Конкистадор Володихин Дмитрий
Молчит.
– К чему волынку тянуть? Зови своих… «хороших ребят».
Молчит.
«Да хрен с тобой. Молчи…» Маслов отвернулся и произнес в сторону, для себя, не особенно заботясь о том, чтобы его услышали:
– Об одном жалею, дело доделать не успел…
И тут Древний Хуан преобразился. Несколько минут назад он разговаривал с Масловым обыкновенным голосом, обыкновенными словами. Теперь в него как будто вошла высота: очень старый человек обратился в патриарха. Жил бы он в эпоху Исхода, душа его обитала бы, наверное, в теле Моисея. Жил бы в годы Русской Смуты, называли бы его Козьмой Мининым…
Седой патриарх встал ровно, как колокольня, поднял подбородок и загремел:
– Зачем, скажи мне, люди живут на Терре? В чем смысл? В чем главная правда их существования?
Маслов открыл было рот, желая ответить: мол, живут и живут. Но Древний Хуан остановил его нетерпеливым жестом.
– Для того ли они живут, чтобы быть сытыми? Ты им хлеба хотел дать, и ради того хлеба собственной душой побрезговал! Вот, накормил ты их, и куда им идти, наевшись? Быть шестернями в машине Терры? Но не ради ли них – государство? И какой в нем смысл, если он не совпадает со смыслом, тревожащим их души?
На миг Маслову показалось, будто от седых косм Древнего Хуана исходит сияние. Нет, показалось.
– У всей нашей земли, у всех городов, поселков и монастырей один-единственный смысл – Вечное Спасение и счастье в Боге. И каких бы загогулин не приторачивало к себе государство, а и в нем тот же самый смысл: сделать так, чтобы каждому здешнему христианину спасать душу было легче. Понял ли ты? Что есть твоя жизнь? Или моя жизнь? Или жизнь этого Сомова? Или покойной моей Инес? Жизнь – один-единственный спектакль, дозволенный нам свыше. Ты можешь грешить против роли, а можешь сыграть ее блистательно… В зале – один Зритель, и Он обязательно будет судить твою игру, хочешь ты этого или не хочешь. Там, за гранью, нас всех ожидает Его суд. И какую правду ты откроешь Ему?
– Я скажу… я скажу… я хотел, чтобы все были сыты и не убивали друг друга.
– А надо было хотеть большего! Следовало хотеть, чтобы люди, отданные тебе под руку, любили друг друга, верили в Его милосердие и были благородны. Неужели ты и впрямь подумал: дашь им чуть меньше, и они вцепятся друг другу в глотки?! Неужели ты совсем не верил в них? Неужели ты весь народ терранский счел крысами, способными грызться за крупу? Вот твоя ошибка. За нее ты платишь сейчас.
– Они слишком привыкли ни в чем себе не отказывать. На Земле начали убивать без пощады за один кусок хлеба при девяти миллиардах. Наших – нет пока и трех с половиной. Но я не смею их ограничить! Ведь они… они тогда…
– Что – тогда?!
– Сметут… и меня, и тебя, и весь наш порядок, и друг друга будут потрошить за здорово живешь… Нельзя давить, все взорвется! У нас все начнется раньше, чем на Земле… Мы живем на бочке с антиматерией! И КАЖДЫЙ ДЕНЬ МОЖЕМ ВЗЛЕТЕТЬ НА ВОЗДУХ! Неужели вы там этого не понимаете?!
Древний Хуан опустился на колени у распростертого тела Маслова. Нежно погладил его по голове, взъерошил волосы. Заговорил тихо-тихо:
– Мальчик мой… – заговорил он тихо, – мальчик мой… Бедный мой мальчик. Ты до смерти устал и до смерти напуган. Вот беда! Послушай меня. Они ведь люди. Они ведь не скотина. Не свиньи. Это свиньям – хлебова дай, и все в порядке… Не волки. Почему же ты ждал от них только зла и безумия? Ведь ты семь лет правил сумасшедшими и злодеями, которых сам себе навыдумывал. Бедный мой мальчик! До чего же ты дошел. Совсем окаменел…
И он прижал к своей груди голову Маслова. Тот смотрел куда-то в сторону, глаза его были сухи и выражали одну только растерянность, а губы еле слышно шептали:
– Не знаю… не знаю…
Глава 7
Точечный удар
30 января 2141 года.
Орбита планетоида Пушкин в системе звезды Солетта.
Сомова-старшая, Сомовы младшие, угрюмые мужики и капитан Каминский, возраст у всех, разумеется, разный.
Катя склонилась над телом капитана Каминского. «А ведь он, бедняга, кажется, при смерти…»
– Мама! Мамочка! Да мамочка же! Нам надо бежать… Нам надо что-то делать! Мама!
– Точно, Варя. Что-то делать – надо. Поэтому помоги-ка мне…
– Что?!
– Помоги перевернуть тело. Живенько. Возьмись вот здесь. Тяни сильнее. Отлично.
– Зачем?
– Варенька, у него тут микроаптечка…
– Мама – зачем?!
Катя посмотрела на дочь сердито. И так велико было доверие Вареньки к матери, что она сейчас же успокоилась. Мама всегда знала, как должно поступать.
– Как это «зачем», дочь? Здесь лежит три тела. Одно мы еще можем спасти. Второе оживить может только Бог. А к третьему ты сейчас сбегаешь и пощупаешь пульс. Ты должна уметь… вас учили. Давай-ка, Варя, сходи.
Катя говорила, а пальцы ее, ловкие пальцы бывшего спортсмена, отлично знакомого с медикаментами, предназначенными для особых ситуаций, извлекали маленький шприц, готовили его к уколу, пристраивали к удобному месту…
– Мама, но я не могу… Я… я… боюсь.
– Конечно, нет, Варенька. Ты ничуть не боишься.
С этими словами Катя сделала укол. Она молилась Богородице, чтобы это оказался тот самый укол, чтобы память ее не подвела. Катя когда-то была отлично знакома со всей этой дребеденью. Очень давно. Пальцы помнят, а голова – нет.
Варенька подошла к телу Рыжего, медленно опустилась на корточки и все-таки взяла его руку.
«Нет, не боюсь. Я ничуть не боюсь. Если он живой – ничего мне не сделает. Если мертвый… тем более ничего не сделает…»
Ее сердце выбивало частую дробь.
Пульс не прощупывался. Она попробовала еще раз. Нет, никакого пульса.
За спиной у нее Каминский издал хрип. Совершенно нечеловеческий. Схватил сам себя за горло, засопел, закашлялся. Варенька не спешила оборачиваться. Воскресение, происходившее позади, пугало ее не меньше, чем смерть, разлегшаяся прямо под носом. На всякий случай девушка вытащила маленькое зеркальце и поднесла его к губам Рыжего. Чистая блестящая гладь осталась незамутненной.
– Он мертв, мама.
– Слава богу, хоть этот жив. Выжил, каналья.
– Что мне делать, мама?
– Иди ко мне и возьми меня за руку, Варенька.
И тут Каминский, наконец, прокашлялся. Инстинктивным движением он первым делом схватился за оружие. Потом попытался приподняться. Не вышло.
– Помогите… мне.
Катя поддела его за плечо, капитан оперся на ее руку и все-таки встал. Варенька с удивлением отметила, что оабовец густо покраснел, прикоснувшись к ее матери. Вот дела-а…
– Госпожа Сомова… – слова давались ему с трудом, как видно, челюстые мышцы тоже задубели от недавней судороги. – Госпожа Сомова… я обязан вам жизнью.
– Верно сказано.
– Я… не могу выполнять свой служебный долг… потому что мой долг… перед Отцом нашим… выше. Я отпускаю вас. Бегите.
– Ты сам пострадаешь от этого, капитан. Ты добрый человек, спасибо тебе, но такого подарка я принять не могу.
Варенька тяжко вздохнула. Маме всегда не хватало практического взгляда на жизнь. Она так беззащитна…
– Не согласен.
Все трое повернулись на этот голос. В нескольких метрах от них, у поворота на соседний марш, бесшумно материализовались два бойца. На них была точно такая же экипировка, что и на двух предыдущих. Один из них, с устрашающей бородой, держал на прицеле Каминского, в то время как другой, низенький и лысоватый, разговаривал с Катей.
– …Вот уж нет, госпожа Сомова. Не срывайте нам операцию. Душка капитан не из плена вас вытащил, он прежде всего жизнь себе спас. Сегодня он, можно сказать, дважды родился заново. Пожалуйста, мужик, оружие на пол, очень медленно. Спасибо. Руки за голову, лицом к стене. Извините, капитан, ваш уровень нам понятен, и вы не успеете ни при каких обстоятельствах. Госпожа Сомова…
– Екатерина Ивановна! – Перебил его Каминский. – Екатерина Ивановна! Катя… Одну секунду. Я вызвал охрану станции. С минуту на минуту они будут здесь. Поторопитесь.
– Благодарю… вас.
– Капитан, – обратился к Каминскому низенький – ты… вот что. Можем избавить от неприятностей. Вкатим парализующий заряд, но не смертельный. Будет больно до чертиков, однако потом оклемаешься, скажешь, мол, выполнил долг до конца, мол, одолели мерзавцы, мол, четверо на одного…
– Нет. Я хочу за это ответить, бандит. Я хочу на полную катушку ответить за все, что делаю. Понял?
– Воля твоя, дурило.
Низенький сделал было шаг в сторону, потом все-таки повернулся и влепил нежеланный заряд. Каминский распластался на полу.
– А это моя воля.
…Группа Толстого передвигалась быстро – на пределе возможностей. Но при ней было два трупа, две гражданских бабы и шумно пыхтящий господин Заказчик. Поэтому люди Толстого в принципе не могли успеть. Совсем немного. Сущую ерунду. Несколько десятков секунд.
Мобильная команда особого назначения, по штату входившая в состав охраны «Бялого Палаца», должна была отрезать их от штурмового челнока на последнем марше. Все передвижения группы Толстого четко отслеживались, и защита, поставленная Техником, уже сгорела.
Так бы и произошло, наверное.
Но бандитоманьяк Александр Сомов имел принципиально иные планы.
По всей станции прокатился вой специального зуммера «Панфирная тревога». На маршевых перекрестках зажглись зеленые лампочки. У самого пола поплыл тонкий дымок дезинфекции, которая, как докладывали специалисты, способна была ослабить панфирную атаку в лучшем случае процентов на двадцать.
– Что это, Толстый? – заорал Техник, замедляя бег.
– Ты…ля х…ев пердун, шире шаг…б твою двадцать восемь в трираспрох…я мать! Вперед…ля! Не останавливаться, иначе сдохнете, у…бки!
Это помогло. Техник снова набрал темп, и больше никто не задавал лишних вопросов.
Толстый мысленно готовился к очередной драке. Все пошло вкривь и вкось. А ему еще нужно было вернуться за третьим объектом, и где искать его, Толстый пока не понимал. Очень плохо…
Между тем, господин Сомов-младший, не торопясь, покрывал расстояние в семьсот шагов, отделявшее его от абордажной бреши на 3-м ярусе. Он прошел уже примерно половину пути и совершенно не волновался насчет мобильной группы осназа. Потому что прямо перед носом группы захлопнулись шлюзовые воротца, отрезав от станции весь сектор, на территории которого сработали датчики панфирной тревоги. Отлично.
Его беспокоили иные проблемы. Саша отыскал общую последовательность действий, граничные условия, определил детерминированные элементы в составе экпедиции, провел демаркационную линию между влиянием благодати и чистой незамысловатой физикой… Оставалось подвести теоретическое обоснование. Сегодняшние события пришлись… как бы поточнее выразиться? – несколько не ко времени. Разумеется, невзирая на их позитивность в генеральном смысле… Лучше бы им начаться, скажем, парой часов позже. Саше не хватало последней ветви уравнений. Может быть, одной-единственной ключевой формулы. Или верного расположения знаков и цифр в оной формуле…
Он медленно сокращал дистанцию до бреши в борту «Бялого Палаца». В самом конце пути он увидел вооруженных людей, двигавшихся с поразительной быстротой.
«Необыкновенное впечатление, – констатировал он, – следует зафиксировать его. Когда еще увидишь настоящую тактическую операцию в профессиональном исполнении»!
Сашино внимание сфокусировалось на людях Толстого. Они его тоже заметили.
– Госпожа Сомова, тут ваш парень!
Появилась мама. И с ней эта дуреха. Им, Сашей, между прочим, только что спасенная. Мама… На миг он сбился с расчетов и почувствовал внутри… непонятно, как назвать… В грубом приближении подходит словосочетание «живое тепло». Да. Живое тепло.
Секундой позже правильный ответ пришел к нему сам. Вот она, хренова формула. Явилась от начала до конца в ослепительной вспышке нового смысла, никогда прежде не забредавщего во Вселенную.
– Есть! Вот она!
Не поняв его, Сомова-старшая закричала:
– Я здесь! Сашенька, цел! Мальчик мой!
Варька, разумеется, вставила свое:
– Сашка! Вот дурак! Где ты прятался?
Ну хоть рожа при этом у нее была радостная…
Саша, приосанившись, ответил матери, как бы не замечая тупую сестрицу:
– Мама, я очень рад вас обеих видеть. Кстати, твое присутствие очень помогло мне сейчас в решении одной неординарной задачи…
Катя не дала сыну договорить, порывисто прижав его к себе. Так что последние слова Сомов-младший невнятно добормотал матери в жакет… Боже, никогда никому ничего невозможно объяснить! Обязательно собьют.
* * *
«Срочно.
Сов. секретно.
Для расшифровки использовать код 8.
Секретарю
Объединенной Координирующей Группы Терры-2,
Главнокомандующему
Сил безопасности Терры-2
полному адмиралу
А.С. Маслову.
Сегодня в 05.42 по времени 3-го часового пояса планетоида Пушкин диверсионная группа обездвижила охрану и захватила лиц, содержавшихся под стражей в изоляторе номер 100 на объекте „Бялы Палац“. Не исключено содействие группе со стороны начальника охраны капитана ОАБ Я. Каминского. Названная группа погрузилась на малое транспортное средство типа „Бора-10“, предназначенное для десантно-штурмовых операций. Транспортное средство расстыковалось с объектом „Бялы Палац“. Организовать преследование не удалось из-за панфирной тревоги на борту объекта „Бялы Палац“. Тревога оказалась ложной, т. к. была вызвана диверсией в информационной сети объекта. В 5.54 транспортное средство с диверсионной группой и захваченными лицами, указанными выше, достигло коммерческого грузового корабля „Ромашка“. Названный корабль в течение 10 мин. вошел в ОП на Солнечную систему и был потерян всеми следящими средствами.
В соответствии с указанием докладывать о любых происшествиях, внесенных в список 1 директивы 14/100000067, прямо на имя Секретаря ОКГ А.С.Маслова, направляю данный отчет по указанному адресу.
Просим указаний о дальнейших действиях.
Копия направлена начальнику 4-го отраслевого управления ОАБ генерал-лейтенанту К.Бенедиктову.
Начальник 88-го территориального управления ОАБ
полковник Е.Оверчук.»
Глава 8
Банкрот
31 января 2141 года.
Место не имеет значения.
Андрей Маслов, 104 года.
«Срочно.
Сов. секретно.
Для расшифровки использовать код 312.
Командующему
Чрезвычайным поисковым контингентом
„Группа флотов А“
вице-адмиралу
В.М. Сомову.
Уважаемый Виктор Максимович!
Вы до конца исполнили свой долг. Все, что я назвал „поощрением“ при нашей последней встрече, теперь принадлежит Вам по праву. Кроме того, я должен был вернуть Вам супругу и детей. Но Ваш сын сбежал. А Ваши дочь и жена были освобождены родней, которой помогли мои люди, не получавшие на то никакого распоряжения. Полагаю, Вы скоро увидите родных и без моей помощи.
Как видите, мне нечем с вами расплатиться. Я проиграл и обанкротился. Это, видимо, неправильные слова, но более правильных я не знаю.
Прошу Вас, простите меня, если сможете. Я считал себя железным человеком и хотел видеть вокруг себя железных людей. А вышло в итоге, что я пошлый старый дурак.
Одновременно прощаюсь с миром, с властью и с Вами. Мне дарован всего один день для „сдачи дел“, если можно так выразиться. Итак, простите меня и будьте счастливы.
С Богом.
Андрей Маслов»
Глава 9
Венец из колокольчиков
2 марта 2141 года.
Планета Екатерина в системе звезды Благословение, военный лагерь «Бастион», он же – терранская столица в этих местах.
Семейство Сомовых. Возраст отдыхает.
Он много раз представлял себе, как это должно произойти. Как он встретится со своей женой и детьми.
Может быть, он доберется до той поганой двери, которая отделяет их от свободы, взломает замок и ворвется внутрь. Простить ли Маслова? Нет, он никак не мог. Одного покаянного письма недостаточно. Христос велит прощать мерзавцев, но он ведь неженат…
Может быть, они просто соединят дыхание у порога их старого жилища в Синих Холмах. За деревянной калиткой, на маленьком пятачке, с двух сторон обсаженном кленами. Это Катя затеяла посадить их там, они еще совсем молоденькие, клены-дети, клены-подростки…
Может быть, на борту линейного крейсера «Изабелла»? Впрочем, нет, только не там. За месяц корабль трижды принимал бой. Живого места не осталось на несчастном флагмане. Господи, помоги ему выжить!
Может быть, на площади Разноцветных Звезд, главной в Ольгиополе, при большом стечении народа? Опять нехорошо: миллион лишних зрителей. Досадно выйдет…
Может быть…
Может быть… может быть… может быть…
Он встретил их у ворот военного лагеря, на вторые сутки самого дождливого месяца, какой только есть в календаре планеты Екатерина. Дождь шел не первый час, ночью от его нескончаемых лесок веяло холодом, но к середине дня тучи разошлись, Благословение коснулось ледяного леева и сделало его парным.
За спиной у адмирала Сомова, губернатора и самого богатого человека на всей терранской части планеты, стоял недавно собранный блок-модуль. Такие используют под караульные помещения, станции связи в самой глуши, а еще для нужд очень маленьких и очень неприхотливых экспедиций, забравшихся намного дальше самой глуши… У блок-модулей исключительно богатый набор защитных контуров, необыкновенная легкость конструкции, отличные возможности адаптации под самые разные виды техники, а нормативная скорость сборки-разборки внушает благоговейный восторг иноземным спецам. Гордость инженерной мысли Русского сектора! Только одного заказчики никогда не требовали от армейских конструкторов, создававших универсальный блок-модуль. Уюта.
«Когда-нибудь, наверное, у меня тут будет целая усадьба. Дворец у меня тут будет. Гнездо необузданной роскоши. Лувр посреди Кремля. Тысяча вторая ночь Шехерезады. Влахернский дворец в садах микадо… Эскориал в этом… Сююмбеки? Сарайбахчи? да ладно. Будет все, конечно. А сейчас, спасибо, хоть эта Халупа Ивановна целой осталась…» Блок-модуль станет его домом на несколько недель. А может быть, и месяцев… Как Бог даст. Ах, Катенька, Катенька! Прости ты меня, ну нет ничего другого под руками. Потерпи еще чуть-чуть. Хорошо?
Шлюп на антигравитационной тяге сел в самую лужу, грязь недоволно чвакнула под ним, трава покорно легла под днище. Из люка вышло много разных чинов… в смысле, разных людей. Пригибаясь, они резво разбегались от дождя. На ходу небрежно отдавали честь своему адмиралу…
Вот они.
Вот они!
Катеньке было плевать на дождь. Плевать на все. Она величественно и неспешно шествовала по лужам, задрав подбородок, едва сдерживая торжествующую улыбку… по левую руку – Варя, по правую – Саша. Будто свита. Она про себя знала, что была, есть и навсегда останется возлюбленной конкистадора Сомова. А значит, королевой планеты.
Он шагнул вперед, ей навстречу, и не почувствовал дождя.
Ближе, ближе…
Сомов ощутил, как входит в него аромат ее кожи, ее волос. Потом ее дыхание. Поднял руки и возложил ей на голову венок из алых колокольчиков.
– Таких нигде больше нет, Катя… Я люблю тебя.
Она спросила, глядя ему за спину:
– Это наш дом?
Сомов ответил с робостью:
– Пока… да.
Катя метнулась к нему, обняла и зашептала: «Так значит, мы опять вместе… дома…» А потом стиснула его губы своими.
Они долго стояли, не отрываясь друг от друга, под парным дождем, на поникшей от влаги траве, по щиколотку в грязи. Благословение ласкало своими лучами их спины, плечи и волосы.
…Саша терпеливо ждал того момента, когда Сомов-старший разомкнет объятие. Еще немножко. Еще немножко. Еще… да сколько угодно. Все равно им предстоит расцепиться минут через пять-десять максимум. Такова человеческая природа. И напрасно эта маленькая стервоза дергает его за рукав. И напрасно она шепчет ему в самое ухо: «Да отойди же ты, дурак! У них романтическое свидание после разлуки! Не торчи ты тут! Мешаешь». Во-первых, им сейчас никто не может помешать. Во-вторых, настоящее романтическое свидание начнется у них ночью. А сейчас еще и сумерки не наступили. В-третьих, через сорок минут сюда прибудет грузовой дальнобойный рейсовик «Филипп Бляхин», и у него в брюхе, а именно 16-м трюме, – милая Данута, тайком сбежавшая из дому. При Дануте он паталогически не способен соображать здраво, так что все отложится на нестерпимо долгий срок… В-четвертых, отец это должен узнать. Впервые в жизни у Саши был достойный подарок для отца.
Кроме того, он просто разорвется, если не поделится своей маленькой тайной прямо сейчас. И только с отцом. Больше… пока… никому.
Все что ли? У мамы лицо – как утренняя заря.
Потом отец подбрасывал Варьку и она, здоровая деваха, пора бы уже отвыкать, визжала, как малое дитя. Потом пожал ему руку, обнял, прижал его щеку к своей груди, погладил по голове. О! Это было нужно. Оказывается, вот что внешние люди называют словом «соскучиться»…
Кончен ритуал. Теперь можно.
– Отец! Папа… Послушай! Послушай!
– Саша, вы все мне сегодня расскажете. Найдется время для каждого.
– Нет. Подожди. Постой. Прямо сейчас. Обязательно. Прямо сейчас. Ну?
– Говори, – улыбаясь, позволил ему Сомов-старший.
– Я… много времени провел один… я… сконцентрировался. Удобная ситуация. Нет, конечно, я понимаю, с нами поступили неправильно. Да. Разумеется. Просто у меня впервые оказалось достаточно времени, чтобы как следует поразмышлять над серьезными вопросами.
– Ну и?
– Папа. Мы выйдем из Лабиринта. Папа. Экспедиции к другим звездам будут возвращаться. Папа. Теперь они обязательно будут возвращаться домой… Потому что я… понял принцип. Папа… Ты веришь мне, папа?
Эпилог
18 декабря 2145 года.
Терра-2, Преображенский монастырь на окраине города Погремушка.
Виктор Сомов, 49 лет, и Екатерина Сомова, 55 лет.
В умеренных широтах Терры-2 на декабрь выпадает сезон туманов, самый его пик. Погода меняется с калейдоскопической быстротой, жара и заморозки захватывают и теряют престол державного самовластия по нескольку раз на протяжении одного дня. Деревья стоят зеленые, трава все еще нежна, еще не сделалась она грубой, жесткой и ломкой, одним словом, такой, какой делает ее сезон бурь. Земля – неласковая, набухшая влагой, развозит ее от частых дождей, как горького пьяницу от стопочки крепкого. И в воздухе мерно колышутся белые простыни туманов.
В этом сезоне год уже очень стар. Время перебирает воспоминания, сбивается, начинает рассуждать о важных вещах, опять сбивается, плачет и подслеповато щурится, пытаясь разобрать утекающие высокие смыслы сквозь туманную дымку; да где там разобрать! все размылось.
Год стар, год умирает, он молит о снисхождении и милосердии, ему жаль, что жизнь прошла столь непутево, он просит простить его. И через покровы умственной дряхлости пробивается мечта о новой юности, о новой жизни…
Рождественский пост бродит по городам и поселкам суровым белобородым странником. В глазах его стоят вифлеемские звезды, платье его заляпано дорожной грязью. Он требовательно стучит в двери, просит воды и, хмурясь, предсказывает будущее.
Декабрь – время усталой любви.
…Мужчина и женщина выходят из Преображенского храма, единственного в маленькой обители. Они идут по дорожке, усыпанной светлым песком и выложенной по краям крупной галькой, к монастырскому кладбищу. Только что закончилась утренняя служба, люди разбредаются по своим делам. Ветерок разогнал туман, лишь редкие полупрозрачные клочья вцепились когтями в сырую землю, попрятались в низинках и зарослях дикого малинника. Небо – шероховатое, серое, – пошло трещинами, брешами, промоинами, из-за разорванного полога падает неуверенный свет, принося с собой скудные горсти тепла. Очень тихо. Необыкновенно тихо. Молодые сосны стоят, боясь шелохнуться.
Мужчина и женщина бродят между низенькими крестами. Наклоняясь, пытаются разобрать надписи на могильных плитах. Не то. Опять не то. И опять… Они заходят на самую тихую и самую бедную часть кладбища. Тут все заросло лопухами, невесть кем завезенными с Земли, да еще терранской чешуйчатой крапивой, очень страшной на вид и совершено некусачей.
Наконец, мужчина, утомившись бесплодными поисками, окликает монаха.
– Могила инока Алексия? – переспрашивает тот и смотрит на незнакомых ему людей со строжинкой. По взгляду его видно: инок Алексий, готовясь предстать перед Богом, просил братию не превращать могилу в подмостки для туристического шоу.
Мужчина уточняет:
– Я знал его при жизни…
– Вон там… видите?.. у зеленой оградки… поверните налево. Крайние два креста – над могилами инока Алексия и патриарха Димитрия. Который поменьше и некрашеный – как раз-то вам и нужен.
Мужчина и женщина удивленно переглядываются, мол, и патриарх Димитрий, оказывается, здесь. В такой-то глуши.
– Спаси Христос… – бормочет женщина.
Монах удаляется.
Наконец, они находят покосившийся некрашеный крест на могильном холмике. Нет на нем никакой надписи, только выведены краской, от руки, годы жизни: 2036—2142.
…Он был сыном первых поселенцев на Терре-2. И родился тут, неподалеку, в деревянном домике, на жестком топчане, который смастерил его отец. Тогда здесь не было еще ни монастыря, ни города, а был форпост фронтирьеров на десять семей. Вокруг – степь, до самого горизонта, под бедовыми руками ветра волнуется терранский псевдоячмень. Какой это ячмень, одно название только, что, вот – ячмень, а по правде сказать, сплошная нелепица – на взгляд колонистов. И пусть дает эта нелепица урожаи, позволившие выжить восьми семьям из десяти, но до чего же она чудна и смешна: удумал же Господь сотворить колосья в полтора метра высотой и с золотенькими погремушками, просто не злак вышел, а бубенец какой-то! Здесь, на Терре, природа почему-то любила трескливые погремушки, и водились они на любой вкус: от сантиметровых до саженных. Во время сезона ветров на поля приходили кормиться синезобы – исключительно опасное зверье. Мальчик любил подглядывать за их стремительными тенями, подавляя скользкий, холодноватый ужас. Со стороны реки иной раз забредали к самому периметру рабочие команды муравьев-гигантов, не представлявших никакой угрозы, но очень шумных. Ведь это для муравьиной общины – рабочие команды, а для землян (еще не терранцев, еще землян) – армии, страшные тьмочисленные армии… В июне прилетали крылатые всадницы. Никто не знал, как называть их правильно, поэтому их называли крылатыми всадницами. Не стрекозы, не бабочки, не мухи, а… еще одна шутка Господа. Сверкающие четырехдюймовые аристократки, особенно хороши были черные с золотом «баронессы», потом они куда-то пропали… В неделю, когда крылатые всадницы устраивали брачное буйство над полями, детей держали взаперти. Отец честно объяснил сыну: «Парень, ты же не хочешь, чтобы личинки этих красавиц вылупились прямо в тебе?» Мир был ровесником мальчика, слов не хватало, чтобы дать каждому цветку и каждому месту имя. Тогда и большей части имен-то еще не существовало, они рождались на глазах мальчика. Например, его родители подарили форпосту роскошное имя «Синезоб и Золотая Погремушка». Правда, оно оставалось в целости и сохранности совсем недолго. Поселок называли уже просто Золотой Погремушкой, а город – и вовсе Погремушкой. Лет пятнадцать назад Погремушку хотели переименовать в Независимость, но мальчик давно вырос к тому времени и успел состариться; он не позволил. А пять лет назад он прибежал сюда, больной и несчастный. Постригся в монахи, молился и каялся, но никак душа не успокаивалась. Все казалось: старый мир исчез, ушел, протек водицей между пальцами, не осталось ничего. Сосны. Городские кварталы. Река изменила русло. Ни одной золотой погремушки. Нет, ничего ему не осталось, все плохо, может быть, все зря. Жизнь получилась кривая, изгаженная, и в конце века – ни пристанища, ни покоя. Ничего своего. Один раз он работал в огороде, и на руку ему села крылатая всадница, настоящая «баронесса». В первый момент он глазам своим не поверил: их же нет теперь! Давно нет. Вывелись. Как же ты вернулась в эти места, красотка? Милая, чудесная красотка… Старик застыл, не смея шевельнуться, ему совсем не хотелось спугнуть ее, он хотел любоваться ею, как можно дольше. Потом, когда крылатая всадница все-таки улетела, старик сел на землю и заплакал. Отпустило. Или, может быть, отпустили… С того счастливого дня он несмятенно и беспечально готовился к смерти. О чем теперь горевать? Тот мальчик вернулся к нему.
…Женщина кладет на могилу цветы, отступает на шаг и обнимает мужчину за плечо. По тому, как живо его рука откликается на привычную, почти машинальную ласку женщины, нетрудно понять: в этой паре еще не остыло живое чувство, родившееся давным-давно, когда они едва знали друг друга.
– Угомонился неугомонный… – произносит мужчина.
Оба они молча молятся о смиренном иноке Алексие, в миру Андрее Семеновиче Маслове, – чтобы Господь смилостивился, простил ему грехи и велел бы ангелам открыть перед его душою райские врата…
Послесловие автора. Читать совсем не обязательно
Чего я больше всего хотел, когда писал эту книгу? Вернуть будущее себе, своей семье и своей стране. Мы существуем в нем, я в это верю, я знаю это. Наши души прорастут в нем из-под травы на наших могилах.
Там плещут зыбкие ленты путей. Там встречают усталых странников гавани, наполненные огнями. Там есть пороги – от которых уходят, не оглядываясь, и есть калитки, за которыми встречают с открытыми объятиями тех, кто вернулся издалека. Там есть жизнь, там есть мечта, там есть любовь, там есть счастье. И Бог милосерден, и друг тверд, и враг лукав.
В том небе родное солнце мешается с чужими и они плывут вместе, словно трепетные аквариумные рыбы, плеща лучами то ласково, то пылко. А выше солнц реет Слово. Птицы с диковинными именами несут твой взгляд над цветущей землей. Каждый камень на дороге дарит тебе сокровенные смыслы, и ты, смеясь, забываешь их, едва узнав.
Там ты чувствуешь себя своим среди своих, и это стоит дорогого. Ты готов с чем угодно расстаться, но только не с этим.
Там есть Государь, которому не зазорно служить.
Там есть твоя жена и твои дети, и ты каждой клеточкой знаешь, как это прекрасно – любить их.
Читать бесплатно другие книги:
