андрюша, я узнала для тебя насчёт курсов по туристическим специальностям! – Линда подпрыгивает и заглядывала мужу в глаза. Стоило ли жить одной столько лет, не вступая с мужчинами ни в долгие, ни в серьёзные отношения? Быть всегда одной, не обращая внимания на любопытные и осуждающие взгляды? Жить и верить, что когда-нибудь, когда-нибудь в один час, в один миг, пусть очень далеко, хоть в другой стране, на другой планете всё перевернётся с ног на голову; что отвратительное, густое и липкое, похожее на болотную топь одиночество отступит, закончится как страшный сон, бесследно растворяясь в небытие. И вот оно чудо произошло, значит правда – каждому воздастся по вере его!
– Эй! Андрюха! Хрюха! Не слышишь, что ли?! – Линда старается быть серьёзной. Ну, негоже всё время визжать от счастья. Всё равно у неё плохо получается, губы сами разъезжаются в глупой улыбке., – Андрюшка-а-а! Слышишь?
– Слышу, конечно! Незачем так кричать.
– А чего не радуешься?
– Чему?
– Заманчивому предложению!
– Какому?
– Андрей! Ну хватит баловаться! – Линда шутливо шлёпает его пониже спины, – Ну я же тебе русским языком говорю – есть курсы для желающих работать в туризме. Ещё и зарплату платят, то есть небольшую стипендию, – Линда ничего не видит и не замечает просто потому, что не хочет ни видеть, ни замечать. Балуется мальчишка, да и пусть балуется. Не наигрался пока. Родители предупреждали о его неготовности к семейной жизни. Ничего страшного! Её хватит на двоих. Раз уж сама оторвала «мальчика» от мамки, значит самой и надо растить даже если придётся параллельно исправлять просчёты и пробелы родного родительского воспитания. Боже! Как смешно! То не было никого, а тут и муж и сын в одном лице. Какая огромная ответственность и какая прелесть! Он всего этого заслуживает, красотулище моё. И сейчас как ткнусь ему в грудь носом, и как понюхаю. Птичечка моя! Абрикосик пушистенький!
– Ты куда? – Линда не заметила, когда он надел туфли он надел туфли.
Эндрю оборачивается в дверях:
– Я куда? Немного пройтись. А что?
– Ну если ты выходишь из дому, мусор вынеси, пожалуйста!
– Давай!
Он стоит и ждёт, пока Линда не упакует пакет во второй целлофановый мешок, чтоб не накапало на пол и на одежду.
– И долго мне тут стоять? – Эндрю сердится. Он не любит ждать. Такой взрослый весь, серьёзный такой.
– Я сейчас! Я быстро! Течёт же. Уже завязываю.
– Ничего что течёт! Давай! Потом подотрёшь.
– На! Держи вот тут, а то порвётся. Ты на обратном пути сможешь хлеба купить?
– Я вообще не в сторону хлебного иду.
– А что тогда делать?
– Ну ты чукча! Такие вопросы задаёшь! – Эндрю обнимает Линду и целует в висок, – Пойдёшь и купишь сама.
В глазах темно… Вся кожа, все клетки, все ядра, все митохондрии знают, ещё немного и Линда растечётся по паркету как фиалковое мороженное, блестя и переливаясь в свете чешского бра – подарка кого-то из маминых друзей на её совершеннолетие. Как давно это было, то самое совершеннолетие. Она привезла этот светильник с собой. Сколько он видел всего и хорошего, и плохого. А сейчас ей за сорок, а сейчас она очень взрослая, очень собранная и строгая. И ещё у неё есть Андрюшка, за которого она теперь всегда будет в ответе перед его отцом. Если бы тогда, давным-давно его отец только бы глянул в её строну, только шевельнул бы одним пальчиком, этот красавчик с уголками губ, вздёрнутыми вверх мог бы быть её сыном. И она бы тогда, двадцать пять лет назад, была бы молодой мамой. Но, всё вышло по-другому, только это теперь неважно. Важно, что всё-таки вышло. Важно, что они вместе. Пусть в другом образе, в другом обличии, однако Он навсегда остался с Линдой…
Девочка у Линды родилась крупненькая, аж пятьдесят три сантиметра и улыбчивая.
Никто не предупредил, что сейчас в палату принесут новорожденных. Их было шесть колбасок с запелёнатыми попками и в кофточках с медвежатами, по две колбаски на руках каждой медсестры. Линда почему-то не отрывала глаз от маленького личика, под белой чёлкой, которое, как ей показалось, очень строго смотрело на неё. Подошедшая медсестра просто отдала ей тот самый кулёк с пристальным взглядом и ладошками в розовых варежках, и всё – жизнь Линды остановилась. Она не видела уже больше ничего, ни охровых листьев столетнего чинара, громко барабанивших в больничное окно, ни моря, стыдливо прячущего свою бирюзу за этими листьями, ни сидящих в воде по самую ватерлинию, перегруженных танкеров на рейде, всё пропало, весь свет заслонили две нежные ямочки на персиковых щеках.
Как её назвать? Конечно Александра! Потому что заканчивается на – андр, и … и ещё потому что… потому что теперь она имеет полное, полнейшее право повторять это имя столько раз в день, сколько захочется, по любому случаю и без случая, всякому, по разному. Сашенька, Сашуленька, Сасиска, Шурочка, Алексашенька, Алекс, Алека, Алька, Эйяль. Эйяль это по-еврейски. Значение у этих имён одно и то же – защитница мужчин. Во как! И вырастешь такая же умная, красивая и смелая как твой дедушка, рыбка моя!
Андрюша очень радовался рождению дочери. Долго подшучивал над Линдой и вспоминал как она в первую ночь после роддома, осторожно положив Альку в её кровать, забилась в угол комнаты и ни за что не соглашалась оттуда вылезать. Потом она всё-таки вылезла из своего убежища и, сидя в ногах детской кроватки на корточках, не спала всю ночь, караулила ребёнка, потому что умирала от страха. Ей казалось, что с Алькой должно что-то произойти.
Что именно Линда так и не смогла объяснить ни тогда, ни потом, но она дрожала как осиновый лист, боясь, что не сможет «чему-то» помочь, и с Алькой случится непоправимое. Конечно, конечно Линда была врачом и у неё был диплом об окончании Медицинской Академии, но этот диплом сейчас лежал там, далеко в центре города, в Коллегии Стоматологов, а тут дома, в детской кроватке сопела в две дырочки пятидневная Аля, и это было безумно страшно!
Линда никогда не видела вблизи маленьких детей. У неё не было ни подруг с детьми, ни племянников, ни крестниц, никого и поэтому её глубокие познания заканчивались на институтских «Детских болезнях», пройденных ещё на третьем курсе.
Что делать, если она заплачет? А если очень сильно заплачет? Вдруг у неё что-то болит, и она именно поэтому поводу плачет? Например, очень болит голова. Хотя чего её голове болеть? Она же не сдавливалась, меня «кесарили», то есть – родовых травм у ребёнка нет. Так значит болит вовсе не голова?! А что тогда?! Ах! Ещё хуже! Она может заплакать, потому что… потому, что хочет гулять! А как туда идти, на улице ведь ночь?! Нет… зачем ей гулять?!.. Она же совсем маленькая… Может, ей нужна пустышка? Скорее всего так. Но, как Сашка будет её сосать, у неё же рот маленький, туда и мизинец не влезет, а пустышка большая! А зачем ребёнку совать в рот мизинец?! Ужас! Ужас!.. Господи, как страшно! Какие жуткие мысли лезут в голову, жуткие вопросы, дебильные ответы… Боже… иже еси на небеси… Господи… как страшно… Господи!..
– Линда прикрыв глаза, как попрошайка на паперти бормотала молитвы. Вдруг её как по темени стукнуло: «Боже! За кого я молюсь?! Она же не крещённая!»
– Андрюша! Андрей! – Линда одним прыжком добирается до его рукава, – Алечке плохо, она собирается заплакать, потому, что заболела. Её надо… её надо срочно покрестить!
– Её надо срочно переодеть. Написала она, вот и кряхтит, – Андрей как то очень ловко стаскивает с Сашки ползунки и расстегивает подгузник.
– Боже, какой ты умный! – Линда уже не может сдержаться и рыдает в голос, – Как замечательно, что ты со мной рядом… что ты такой… такой… – спазмы в горле не дают выговорить ни слова, только хрип вырывается из груди.
– Что-о-о с тобой? – Эндрю смотрит на неё с усмешкой, – Я не понял кто у нас профессор, доктор медицинских наук и просто человек с высшим образованием?! Ты что детей никогда не видела новорождённых?! Ну-у-у. Это балл не в твою пользу.
– Ой… не надо бал-лов… – всхлипывает Линда, – ты… ты только помоги… ты только помоги… не бросай меня с ней одну!..
– Что значит «бросай»?! Когда надо будет, тогда и «брошу». В конце концов – ты её родила, ты её мать вот и учись смотреть за детьми. Что ты думаешь – я всегда буду ей менять подгузники?! Ошибаешься, моя дорогая. Ты обязана и кормить её, и купать и переодевать. А кто, по-твоему, это должен делать? Ладно, сиди сегодня в своём углу, а завтра давай за работу. Ишь, как тебя развезло.
Линда была благодарна, безумно благодарна судьбе за всё, что с ней происходит. Только вот она немного привыкнет, страхи пройдут, и всё тело будет болеть немного поменьше. А то после той дырки в позвоночнике, куда ей вкололи обезболивающее, как это называлось? Вот: передуральная анестезия, то есть – между позвонками под твёрдую оболочку спинного мозга вкалывают лекарство, чтоб обезболить и обездвижить нижнюю часть туловища. Так вот после той дырки и того лекарства болит каждая точечка тела, всё мясо, все кости. В больнице через несколько часов после операции она хотела дотянуться до звонка, чтоб вызвать «стюардессу» с анальгетиком в пластмассовом шприце. Боли были такими сильными – пока Линда подняла руку, пока повернула правую ногу, согнула в колене левую, подтянулась – на вызов ушло полчаса. Наконец «стюардесса» с готовым шприцем, вся в белом потнике подошла к кровати, и «живая вода», из подключичного катетер медленно растеклась по сосудам.
В первый день Эндрю пожалел её и не стал будить, когда Линда, вволю наплакавшись и совсем обессилив, так и уснула, сидя на полу.
Ночью ей снился сон.
Голодные котята просят есть, мяукают, медленно обхаживают её и кончиками хвостов щекотят Линде голую ногу. Котята смешные и пушистые. Они маленькие, но орут как большие зрелые коты с опухшими от весеннего томления яйцами. Ничего себе голосочки!
– Линда! Ну Линда сказал! Сколько можно?! Ты уже мать, дорогая моя, у тебя появились кое-какие обязанности, – Эндрю, согнувшись в поясе, тряс её за плечо, – Да проснись же ты, горе-мамаша, не слышишь – ребёнок плачет. Обязательно она охрипнуть должна?! Мне бы стыдно было! Вставай, сказал! Она, наверное, есть хочет. Или обкакалась. Где там эти соски, что тебе в больнице дарили? Давай, вставай, кипяти. Ты вообще помнишь – как надо эту смесь разводить?! А то ещё сделаешь не так. Надо чтоб была определённая пропорция. Читай, там на банке для таких как ты всё написано. Вон, видишь таблица.
«Таблица, таблица… – Линда вообще не понимала о чём разговор, – зачем котят кормить по таблице? Почему молочной смесью из банки? Кто вообще в дом принёс котят?! Ах! Каких „котят“?! Это не котята! Это наша доченька Сашенька! Моя любимая роднулечка! Любимая и самая на свете долгожданная! Голодная и плачет. Дитё плачет, хочет есть, а я вообще забыла, что она существует!»
– Я… я сейчас! – Линда рванулась с пола изо всех сил, но острая боль пронзила всё её существо. Место вкола иглы анестезиолога в позвоночник горело нестерпимым огнём, ноги не слушались. «Вставай, вставай, и даже виду не подавай, что тебе больно, а уж тем более, что про ребёнка забыла. Молока после „кесарево“ нет, ровно, как и совести. Думать надо было, когда выходила замуж за молодого принца. Надо всё делать быстро, чтоб Эндрю не завёл снова свои шуточки про возраст».
Готовой кипячённой воды в чайнике не было. В термосе тоже. Алька, совершенно обидевшись, уже рыдала в голос.
– Андрей! – Позвала она из кухни, – Ты покачай её, пожалуйста, на руках, пусть немного успокоиться. А то пока вода вскипит, да пока я её остужу, измучается ребёнок.
– Да ты что?! – Эндрю был абсолютно трезв и разумен, как всегда, – То есть – ты будешь спать, она орать, а я брать на руки и потакать её капризам?! Ты сама не читала – когда ребёнок плачет его нельзя баловать и обнимать, потому что именно так и возникает порочная связь – «я ору, вы меня ласкаете, значит когда я хочу чего-то добиться, буду всегда орать!» Как то так. Или я не прав?
Прав, прав, ну, конечно, прав, только сейчас, ну сегодня возьми её на руки! Ей всего пять дней и пять ночей. Ну, пусть она хоть не захлёбывается и на секундочку замолчит. Я больше так не буду. Я буду сразу просыпаться. Нет, не сразу, а даже раньше её. Когда она только зашевелится, у меня в руках всегда будет уже готовая соска.
Линда пролила кипяток мимо бутылки. Руки тряслись, спина болела нестерпимо…
Но, воды кипячённой осталось ещё много.
Вот оно и всё – Линда сидит в кресле. Алька от счастья аж захлёбывается и чавкает как ненормальная… Слава Богу! Кошмар с ночным кормлением закончился.
То ли от радости, то ли от молочного тепла Алькины глаза закатились. Она лениво поворачивала язычком, но соску пока не отпускала. Видно тогда сильно испугалась и думала, что кормить её не будут.
Ну, вот и всё. Две дырочки снова засопели как маленькие паровозные топки. Ручки упали вдоль тела… Кайф… Много ли человеку надо…
Линда встала и, прижимая Альку к груди, подошла к её кроватке. Медленно, медленно и очень осторожно стала класть её на простыню с тремя поросятами. Алькин ротик то ли улыбался во сне, то ли строил маме рожи.
– Анрюш, глянь, как она спит, смешная такая.
– Да, сейчас тебе смешно. Только я тебя предупреждаю – если такое как сегодня ещё раз повторится, мы с тобой сильно поссоримся. Ты же знаешь – если я не заснул в одиннадцать часов, то у меня потом начинаются «беспокойные ноги» и я вообще не засну. А ночью меня разбудить, ну это уже всё, тогда вообще до утра. Я буду мучиться и крутится всю ночь как пропеллер. Что я тебе рассказываю? Сама знаешь. Так что готовь всё заранее и будь внимательней. Всё? Спим? – Он отодвинулся к стенке, чтоб Линда могла прилечь поближе к краю кровати.
Она ещё раз взглянула на успокоенную Сашеньку и тихо, на цыпочках направилась к выключателю.
– Да, кстати, – Эндрю пока не заснул, – ты постарайся, когда будешь вставать свет не включать, сильно в глаза бьёт.
– Хорошо, постараюсь.
Ой, ты сам ещё пока ребёнок, а уже папкой стал! Спи, спи! Конечно, постараюсь не включать.
Но это оказалось только началом. Как только Линда натянула на себя одеяло, Сашка сперва тихо, а потом всё громче начала плакать. Боясь, что Эндрю рассердится на то, что она потакает капризам пятидневной дочери, Линда сперва постаралась убаюкать её прямо в кроватке. Но Сашка уже орала как сирена. Пришлось взять её на руки. Вот тут-то и понеслось! Чем сильнее прижимала её к груди Линда, чтоб не разбудить Андрюшку, тем больше и сильнее Сашка пукала. Она пукала с таким остервенением, что Линда испугалась: не повредилось ли в ней что-нибудь от этой молочной смеси? Но, нет, оказывается, не повредилось. Через полчаса Сашка полностью отстрелявшись, прикрутила тяжёлую артиллерию и… тут Линда заметила, что подгузник снова полный.
На этот раз Александра даже не проснулась. Линда поднимала ей попу, чтоб просунуть под неё новую промокашку, а Сашка во сне улыбалась и беспорядочно молотила себя по лицу холщовыми варежками.
Уснуть не получалось, тем более надо было скоро вставать, чтоб прокипятить использованную соску, остудить новую порцию кипятка и ждать пока Алька снова проснётся, потом кормить, потом прижать к себе, чтоб пропукалась, потом сменить подгузник, и снова кипятить соску. Купить несколько бутылочек почему-то совершенно не приходило в голову. Почему-то… наверное, из-за тяжёлого операционного наркоза. Он тогда в комнате с белым топчаном и капельницей в вене всё не действовал. Его добавляли и добавляли. Ну, в эту… в катетер из подключичной вены.
– А что ты из себя всё время корчишь героиню? – Эндрю на самом деле, на полнейшем серьёзе недоумевал о чём это она, – Женщины на то и существуют, чтоб рожать детей. Ты себя такой единственной в мире что ли считаешь? Странная ты… Все рожают, и ты родила, всем сперва трудно, ничего страшного, привыкнешь.
И она действительно привыкла.
Привыкла ночью абсолютно не спать. А какой смысл? Только заснёшь, уже надо вставать и готовить новую порцию съестного. Привыкла есть что попало, лишь бы это было быстро и чтоб не греть, научилась видеть, не зажигая света; научилась купаться не каждый день, потому что просто не было сил, научилась сгибать ноги в колене и мыть их через спину сзади, так как вперёд наклониться было невозможно. Казалось, эта боль из позвоночника не уйдёт никогда.
Линда заметила, что по улицам с детской коляской вышагивает только одна она.
– Неужели я одна во всём районе родила? Ну, нет же ни одного ребёнка на улице.
Только гораздо позже Линде по дружбе сообщила соседка, что в Греции «не принято» с детьми гулять по улицам. Во-первых, дети могут «простудиться и заболеть», температура то зимой «ого-го как низко падает, иногда даже до десяти градусов выше нуля!», А во-вторых: гулять-то всё равно негде. Есть не очень далеко от дома единственное маленькое паркообразное сооружение с фонтаном в одну струю и песком для детей и домашних животных. Там возле четырёх красных лавочек постоянно дежурят очередники, в ожидании бонуса судьбы в виде освободившегося места. Если посчастливится и кто-то с лавочки встанет, тут же начиналась борьба за место. А, маленьких детей, как сообщила всё та же сердобольная соседка, перевозят с места на место на своих «авто» и только иногда достают из этих самых «авто», когда доезжают до бабушек и дедушек.
Вот когда Линда затосковала по Лейпцигу. Парки, парки, вся земля в парках… Велосипедные дорожки под вековыми дубами, нежно-зелёные липы, пруды с кувшинками и золотыми рыбками, а на берегу за отдыхающими упорно бегают дикие уточки, нагло требуя у них хлебные корки.
Дедушка с бабушкой из Германии звонили нечасто. Да, Линда, собственно и не смогла бы с ними наговориться вдоволь. Она думала, что чем ребёнок старше, тем больше появляется у человека свободного времени, на самом же деле проблем и дел с каждым днём становилось всё больше и больше, в придачу и Алька совсем не собиралась спать по ночам как другие дети её возраста. Она так же регулярно, как новорождённая просыпалась три раза, чтоб поесть, пропукаться, надуть подгузник и потом в шесть утра уже проснуться окончательно. Вся жизнь Линды разделилась на «до того», до рождения Алечки, и «после».
Не проходящая усталость ела её как моль носки домашней шерсти. Не хотелось абсолютно ничего. Ни почитать, ни купить себе новенького, ни в гости сходить. Из всех ранее присущих Линде желаний единственным оставшимся было выспаться. Просто взять и выспаться. Вот с вечера просто лечь и просто спать, чтоб никто и ничто не будило её, пока она сама не проснётся. Вот! Но, это, к сожалению, теперь невозможно. Невозможно потому, что как выяснилось «очень стыдно спать, когда у тебя маленький ребёнок, нуждающийся в твоём уходе». Если бы Эндрю работал и хоть на несколько часов уходил из дому, то она бы, конечно, выкроила время и вздремнула. Альку под бочок вместе бы и поспали. А так при нём даже неудобно улечься днём ни с того, ни с сего. Он и так любит над ней пошутить, тут и пристыдить может. Зачем днём лежать? Что она больная какая, или старая? Он хороший отец, иногда даже играет с Алькой, щекочет ей рёбрышки мизинцем, разговаривает с ней, но пойти с коляской погулять отказывается категорически, говорит, что не знает город «достаточно хорошо».
– А вдруг ребёнок расплачется? А вдруг что-то ей понадобится? Откуда я знаю, что с ней делать, мать же ты! – Укоризненно говорил он, – Я могу пойти погулять, но только с тобой. Знаешь, всякое бывает.
Линда соглашалась:
– Да, – мол, – несомненно «бывает», – и натягивала туфли.
– Послушай! – Эндрю был раздосадован, – Как ты можешь носить такие уродские калоши?! Такие ботинки надевают туристы, когда идут в походы. Если бы ты в Альпы собралась, я бы ничего не сказал. Ботинки со шнурками, квадратный каблук, такие в прошлом веке носили солдаты Вермахта. Мне за тебя стыдно, когда ты в них ходишь по городу со мной рядом и все понимают, что ты – не солдат Вермахта, а моя жена.
– Я не могу сейчас надеть каблук, у меня пока болит позвоночник от укола. Я и так с трудом ребёнка на руки поднимаю, а на каблуках… нет! Это вообще не реально! И эти ботинки очень даже по моде… многие такие носят… «Тимберланд» называются.
– Конечно, носят! В городе подростки носят, мальчики и девочки с носком поярче и гофрированным. А ты не забывай, что ты – врач и не забывай сколько тебе лет.
– А!.. – Линда прикусывает язык… Она хорошо помнит, сколько ей лет, – Ладно, я не буду их больше надевать, тогда может чтоб скорее зажило мне в спортзал походить? Спину немного накачать?
– Как ты любишь искать лёгкие пути, я просто тебе поражаюсь! Лишь бы из дому удрать и не делать то, что обязана делать каждая женщина. Хорошо, скажем ты пошла в спортзал и когда ты собираешься всё успеть? – Эндрю начинает раздражать её торговля за место под солнцем, – Со следующей недели ты должна начать работать, то есть будешь уходить из дому на работу, потом снова будешь уходить в магазины за провизией, теперь ещё спортзал. Прямо все женщины первое, что делают после родов так это бегут в спортзал. Я не понял – тебя что заставляли рожать?! Тебя никто не заставлял, ты сама этого хотела.
И опять он прав! Да! Да! Хотела! Очень хотела! Безумно хотела! Зато теперь… теперь даже иногда кажется что вовсе и не хотела. Как это оказывается всё сложно. Даже не то что очень хочется закрыть глаза и заснуть, прямо идя по улице с коляской, и не то что скоро надо начать работать, а то есть будет нечего на полном серьёзе, сложно даже не то, что она снова набрала вес. Да и вес не так чтобы прямо вообще, но ни одни штаны не сходятся на талии. Ещё жир отложился почему то на спине… Три совершенно жуткие складки нависают одна на другую. Линда с этим борется собственными силами. Она прямо в «Одноклассниках» нашла подходящие «группы», где девчонки обмениваются советами «как быстро похудеть» и что делать вообще. Там все сходились к мысли, будто быстро худеть нельзя, а надо «в целом вести здоровый образ жизни». Ну а каким образом его тут «в целом поведёшь», как советуют многочисленные отощательные общества?! Сказано – кроме диеты надо подольше ходить, есть по утрам овсяную кашу и вообще сообщали много разных секретов. Половину советов исполнить можно, но что делать со второй половиной, судя по всему с основной?!
Линда стала есть «сырую тыкву» и пить «зелёный чай без сахара», вроде как «эти продукты» сжигают жиры. Потом она становилась перед зеркалом и пересчитывала спинные складки. Их как было три, то есть шесть – по три с каждой стороны, так они и продолжали висеть, образуя знаменитую «гусеничку». Значит, никакая сырая тыква её жир не «сжигала». И всё равно Линда придерживалась «здорового питания», поднимала себе настроение и снова верила в чудо.
Но, больше всего пугала даже не, расписанная в «Одноклассниках» «сырая тыква», тщательно откладывающаяся в её спинных складках, а полное отсутствие мыслей. Точнее не отсутствие мыслей как таковых, а полнейшая невозможность додумать хоть одну до конца. Она не могла ни на чём сосредоточиться, она не могла думать отвлечённо, потому, что оказывается семейная жизнь заключается в том, чтобы всё время быть начеку и постоянно, каждую минуту, каждую секунду принадлежать двум своим эгоистичным и капризным детям. Женщина на то и женщина, чтоб принадлежать мужу, воспитывать детей, хранить «домашний очаг», думать, мыслить, решать не её удел. Как же жить?! Можно перетерпеть всё – расползшуюся фигуру, огромные мешки под глазами, руки превратившиеся в наждачную бумагу, волосы, ломающиеся с такой скоростью, что можно уже не покупать расчёску и набить ими небольшой матрасик для домашнего животного. Всё это можно стерпеть и пережить, кроме… очень, ну вот очень хочется хоть часик, хоть полчасика в день вообще, вот вообще ни с кем не разговаривать и не отвечать на вопросы, попринадлежать исключительно себе. Только часик в день мочь думать отвлечённо о чём угодно постороннем, хоть о производстве каменного угля методом пиролиза, или полезных свойствах бикарбоната кальция, но только не о детях, кормлениях, стирках и доме.
А как раньше было хорошо!
Зажив семейной жизнью, до того, как увидеть две заветные полосы в тесте на беременность, Линда просто, чтоб развлечься, начала делать переводы. Сначала маленькие тексты с греческого на русский, потом побольше. Так она открыла для себя совершенно новый мир иностранной литературы и основ психоанализа. Ей нравилось делать анализ работ не очень известных греческих авторов. Линда внимательно изучив произведение, пыталась воссоздать характер, образ писателя. Ей нравилось заниматься исследованием их душевных качеств, жизненных обстоятельств в которые те попадали. Вот эту вещь автор писал раньше – обороты речи упрощённые, много диалогов, скудная лексика. Вот в этот период он скорее всего начал обнаруживать в себе математические способности – в текстах появилось много деепричастных оборотов и само повествование стало более чётким и уверенным. Что-то произошло в жизни автора. Интересно, очень интересно.
Линда научилась восстанавливать картину биографии писателя по его работам. В такие минуты она себя чувствовала опытным криминалистом, полностью воссоздающим картину убийства по уликам, найденным на месте преступления. Это было так увлекательно, так потрясающе, она безумно радовалась когда её выводы совпадали с реальными вехами жизни писателя. У Линды только-только начало всё получаться, и вот… Что, собственно «вот»?! Стыдоба! Семья для женщины – прежде всего!
«Да?! – Возражала она сама себе, – Даже сам сэр Артур Конан Дойль говорил, когда у Шерлока Холмса не было новых запутанных историй, он, чтоб не перегорели в голове батарейки и чтоб не сойти с ума, вводил себе морфий и потом играл на скрипке. Это было его единственным выходом, потому что нечеловеческой мощности, тяжёлый мозг сыщика нуждался в работе гораздо больше, чем крылья ветряной мельницы нуждаются в порывах ветра».
Отсутствие пищи для мозгов доводило Линду до истерики, до исступления. Внутренних, конечно, «истерики про себя». Да… как то так… Внешне всё оставалось идеальным.
Эндрю на курсы для безработных так и не пошёл. Он купил дивиди-плейер и развлекался, принесёнными из проката, стрелялками. Иногда в гордом одиночестве спускался на набережную, говорил, что ему надо «отдохнуть». Смотреть за Алькой, пока Линда вела приём, он отказался категорически, поэтому теперь каждое утро Линда шла на работу, толкая перед собой коляску. На работе ставила её в подсобке и оставляла дверь открытой, чтоб слышать чем маленькая Сашка там занимается.
Но к счастью Сашка не была капризной и росла очень спокойным, не плаксивым ребёнком. Знакомые часто спрашивали:
– Пу инэ то моро? (Где ваш ребёнок?)
Линда смеялась и говорила, что «то моро» играется со своими игрушками, а гости удивлялись, почему ребёнок не плачет. И болела Сашка не часто. Но, зато когда температура поднималась, то она зашкаливала. Линда уже не боялась детских болезней, кашля, поносов, аллергий, она давно научилась отличать действительную опасность от паники. Теперь у неё всегда всё было наготове, поэтому Сашка больше трёх дней в кровати не залёживалась. Зато у Эндрю по этому поводу начиналось настоящее буйство. Он метался из угла в угол, громко и с чувством, почти в рифму декламировал, что-то жарко доказывал, эффектно жестикулировал как бы рассекая воздух в квартире невидимым мечом. Так он «отпугивал» болезнь, но больше пугал Линду. Потом в изнеможении кидался в сторону дивана, с разбега падал на него, докладывал, что «сам уже от нервов весь больной» и всё пытался вызвать врачей. Его обвинительная речь звучала веско и обоснованно. Он говорил, что Линда «виновата во всём», что это из-за неё ребёнок «постоянно болеет», что она – «и как хозяйка и как мать на нуле». В доказательство Линдиной никчемности, Эндрю с болезни переключался на «общие проблемы» в «их семье». Он торжественно проводил указательным пальцем правой руки по стеклянному столу в центре комнаты, совал Линде палец под нос и интересовался:
– Ну вот скажи мне честно, сама скажи – ребёнок может жить в такой грязи?!
Нет! Нет! Тысяча раз нет! Конечно, не может, но, ведь рядом в двадцати метрах строят станцию метро, знаменитое салоникское столетнее метро. Пыль можно стирать каждые две минуты, и стол всё равно будет седым, а «столетнее» оно из-за археологических находок. И ещё: что, собственно, произойдёт, если молодой супруг сам смахнёт эту пыль?!
Однако, это были только мысли, голые мысли. На самом деле Линда просто часто-часто моргала, глупо улыбалась и снова вешалась Андрюше на шею, жадно вдыхая его запах абрикосовой косточки.
Когда Александре исполнилось два с половиной года, Линда ухитрилась устроить её в государственный детский сад, теперь снова появилось время для работы в компьютере. Чтоб спокойно заниматься любимым делом, ей надо было заслужить позволение. Первое – надо заработать денежку на приёме, далее: по дороге домой забежать в маркет, купить, принести, приготовить, накрыть, убрать, помыть, прибрать; чуть попозже засунуть «стиралку», погладить из вчерашней «стиралки», начать готовить ужин, сбегать в садик за Сашкой, покормить её, переодеть, замочить заляпанное, просмотреть счета за коммунальные услуги, составить маршрут платежей, снова сбегать на работу в вечернюю смену, придти, покормить обоих, скупать Сашку, уложить, ну а там можно и книжку почитать, и телевизор посмотреть, и в сетях повращаться. Можно в «Одноклассниках», можно в «Фейсбуке» написать смешные или прикольные комментарии. А самое интересное – можно снова переводить. Оказывается и сам перевод можно сделать по-разному. Можно из трагедии откатать сатиру, можно комедию превратить в фарс, можно … ого-го сколько всего можно! Вон уже на сайте куча посещений. Гратуляцион! Толль гемахт! (Хорошо сделано (Нем.). Людям нравится – значит жив курилка, не совсем швабра и кастрюлька вытеснили из черепушки человеческие качества. Но, хотелось бы ещё чего-нибудь… ну нибудь, ну чтоб не каждый день одно и то же, как сейчас, а хоть ещё одно такое событие, как недавно произошло. Тогда вышло совершенно потрясающе!
Линда начала понемногу писать сама. Она развлекала себя сама, собирая рукописи в «стол». Так продолжалось довольно долго. Однажды, совершенно случайно её познакомили с Ингой. Инга, оказывается, была журналисткой и сейчас работала редактором газеты. Разговор в душевный не перетекал, больше обсуждали обтекаемые, ни к чему не обязывающие проблемы: распад СССР, вынужденная эмиграция, репатриация. Оказалось, Инга из того же Города, что и Линда.
– Это ты? Ты та самая «Инга»?!
– Что значит «та самая»?! «Та» это, с вашего позволения, какая? – Редактор резко прищурилась, и её глаза за толстыми стёклами очков стали колючими и холодными.
– Это ты тогда чуть не упала в пустой фонтан?!
Стало не важно, кто первым начал всматриваться в полу знакомое лицо, с надеждой ища давно забытые черты, важно – обе сразу поняли о каком фонтане идёт речь.
Линда вдруг совершенно отчётливо вспомнила, как она вот с этой самой Ингой вместе собирали кору и ветки в Александровском саду.
Тебе пять лет от роду, рыжая осень окутывает сладким хмелем самый прекрасный Город на земле – обитель твоего детства. Эти неподражаемые звуки вокруг, «голос» Города, эти яркие краски, ощущение света прямо на коже… ты можешь задохнуться от счастья, от всего этого и ещё… ещё от того, что у тебя есть такая подруга. Волшебный Город принадлежит только им, двоим. Город снов, сказок, Город пирожных «корзиночка» и букетиков фиалок в подземных переходах. Ладно, и ещё пускай чуть-чуть их дедушкам. Они оба красивые импозантные, в длинных драповых пальто с резными тросточками в руках чинно прогуливаются по проспекту, а если встречают знакомого, то кланяются и набалдашником трости приподнимают свою фетровую шляпу. Они проходят мимо театра Оперы и Балета, мимо аэрокасс с двумя пластмассовыми самолётами под шикарной люстрой, мимо гастронома с, текущей по оконному стеклу, ажурной водой и живым шпинатом на подоконнике. Дедушки частенько не лишают себя удовольствия спуститься в подземный переход и купить в киоске «Союзпечать» «свежую» газету. Смешно, смешно! «Свежая» как будто это булка и её можно есть! «Газета» – просто бумага!
В парке дедушки сбрасывают со скамеек на землю опавшие листья, дуют на неё и, закинув ногу на ногу, вальяжно усаживались рядом «почитать». Они не торопясь, торжественно и в предвкушении раскрывают на своей странице один – «Советский спорт», другой – «Вечёрку».
Вот когда девчонкам раздолье! Теперь можно бегать на свободе сколько угодно. Они играют в «ловитки», «прятки», в «птичку на дереве», во всё, во всё. Распахнув руки, как крылья, бегают наперегонки прямо по устланным битым кирпичом аллеям Александровского сада. Если устанешь – ничего страшного! Можно собирать «экспонаты» для «гербария» и всё норовить общипать газон.
Кто из них много лет назад чуть не свалился в пустой фонтан, Линда с Ингой в тот праздничный вечер так и не вспомнили.
«Знакомство» оказалось очень кстати для них обеих. У Линды появилась возможность достать на свет свои работы, а Инге понравился Линдин стиль изложения. По старой дружбе Инга предложила напечатать несколько пробных опусов. Читатели мгновенно оценили оригинальный слог и весьма своеобразное мировосприятие Линды. Инга и Линда сработались мгновенно. Они то выдавали на-гора совершенно немыслимый материалец, то развлекали читателя вытаскиванием на свет засекреченных материалов, то устраивали общественные читательские скандалы.
Как то раз Инга поместила серию совершенно немыслимых статей. Они были вроде как на разную тему, но по сути сводились к «роли личности в обществе». Для Линды всегда особенно болезненным был вопрос о роли именно женщины в современном обществе. Она ясно отдавала себе отчёт в том, что обычно проблемы любого человека тянутся за ним из детства. Но, её личные, собственные проблемы были вовсе не из того детства, где она играла с Ингой, а совсем из другого – из детства, в котором приезжали из соседнего города её родители и увозили от деда домой. Она возвращалась с мамой и папой туда, где всё, абсолютно всё подчёркивало её ущербность и никчемность только из-за принадлежности к женскому полу. Даже мама её ругала очень простыми и понятными словами: «Ну как тебе не стыдно?! Ты же де-е-е-е-евочка! – И тут же указывала на брата, – А ему можно! – Меняла тон она, – Он мальчик!». Линда поняла о-о-чень давно: там, где они живут «девочка», в частности она сама, существо второго сорта, и даже не «второго», она вообще никто. Именно поэтому Линда обязана прилежанием, честным трудом и хорошим поведением заслужить хоть некоторое снисхождение общества и оправдать сам свой приход в этот мир. Привилегия любого мальчика именно в том, что он просто, просто «мальчик». Её уши нестерпимо резонировали от проклятой буквы «е-е-е-е» в слове «де-е-е-евочка» и у неё возникало непреодолимое желание съездить кому-нибудь по морде.
Повзрослев, от обиды за себя, Линда из личного интереса, чисто из любви к искусству очень тщательно изучила историю половой дискриминации, найдя её причины и истоки; выяснила пути распространения, узнала, почему эта такая, казалось бы, бредовая градация прижилась на веки вечные и будет существовать вечно, до полнейшего апокалипсиса, пока всё живое на Земле не погибнет, а через миллиарды лет, вновь рождённая цивилизация, ещё раз не укажет бабе её место за печкой.
Как выяснилось, однако, гениальную идею эксплуатации женщины для пользы «человечества» подкинул отец всех философов господин Аристотель. Аристотель очень быстренько и точно определил нишу, в которой женщине положено находится. Всё было элементарно и сводилось, как обычно, к простому меркантильному интересу, при котором из положения женщины в обществе выкачивались деньги. Как если барана заколоть, сделать ему большую дырку в сонной артерии, повесит за ногу и собирать его кровь в медный таз, заботливо подложенный ласковыми мужскими руками. Аристотель как знаменитый учёный муж и философ быстренько объяснил всему человечеству, что женщина как индивид никакой ценности для «людей» не представляет и по своей сущности есть такой же баран. Значит, если с неё иметь шерсть и в медный таз собирать жизненные соки можно очень и очень неплохо подзаработать.
Линда была очень раздосадована таким устройством мира. Она передала Инге серию ругательных статей, «разоблачающих» Аристотеля, и та не замедлила их напечатать в своей газете под рубрикой «особое мнение». Был грандиозный скандал! В редакцию бесконечным потоком шли письма. Греки обещали Линду «побить», «убить», «выгнать», это в смысле депортировать из страны за неполиткорректность. Нет грека, которого не распирает гордость за своих воинственных или мудрых пращуров, которые были Древнейшими эллинами. У современных греков в головах завязла и упрочнилась порочная связь: «Аристотель – грек – великий». Соответственно: «Я – грек», значит и «Я – великий».
Еле поутихли газетные страсти с «великими эллинами», Линда, которую так и не убили, уже снова завелась. Увидев по телевизору французских мусульманок, не желающих снимать хиджабы в общеобразовательных школах и общественных местах. Они, сидя на уроках, кутались в складки чёрных балахонов и опускали глаза. Линда тут же выслала Инге свои новаторские идеи по радикальному воспитанию «хиджабоносительниц» с предложением «сажать с ними рядом за парты папуасов, абсолютно голых, в набедренных повязках и без трусов». А что?! Надо быть толерантным ко всем! Если в хиджабах можно, потому что общество должно «уважать восточные традиции», тогда почему бы восточным леди не «уважать» традиции голых папуасских мужчин?! Там в телевизоре они бегали такие гладенькие, совершенно без одежды и в огромных, заострённых «налиличниках», слово которое сама Линда предложила в виде неологизма от греческого «лили» и по-латыни «пенис». Надо относиться ко всем одинаково, быть толерантными, так ко всем. В редакцию снова стали приходить письма, и её снова обещали «побить», «убить» и съесть, но теперь уже мусульмане Греции. Инга была в восторге – газета шла как горячие пирожки в базарный день, а Линда завоевала бешеную популярность среди читателей. Теперь её узнавали на улице, и многие перестали здороваться. Хорошо, что Эндрю не читает газет и вообще не знает, что творится в его семье.
В тот день Инга очень вовремя попросила Линду съездить вместо неё на открытие памятника, преподнесённого в подарок грекам Россией и Украиной. Линда сразу же согласилась и обрадовалась возможности отвлечься, потому что жуткая картина холодного подъезда и носилок с бездыханным Дуськиным телом пробивала в ней нервную дрожь. Несколько ночей подряд Линда ворочалась в постели, наматывая на себя ночнушку, и ни за что не могла уснуть. Предложение редактора оказалось как нельзя более кстати. Эндрю как ни странно совсем не возражал. На следующий же день после звонка, Линда, встретив в аэропорту представителей, покатила открывать памятник.
Кого на открытии только не было! Даже Дроздов – бессменный ведущий передачи в «Мире животных». Открытие памятника, ужин в ресторане, шикарный номер с видом на море. Поздно ночью Линда сидела у раскрытого окна и с удовольствием вспоминала, как Дроздов ел печённого на вертеле барашка, хотя по телевизору рассказывал, что он «вегетарианец», и ей было хорошо. Такие блага с морем, солнцем, Дроздовым и побегом из дому Линда получила от редактора в обмен на статью, которую надо было сдать уже завтра. Это было супер, супер, супер! Может Инга её отошлёт на целых три дня куда-нибудь ещё и желательно подальше, хорошо бы… А теперь, уже завтра опять всё вернётся на круги своя. На круги… на круги… на воде остались лишь круги… S. O. S… тону, наверное тону.
Если опять после стольких лет кажущейся передышки так тошно и противно, что судить Дуську? Мало ли что у человека в голове происходит. Может она этими «Морганами» в мешках для мусора старалась залатать брешь в своей жизни? И отвезли её теперь, несчастную, на «экапе» в реанимацию то ли с инсультом, то ли с инфарктом, а может она вообще отравилась. Сожрала по пьянке в уличной забегаловке не свежий закусь и отравилась. Она сама шикарно готовит, но страсть как любит посещать всякого рода общепиты, гирарни, таверны. Что с ней произошло на самом деле, пока никто не знает, но похоже что-то очень страшное. Таких огромных синих глаз без зрачков Линда не видела никогда в своей жизни.
Всё-таки многих, очень многих Греция приняла нерадушно. В больницу, куда увезли Дуську попасть совершенно невозможно. Она новая, за городом, туда надо ехать сперва на автобусе, потом на такси, потом пешком через всю территорию в регистратуру, а она в самом конце больничного комплекса. Огромные новые корпуса, кругом снуют сильно озабоченные люди, то ли ещё больные, то ли уже больные. Интересно: у кого остановились те две её знакомые из Киева, заходившие к Дуське накануне? У них в Салониках есть близкие? И как теперь этим женщинам сообщить, что с Людмилой произошло несчастье? Может они приехали отдохнуть на море, с подругой повидаться, договорились вчера о встрече, поселились в гостинице у Дуськи то и лишнего дивана нет, а оно вон как нехорошо вышло. Они будут к ней ходить, в двери стучать, а она не откроет. Они искать её будут. Как всё это нехорошо… Надо им сообщить о случившемся. Но, как? Обзванивать все гостиницы в Салониках? Тоже нереально. Вот ужас какой…
Господи, как же быстро скачет время! Может что-то давно поменялось и в сутках уже не двадцать четыре часа, а гораздо меньше, только её – Линду об этом не предупредили? Прошло столько лет с тех пор, как Линда от безудержной тоски бросила всё и улетела в заснеженный Берлин, куда звало её сердце, а она помнит каждую свою мысль, каждое движенье. И ведь сердце не ошиблось! Вон он – результат той совершенно нереальной истории сидит – волосы по плечикам, в руках акварельные краски с, замазанной до самого кончика, кисточкой. Как же тогда, в самом деле всё было хорошо. С тех пор многое изменилось. Многое, а проще говоря всё, всё теперь по-другому. Эндрю хороший, он очень хороший, только совсем другой, он чужой и никогда, скорее всего, никогда не сможет стать «своим», каким был когда-то его отец.
И время летит, и мысли философские в голову лезут всякие. Вот к примеру: почему люди в одинаковых ситуациях ведут себя по-разному? Кто-то гасит пожар, кто-то от вида огня теряет рассудок.
В присутствии мужа Линда теряется, делается полной имбицилкой и как в детстве чувствует себя кругом виноватой. В чём именно? Она бы никому не смогла это объяснить. Как могло так произойти, что Эндрю похож не на своего отца, а на её собственную мать?! Картины с мамой, требующей каждый час измерять ей давление и при этом объясняющей «львиную долю» своей «болезни» самим Линдиным присутствием на планете Земля всё чаще преследуют её. Она к своему ужасу постоянно явственно осознаёт: всё вернулось, всё вернулось обратно, только теперь вместо мамы её «воспитанием» и «исправлением» с новыми силами занялся супруг Эндрю – абсолютный бездельник, деспот и тиран. Это страшно, это прискорбно и факт, с которым уже невозможно мириться, и выхода просто нет. Вдруг…
Всё произошло именно в Сашкин День рождения – двадцать пятого октября.
Шикарное настроение прямо с утра, музыка и внутри тела и снаружи; в салатнице «оливье», в духовке морковный торт – единственный, который Линда умеет печь.
Это совершенно, совершенно особенный торт! Каждый раз, отрезая гостям по кусочку, Линда кривит хитрую рожицу и спрашивает: «А как вы думаете – из чего коржи?» За столом поднимается шум, гости, перебивая друг друга, гадают, вычисляют, ковыряют в кусках вилкой. Чего только не говорят! Что корж на сметане, и на твороге, и на силиконе как губы у соседской Сулы. Но! Никто и ни разу не угадал, что замечательный шоколадный торт из простой тёртой морковки! Тут все ещё раз ахали и начинали просить рецепт, который Линда ни за что не давала. Да зачем это надо?
Тут недавно под «честное слово» из чистого альтруизма рассказала знакомой, как можно «отмывать» автобусные билеты, чтоб использовать их по нескольку раз, так почти через три дня рецепт, обойдя весь город, снова вернулся к Линде в совершенно искажённом виде. И это ещё не всё. Линда решила попробовать то, что ей посоветовали. Она опустила бумажный автобусный билет в заранее приготовленную по «секретному рецепту» смесь и … и он просто растворился, став грязной пеной. Всё, больше нет ни к кому доверия. Дули всем рецепт её морковного торта!
Торт занят целое утро. Трёхместный, шестиярусный, инкрустированный чёрным шоколадом и смородиной, Бог весть, где взятой в этой знойной Греции. Он, возвышаясь над всякими «мимозами», «шубами» и «пальто», безусловно, был величественным кайзером праздничного стола. Линда порхая по кухне со встроенной в центре трубой-стояком водяного отопления, её изящно огибала на резких поворотах, и с поистине акробатической ловкостью тыкала своим морковным «Вильгельмом» всем приглашённым в нос. Она иногда в повороты не вписывалась и таки натыкалась на кухонный столб. Именно в эти моменты труба центрального отопления вызывала в ней мысли о смерти и ассоциировалась с такой же штукой в номере в ленинградской гостиницы «Англетер» – последним приютом великого поэта. Именно поэтому Линда и написала в своё время на ней красным лаком для ногтей и большими русскими буквами «МОМЕНТО МОРЕ!»
В Греции Дни рожденья не отмечают, в Греции самый большой человеческий праздник это именины, День Ангела. Вот если зовут тебя Константин, то и праздник у всех Константинов вместе двадцатого мая каждого года. И Элени тоже с Константинами. То есть в один день у всех Константинов и Элени именины. И вся Греция звонит друг другу, поздравляет. По городу бегают в выглаженных майках Константины с коробками «сладкого» и «солёного», чтоб угостить знакомых и не очень, а Элени томно сидят дома и ждут, привезённых на мотороллерах курьерами, цветов. Все в приподнятом настроении, мечутся и хохочут совсем без повода А вот про День рождения и свой и чужой греки могут вообще не вспомнить.
В Сашкин День рожденья звонили и друзья, и подруги, звонили дедушка с бабушкой из Германии, поздравляли, сказали, что всем выслали по почте подарки, и они их «скоро получат». Когда на телефоне в очередной раз вспыхнула оранжевая лампочка, и он запел что-то своё деньрожденское, Линда первая подскочила к трубке и игривым тоном завела:
– Алио-оу-у-у!!! – Она страсть как любила всякие штучки.
– Добрый вечер!
Женский голос был совершенно незнакомым, но может кто-то из своих разыгрывает? Да не похоже… голос ну уж очень серьёзный… «Не про долг ли за „кинохристу“ – уборку подъезда в столь неподходящий час они решили мне напомнить?! – Разочарованно думала Линда, – Ой, ну только не сегодня! Только не сейчас!.»
– Простите за поздний звонок, но я бы хотела поговорить с Линдой Хоффман. Это возможно?
– Я вас слушаю! – Она всё ещё пыталась держать лицо и делать вид, что про подъездную «кинохристу» помнит и всенепременно заплатит. Но, говорили по-русски и это немного успокаивало. «Кинохриста» явно не знает русского.
Словно почувствовав её напряжение, трубка решила рассекретиться:
– С вами говорит телевизионный канал «Орион» из Киева.
«Какой „Орион“, из какого „Киева“?! Вот кто-то из моих заврался! Я бы и то до такого не додумалась. Браво! Браво! Что дальше?»
– Кто говорит? Ничего не слышно, вы прерываетесь! Скажите ещё раз: кто говорит?!
Линда тянет время и мучительно хочет вспомнить, что такого она могла натворить в Киеве, чтоб её искали и тем более нашли, но с удивлением отмечает, что в Киеве никогда не была! От этого факта становится оч-чень не по себе. У неё в коленках бегает нарзан. Он всегда там бегает, когда коленки подкашиваются, а ещё между лопатками на спине бывает мокро.
– Может вы ошиблись? – Она старается вплести в свой голос стальные нотки – «я серьёзная, и мне всё нипочём!», – Но голос вибрирует и выдаёт Линду. На самом деле она врёт и о-о-о-очень надеется, что не ошиблись, что это ей, ей и только ей звонят с какой-то киевской киностудии… то есть не с киностудии, а с телевидения и хотят… чего они, собственно, хотят? Чего от неё можно хотеть?
– Как же я могла ошибиться, если назвала вас по имени и фамилии?! – Женщина на том конце провода очень любезна и остроумна.
– Нуу… да… – давит Линда, – знаете, не каждый день мне звонят с телестудий, – она справляется с собой и делает «ничего не происходит». Звонят, и пусть звонят, что тут такого?… Сердце прыгает уже в гортани, и кончики пальцев пульсируют пятьсот ударов в минуту.
– Конечно, конечно! Для вас это немного неожиданно. Знаете, мы бы хотели пригласить вас для участия в реалити-шоу под названием «Новая мамка». То есть – вы должны будете приехать к нам сюда в Киев в украинскую семью, а на ваше место поедет киевлянка и будет целую неделю мамой для вашей дочки. Смысл шоу показать зрителю, какими женщины могут быть хозяйками. Как они справляются с домашними обязанностями, – телевидение решило не тянуть время и не давать опомниться. Оно видно устало от вдохов-выдохов шокированных приглашённых, поэтому говорило быстро, по делу и доходчиво – … за детьми надо ухаживать, одним словом – обязанности, которые дома выполняет ваша партнёрша в Киеве попробуете выполнить вы, а в вашей семье «новая мамка» полностью заменит вас. Ну как? Вы бы хотели принять участие в нашем реалити-шоу?
– !!!
– Если вы согласны, мы можем прислать для ознакомления документ, где оговариваются условия съёмок и договор на подпись. Вы внимательно прочтёте, подпишете и снова перешлёте нам. У вас есть заграничный паспорт?
– Да! – Линда безбожно врала. Никакого паспорта, кроме греческого внутреннего у неё не было и в помине. Зачем ей был заграничный паспорт?! Граждане Евросоюза ездят в Европу по своим внутренним паспортам, а на территории бывшего СССР она не была ни разу с того дня, как со всей семьёй переехала жить в Грецию. У неё за греческой границей никого не осталось, и ездить, навещать было некого, – Да! Да, есть конечно! – Как можно уверенней повторила Линда.
– Очень хорошо! Значит, вы сможете вылететь дня через два?
– Нет! Через два не смогу, через два не смогу однозначно. Во-первых, я должна посоветоваться с мужем, во-вторых… – Линда поняла, что теперь надо тянуть время, чтоб успеть получить новенький заграничный паспорт, – во-вторых… ну хоть через неделечку!
«Ага, ага, за пять рабочих дней его можно получить», – лихорадочно подсчитывала она.
– Простите, как вас зовут? – Спросила она в трубку.
– Меня зовут Ольга, – трубка была сама любезность.
– Ольга, послушайте, вы поймите – я стоматолог, у меня клиенты, мне нужна хотя бы неделя, чтоб сдать работы. А, сколько времени будут продолжаться съёмки?
– Съёмки идут около семи дней. Вы пишете для новой мамки список её обязанностей. Всё то, что вы делаете в доме и вне дома, просто перечисляете. Не надо детализировать, пусть ищёт свои методы. Этот список называется «статут». Она вам в свою очередь оставит такой же список. За ребёнка переживать совершенно не надо, потому что если ему достанется плохая мамка, ха-ха-ха, это навряд ли, наши украинки очень хорошие хозяйки… и всё-таки, если ему достанется плохая мамка, чтоб вы не переживали, я вам открою один секрет – в съёмочной группе работают два психолога, а они уж, будьте уверены – умеют ладить с детьми. Так что с этой стороны всё спокойно. Тем более ваша девочка уже большая, не правда ли? Вы знаете, этот проект запущен два года назад, и мы очень часто встречаемся с ситуацией, когда даже хорошим и дружным семьям нужно бывает встряхнуться. Как бы рутина их заела, нет остроты ощущений у супругов. А тут приезжает новая женщина! Представляете? И как отец семейства должен убедиться, что его жена – самая лучшая? Во-о-от!
У них с новой «мамкой» на второй же день начинаются разборки, передряги, ссоры, выяснения отношения, и я вас уверяю – через неделю давно, казалось бы, надоевшая жена кажется ангелом! Я не хочу сказать, что вы мужу надоели, только не подумайте, Бога ради, но такого рода встряски, как бы проверки обоюдных чувств всегда идут на пользу. Мужчина как бы повторно делает для себя вывод, что его жена лучше всех. В самом конце съёмок обе семьи встречаются, собираются все вчетвером, и это называется «круглый стол». То есть, идёт как бы разбор полётов, все четверо взрослых участников рассказывают друг другу о своих впечатлениях, дают советы и так далее. Разве вам нечего мужу сказать? Именно за «круглым столом», где сидит вторая семья, как бы тоже уже не чужая, замечания и пожелания после разлуки воспринимаются особенно хорошо, а не в штыки, как обычно, бывает.
Это ей, Линде нечего сказать мужу?! Столько есть «чего», что она не знает с чего начать и чем закончить! А, в повседневной жизни она совсем не знает как это сделать, чтоб Андрея не обидеть. Да, конечно эта тётка с телевидения права! Обязательно надо поучаствовать! Обязательно! И всё изменится к лучшему, и вообще встанет на свои места, только как сообщить об этом Эндрю?!
– …обычно круглый стол бывает в одном из городов, в которых мы снимаем. То есть – прилетят или ваш муж с «новой мамкой», или вы и ваш партнёр летите обратно в Салоники, как бы возвращаетесь со «вторым мужем» домой. Если Эндрю придётся лететь в Киев, у вас есть с кем оставить дочку ровно на один день?
– Да-а-а… е-е-есть…
Какой кошмар! Ведь не я одна должна принимать участие, у меня же ещё есть и муж и дочка. Я совсем забыла, что и у них должно быть желание поучаствовать в съёмках. И вообще – у дочки сегодня День рождения. Там за столом… Ой-ёй! Придётся теперь о-о-очень извиняться. Нет, дома сегодня я никому ничего не скажу, надо всё самой обмозговать, продумать, и потом объяснить Эндрю, что это очень классно сниматься в реалити-шоу, и что нас покажут по телевизору и вообще, и вообще… И вообще – очень замечательный вариант развеяться и почувствовать себя новым человеком, такая рутина как в нашей семейной жизни кого угодно превратит в плесневой грибок.
– …и самое приятное, – телефонная трубка никак не унималась, – вам за неделю заплатят восемьсот евро. Это совсем не мало. Расходы оплачивает телестудия, включая билеты и всё остальное. Одна съёмочная группа в составе пяти человек летит к вам, а здесь в аэропорту вас встретит вторая съёмочная группа. Где вы будете жить – это секрет. В этом и весь интерес – никто никогда не знает в какую страну, а тем более семью он попадёт. Может это деревня дремучая и там у хозяйки подворье с поросятами, их надо кормить в три утра, и семеро детей по лавкам скачут. Вам хочется спать, «муж» ругается, что вы «бездельница». А, может вам повезёт, и вы окажетесь в очень богатом доме, например в Одессе, на берегу моря, лимузин вам предоставят, прислугу, ребёнок всего один, за которым присматривают гувернантки, и вам надо только с утра прихорашиваться да ездить за покупками.
«В Одессе?! Да лишь бы была сама Одесса, зачем мне их гувернантки?! Одесса… Волшебство…»
– … вы должны делать по дому всё, что делала настоящая хозяйка до вас. Весь смысл этого шоу в том, чтоб женщины из разных сословий, с разным материальным уровнем показали своё умение как хозяюшки. Если это разные национальности – познакомили зрителя с обычаями своего народа, с его гастрономическими пристрастиями. Вы же понимаете, о чём я говорю?
– Да! Это всё понятно, а вот… – Линда запнулась. Она вдруг вспомнила, что у замужней женщины есть ещё одна обязанность, так сказать – благословенный супружеский «долг», который они с Эндрю не «отдают» друг другу так давно, что она даже забыла, как именно его надо «отдавать». Просто вылетело из головы. Иной раз чего-то там в недрах организма вяло шевелилось, но кажется, оно шевелилось чисто из приличия, а вовсе не по отношению к Эндрю. Само собой шевелилось, просто так. День, два само пошевелится и снова засыпает.
Но трубка тут-же поняла запинку:
– Если вы хотели спросить о супружеских обязанностях, – голос заливался весной, – это ни в коем случае! Это абсолютно исключено, потому что каждую ночь кто-то из съёмочной группы обязательно в доме остаётся дежурить. И если сильно-сильно захочется, – голос улыбался, – то всё равно нельзя!
Захочется ли мне? Сложно сказать. Хотя, может быть, если б меня прислонили да к тёплой стенке, да в тёмной комнате… Или наоборот – вывели на свежий воздух, то есть вариант, что захочется… что очень даже захочется!
– …значит, никак у вас не получится до первого ноября? Очень, очень жаль! Мы надеялись… Но, ничего страшного. Тогда вы заканчивайте свои врачебные работы, и мы вам берём билет на четвёртое ноября. Так нормально? Послезавтра к вам приедет наш руководитель, она и привезёт документы на подпись. Договорились? Её зовут Оксана. Вот и замечательно. Значит всё. До скорого свиданья. Жаль, ах как жаль, что вы не можете лететь прямо сейчас. Вы нам очень подходите.
«Что это было?! – Линда давно дала отбой, но продолжала стоять и сжимать в ледяных пальцах мокрую трубку, – Как, однако, молниеносно! „Придёт Оксана“, „принесёт бумаги на подпись“. Если это не розыгрыш, то меня будут снимать на телевидение?! Как Ольга сказала, называется канал? „Орион“ что ли? Ну, да… „Орион“…»
Линда была в таком шоке, что даже забыла спросить – откуда они знают про День рождения Сашки?
Гости весело отгуляли до полуночи и пошли по домам, ведь завтра обычный рабочий день.
На «завтра» Эндрю, внимательно выслушав предложения украинской стороны, изложенные Линдой тезисно и вкратце, многозначительно изрёк;
– Ладно, пусть меня снимают. Только «круглый стол» я хочу сделать в Киеве!
Глава вторая
Чтоб Оксана не искала их квартиру, Эндрю вышел встречать её на улицу. Эндрю вообще любил встречать и провожать, в целом – обхаживать дам. Его джентльменские манеры, внутренний аристократизм всегда подкупали, интриговали представительниц более наивной половины человечества, и ему нравилось чувствовать себя эдаким… эдаким, знаете ли, ловеласом что ли…, эдаким повесой. Он любил пококетничать, поволочиться за интересной юбкой, но Оксана приехала в штанах. Оксана оказалась такой Оксаной, что будь Клаудия Шифер с ней знакома, она бы сгрызла себе колени в кровь от простой бабьей зависти. Оксана умна, красива, богата, изысканные манеры, знает себе цену… Откуда такие женщины родятся?! С ней неловко говорить, постоянно отвлекаешься на переоценку её ценностей, смущаешься, виновато отводишь глаза как будто съел чужую булку, а уж этот стояк парового отопления в центре кухни с надписью «МОМЕНТО МОРЕ!» красным лаком для ногтей – вообще позорище. Вот сейчас прекрасная Оксана увидит, что условия проживания «новой мамки» не те, в смысле не подходят, развернётся, скажет для приличия:
– Ариведерчи! Не расстраивайтесь. Пепел Клааса стучит в наше сердце, – и улетит обратно в свой Киев искать украинской семье других, более крутых партнёров для съёмок.
Оксана совсем не была шокирована видом «гарсоньеры» с чахлым кактусом, грустно высовывающимся из старой крынки.
«Гарсоньера» – так в Греции называется квартира с туалетом, кухней и спально-салонно-детской-гостиной комнатой. Судя по происхождению слова, раньше в такие «апартаменты» селили прислугу, в частности – «гарсонов», а сейчас в ней ютилась с супругом и ребёнком выпускница знаменитой Советской Медицинской школы. Но, Оксана совсем не вспомнив про пепел Клааса и инквизицию вообще, оглядевшись, с милой улыбкой опустилась на, с акробатической ловкостью подставленный Андреем, стул:
– У вас тут славненько! – Первое, что нашлась сказать она, заметив жёлтый кактус – жалкую попытку Линды устроить в доме «уют».
– Да… тут нормально… мы привыкли… – Линда маячила посреди кухни, тщательно стараясь прикрыть собственным задом, выполненное русским шрифтом кроваво-красное напоминание о смерти Есенина в гостинице «Англетер», – дни в Греции длинные, люди мало времени проводят дома. Все «эксо» пойти норовят. В основном тут с утра работают, потом заскакивают домой переодеться и идут по кафетериям, по барам. Раньше, до кризиса вообще всю ночь гуляли, могли два, три ресторана поменять за несколько часов, плясали до рассвета. С приходом в каждый дом тени госпожи Ангелы Меркель немного угомонились. Теперь гуляют, но мельче. Поэтому, квартирами никто особо не занимается, – Линда врала. Греки страшно любили благоустраивать и окучивать свои дома.
– На самом деле нормально! – Казалось, Оксана говорит на полном серьёзе, – Ведь именно в этом весь смак, чтоб поселить богачку в однокомнатную квартиру, а если в деревне так ещё лучше. Понимаете, люди на столько бывают зашоренными, на столько привыкают к своему образу жизни, что или совсем не думают о других, или считают, что все живут как они. Вам по телефону сказали, что надо своей партнёрше оставить на хозяйство денег именно столько, сколько семья тратит за неделю? То есть – та женщина должна уложиться в эти деньги.
– Правда?! – Линда даже обрадовалась! Она знала, что ни одна женщина на свете не сможет, высунув язык, так бегать по супермаркетам, ища «акции» и «распродажи», чтоб купить что-то подешевле, как это делает она. Во-о-от и замечательно! Пусть поживут на такие деньги, и Андрей и «новая мамка» пусть узнают, каково это существовать на пятьдесят евро в неделю. Конечно, Линда затарит холодильник, оставит в нём всё необходимое, тогда получится те пятьдесят евро будут у них дополнительно, и всё равно она уверена – другая женщина может и привыкла экономить, а вот Андрею точно будет мало.
Читать бесплатно другие книги:
