Конкистадор Володихин Дмитрий
Виктор велел старшему офицеру связи организовать переговоры с Гольцем. Драться с женевцами на равных, дать им перещелкать ударные силы флота, дать им добраться до десантных кораблей и выбить часть штурмовых бригад было бы смертельной ошибкой. Все равно, какие потери понесет эскадра Гольца – это только часть женевского поискового контингента; если даже она погибнет вся, целиком, до единого корабля, то для Валанса это будет не катастрофично.
Гольц откликнулся моментально. Ждал?
«Странный человек… – поразился Сомов, увидев собеседника на экране, – на военного не похож совсем…» Вместо мундира – черный костюм и бабочка. Вместо коротко стрижки «милитаризм с нами» – аккуратная прическа в стиле «здравствуйте-я-ваш-новый-генеральный-директор». И весь он был какой-то рыхлый, неуклюжий, дряблый, как старая баба.
«Словно менеджера вытащили из банка и сунули по ошибке на флот». Правда, ходили слухи, будто женевцы перестраивают армию на коммерческий лад… чуть ли не на самоокупаемость. Вот и первые признаки…
– Господин Гольц… Я хотел бы напомнить о соглашении, в соответствии с которым вся зона поисков разделена на сектора. Вы находитесь в зоне Независимого государства Терра и не имеете права проводить здесь поиск ОП’а.
Гольц молча усмехнулся.
– Считаю своим долгом предупредить вас о сопротивлении…
Гольц его перебил:
– Хватит. Ты сам все понимаешь.
И отключился.
Единственную реплику, между прочим, выдал на русском языке. И упор сделал на местоимение «ты», отсутствующее как в старом добром английском, так и в суперополиткорректном женевском эсперанто. «Акцент у него… просто варварский», – отметил Виктор.
Сомову не понадобились дополнительные намеки. Драка должна была вот-вот начаться, и начаться на тех условиях, которые он считал неприемлимыми. Пришлось связаться с российским главкомом, адмиралом Львовым, который держал вымпел на большом артиллерийском корабле «Святой Тихон». Что он мог обещать Львову? В сущности, только одно. Пока офицеры связи налаживали канал, он запросил Бляхина, сколько процентов ото всей территории сектора еще не обследовано?
– Шесть целых и восемьдесят пять сотых процента, – коротко отчитался Бляхин.
И Сомов предложил адмиралу Львову обмен. Империя поможет огоньком, а терранцы уступят изрядный кусок своего. Целых три процента. Львов обещал подумать, но не медлить с ответом.
Едва-едва закончился разговор с российским главкомом, как Сомов услышал:
– Господин вице-адмирал… они атакуют.
«Господи, благослови…»
И, вслух:
– Вот тебе бабушка и Новый год! – Катенька говорила что-то эдакое, про бабушку, из незапамятных времен. Правда, та бабушка праздновала… праздновала… другую какую-то… Юрьев Новый год? Или нет? Впрочем, какая разница, на центральном посту его поняли все.
Столкновение между эскадрой Гольца и ударными силами Сомова впоследствии в учебных программах по тактике будут называть «Новогодней битвой».
Гольц разделил свои корабли на три отряда. Его линкоры – все как один – должны были напасть на крейсерские бригады Сомова и сковать их боем на уничтожение. Тридцать восемь против тридцати восьми. Три тяжелых крейсера женевцев отделились от основных сил и ушли в глубокий обходной маневр. Собирались, по всей видимости, добраться до терранских десантных кораблей и учинить там истинное побоище. Ну-ну. Еще три остались в резерве. Видно, имелась у Гольца какая-то задумка, для которой понадобится этот резерв.
У Сомова были припасены контрхитрости. Не зря два года назад он целый месяц провел в России, в богоспасаемых стенах Имперского института стратегических исследований. Им, пяти слушателям Терранской академии боевого флота, читал лекции по тактической теории контр-адмирал Гончар-Владиславлев – великий корифей современной военной мысли. Пусть он ни разу не командовал эскадрой вживую и даже не участвовал в единственном большом сражении российского императорского флота, его идеи показались тогда Сомову исключительно ценными… И теперь настало время опробовать их в деле.
У Виктора оставалось часа три до огневого контакта с женевцами. «Атакуют!» – означало в действительности нечто гораздо более скромное: избрали курс на сближение… За эти два часа терранский главком перебрался с неповоротливой «Аргентины» на линейный крейсер «Изабелла», перемешал ударные силы с транспортной флотилией, ради бессмертных идей Гончара-Владиславлева заставил флотских ремонтников работать в три раза быстрее, чем позволяют человеческие возможности… Как раз в этот момент прибыла станция ПКО «Бастион», страшно тихоходная, а потому отставшая от «Аргентины», на которой шел Сомов. Ни «Аргентину», ни «Бастион» Виктор не хотел задействовать в бою. Потом они будут нужнее. Поэтому, когда крейсерские бригады вновь расцеплялись со всеми прочими отрядами группы флотов, чтобы взять курс на сближение с неприятелем, оба корабля остались в окружении легких сил…
* * *
…Память Сомова сохранила события «Новогодней битвы» очень избирательно. Он отлично помнил, как готовился к большой драке, как просчитывал тактику, как вел переговоры с Гольцем и Львовым… но забыл почти все, относящееся к самому бою. Потом… после прихода известий от эскадры Вяликова… была бешеная гонка в сектор новых шотландцев… и тут он опять мог вспомнить мельчайшие детали, самые незначительные подробности… Но до того… – будто ампутировали часть мозга. Впоследствии ему неоднократно показывали секретные военные и популярные исторические программы, где все сражение было реконструировано с необыкновенной скрупулезностью. И он кивал головой, мол, да, так и было, даже перед глазами у него вставали какие-то расплывчатые картины… но окончательно восстановить картину никак не мог. Может быть, из-за того чудовищного удара, который вывел его из строя. А может быть, по другой причине. Когда ему говорили: «Но ведь это же вы действовали, вы руководили терранским флотом, вы и никто другой!» – Виктор отвечал: «Я руководил сражением до первого залпа. А потом… чуть-чуть Оганесян, чуть-чуть Княжевич, чуть-чуть Медынцев… чуть-чуть Галай, меньше всех – Сомов». Его был план. А дальше завертелась такая каша…
Женевцы применили тактику, наработанную в многочисленных войнах с Поднебесной. То есть постарались выбить флагманские корабли.
С китайцами этот ход от раза к разу оказывался исключительно эффективным, и есть ли смысл разнообразить меню ради терранцев, противника не столь могучего? – так, видимо, рассуждал Гольц. Благо, вся ойкумена знала: линейные крейсера, выделявшиеся в общем строю размерами, неизменно выполняли в терранском флоте роль флагманов.
Гольц поставил свои линкоры в излюбленную женевцами конфигурацию: несколько независимых отрядов, распластанных на одной плоскости, подобно чернильным пятнам на листе бумаги. В центре каждой кляксы – флагман. Терранские крейсеры также разбросаны были по плоскости, но совершенно беспорядочно. Когда-то подобное построение использовал российский императорский флот в битве с новыми арабами за Весту. Оно оказалось эффективным, поскольку мешало противнику распределить цели. Терранский главком решил вновь использовать этот выигрышный вариант.
Две больших эскадры – ударные силы Сомова и линкоры Гольца неотвратимо сближались. Две плоскости шли друг на друга лоб в лоб, не отклоняясь ни на один градус, – как в старину пехотинцы сходились для штыкового удара, как две ладони летят друг другу навстречу перед хлопком. Если бы существовал некий внешний наблюдатель, ему бы их величественное стремление, наверное, напомнило бы неспешные движения кавалеров и дам, танцующих менуэт.
Картину танца портило присутствие дополнительных, эстетически лишних участников. Второй эшелон Гольца составляли три тяжелых крейсера, пребывавшие вне общего строя; а на фланге у терранской кордебаталии, так, чтобы не достал убийственный огонь неприятельского главного калибра, шла в бой флотилия легких сил – шесть рейдеров и двадцать корветов. Ударный кулак терранцев вела госпожа Княжевич на линейном крейсере «Фердинанд». Легкую флотилию возглавил командор Медынцев. Виктор очень не хотел ставить его на это дело, правильнее было приберечь его на потом, но… Противоборство больших флотов порождает самоубийственные задачи намного чаще, чем это прописано в самых рискованных планах.
Эскадры Княжевич и Гольца пробыли в зоне огневого контакта двадцать две минуты, а потом разошлись на контркурсах. Результаты столкновения, на первый взгляд, оказались катастрофическими для обеих сторон. Женевский главный калибр страшно прошелся по линейным крейсерам терранцев. На каждом из них концентрировался огонь четырех-пяти женевских линкоров. Август Гольц ожидал чего угодно, только не подобного результата: два терранских корабля взорвались, еще два буквально развалились на куски, а один пришел в состояние летающей руины. Этот, последний, как раз и был флагманом Княжевич… Еще три линейных крейсера получили тяжелые повреждения. Истинный триумф женевских комендоров!
Терранцы фокусировали огонь не на самых сильных, а на самых слабых вымпелах противника. Они не пытались поразить флагман Гольца и младшие флагманы. Знали, что в женевском флоте до начала операции обговаривается, кому перейдет командование в случае гибели или недееспособности старшего из адмиралов, его заместителя, следующего по очередности и т. д. вплоть до пятой замены. Терранские комендоры били по линкорам серии «Лабрис», популярной лет десять-двенадцать назад, и ко времени борьбы за Терру Эсхату уже изрядно устаревшей. В результате один из женевских линкоров переломился пополам, а другой прекратил огонь и потерял управление: он ушел с прежней траектории и, естественно, стал постепенно выкатываться из общего строя эскадры. Впоследствии станет известно, что Гольц отдал приказ эвакуировать оттуда экипаж, а сам корабль взорвать. Еще один линкор выбросил длинный огненный шлейф – страшный призрак пожара в ходовых отсеках. И женевцы, и терранцы мысленно похоронили его, однако команда, положив несколько десятков человек, с огнем справилась, и корабль спасла.
Вообще же, адмирал Гольц и его офицеры записали на свой счет блистательную победу, и в исходе сражение теперь были совершенно уверены. Не спасла, знать, терранцев хваленая их броня…
Обе эскадры шли на относительно малых скоростях, поэтому на разворот для второго взаимного сближения должно было уйти около полутора часов или чуть больше. Но до того произошло несколько событий, резко изменивших картину сражения.
Во-первых, женевцы дали арьергардный бой. Три тяжелых крейсера вцепились в «Фердинанд». Терранский флагман вышел на неудобную позицию: у соседей не было возможности поддержать его огнем. Княжевич огрызалась изо всех арткомплексов, сохранивших к тому времени боеспособность. Получалось худо. Впоследствии один из ученых комментаторов Новогоднего сражения скажет: «один цыпленок против трех петухов…» Женевские крейсера находились на расстоянии огневого контакта с кораблем Княжевич двадцать три минуты. Все это время большая часть боезапаса, выпущенного их комендорами, поражала малоподвижную цель. К исходу боя «Фердинанд» перестал существовать. Через час с обломков флагмана спасательные партии сняли восемь человек – все, что осталось от его экипажа…
Контр-адмирала Иоанну Княжевич на флоте ласково называли «белоснежкой». Но это редко. Чаще – «танком». Иоанна Танк Княжевич… Она была хрупка, снежнокожа, сказочно хороша в ореоле неуставных кудрей цвета предрассветного неба. Нежна со своим невзрачным супругом и жестока к прочим претендентам. Бесстрашна в рискованных предприятиях. Имела честолюбия не меньше, чем у Наполеона Бонапарта, и в то же время умела переносить любые неприятности со спокойным стоицизмом Марка Аврелия. Всегда добивалась своего, но презирала напрасную жестокость. Никогда не лгала, ни при каких обстоятельствах… Была сурова и щедра как прирожденный вождь; обещала многое; когда центральный пост «Фердинанда» получил через одну из брешей в изувеченной броне прямое попадание противокорабельной ракеты, умерла мгновенно.
У памятника Иоанне Княжевич перед собором святого Франциска в Новом Кракове никогда не переводились живые цветы…
Командование основными силами терранцев принял на себя контр-адмирал Галай, командир 2-й крейсерской бригады.
Спустя четверть часа после уничтожения линейного крейсера «Фердинанд» второму эшелону женевцев пришлось принять новый бой. Медынцев с флотилией легких сил догнал три вражеских корабля и навязал худший изо всех вариантов огневого контакта. Вся его рейдерно-корветная свора атаковала один концевой крейсер женевцев. Поначалу капитан крейсера не придал значения надвигающейся опасности. И он был прав – с общепринятой точки зрения. Лучшие тактики того времени сходились в том, что большой аритиллерийский корабль всегда и неизменно побеждает любое количество легких сил. В подобном противостоянии вообще не видели смысла: рыцарь в броне, со щитом и мечом, против любого количества шавок… Сомов, инструктировавший Медынцева перед боем, думал иначе. Рыцарь-то… без брони. Один единственный тип ударного корабля во всей ойкумене оказался исключением из правила. А именно – тяжелый крейсер женевской постройки. Он-то и попался в зубы к медынцевским «шавкам».
Минуло десять минут огневого контакта. Один из терранских корветов превратился в газовое облако. Другой корвет утратил примерно треть корпуса. Поврежденный рейдер прекратил преследование женевцев. Но вражеский крейсер получил чудовищное количество попаданий в хвостовые отсеки. Один залп его излучателей перевешивал артиллерийскую мощь половины медынцевской флотилии. Но в кормовой части крейсера вышли из строя все арткомплексы, нечем стало отбиваться. Между тем, терранские «шавки» наседали. Еще через десять минут крейсер напоминал металлический улей, на нем просто не осталось живого места. Капитан связался с остальными двумя кораблями и запросил срочной поддержки. Это был его последний выход на связь. Пока прочие два крейсера выполняли сложный маневр, позволявший им ударить по рою маленьких рассерженных корабликов, прошло еще десять минут. В условиях «догоняющего» боя командор Медынцев имел возможность тянуть огневой контакт сколько вздумается, и он не отцеплялся от гибнущего крейсера. За полчаса малые калибры корветов и рейдеров превратили его в металлическое месиво.
Один из двух оставшихся женевских кораблей пристыковался к груде металлолома: началась эвакуация случайно уцелевших членов экипажа. Второй прикрывал своих коллег огнем. Медынцев сейчас же перенаправил все силы флотилии против него. Эта схватка оказалась сложнее предыдущей: крейсер-эвакуатор тоже время от времени рыкал главным калибром… Но спасательная операция затягивалась, время шло, ничтожные укусы, от которых ничуть не защищала тонкая «кожа» крейсера, постепенно выводи его огромное металлическое тело из строя. Десять минут. Пятнадцать минут. Двадцать минут. Медынцев лишился еще трех корветов и еще одного рейдера. Спасать там точно было некого… Но когда эвакуация завершилась, впору было начинать вторую. Капитан уцелевшего крейсера доложил обстановку Гольцу. Тот приказал набрать скорость и оторваться от терранской флотилии. Не тут-то было. У второго, искалеченного крейсера сдала ходовая часть. Скорость не набиралась. Капитан не стал гадать, сколько ему осталось до взрыва, и каков шанс на спасение. Он просто сообщил Медынцеву: «Сдаюсь. Прошу прекратить огонь». Маленький флагманский рейдер командора Медынцева смог взять на борт не более половины команды сдавшегося гиганта… Остальное разделили между собой три других рейдера. Оттаскивать «приз» к своим основным силам Медынцев не рискнул, поскольку оказался в опасной близости к эскадре Гольца. Он просто взорвал его и отступил.
Впоследствии какой-то дотошный журналист спросил командора, ставшего к тому времени героической фигурой, отчего он с таким сумасшедшим упорством лез в гибельную артиллерийскую дуэль. Спросил и ждал, наверное, тяжеловесного военного ответа со всеми подробностями тактических расчетов. На худой конец – флотской шуточки… Медынцев ответил тремя словами: «Я искал возмездия». Когда-то рейдер, на котором он служил, был буквально раскурочен аравийскими легкими крейсерами, построенными на женевские деньги… После того, как интервью опубликовали, командор получил от своего духовного отца епитимью, о суровости которой на флоте много лет ходили легенды.
Во-вторых, еще три женевских крейсера приблизительно через час после начала сражения добрались до «мягкого подбрюшья» терранской «группы флотов» – десантных, ремонтных и транспортных флотилий. После того, как эту рыхлую массу расцепили с ударными силами Терры, а затем вывели из ее прикрытия легкий отряд Медынцева, защищать ее остались жалкие корветы в сранительно небольшом количестве, да еще древняя станция ПКО «Бастион». Правда, на ней по специальному заказу в рекордно короткие сроки усилили броневую защиту, но от этого корабль не перестал быть старой рухлядью… Так что тяжелые крейсера женевцев оказались, вроде бы, в роли трех волков, явившихся в овчарню с визитом дружбы. Разумеется, их прежде всего интересовали десантные корабли, набитые штурмовиками, как огурцы – семечками. И еще того больше их интересовала новенькая «Аргентина»…
Бой был скоротечным и жестоким.
Флагманский крейсер женевцев «Солана» атаковал «Аргентину», остальные два ударили по «Бастиону», прикрывавшему десантные корабли и транспорты. Атака производилась на высокой скорости, женевский адмирал Теодор Уотерхаус не стал тратить время на маневр торможения: он планировал, пройдя сквозь строй терранских кораблей, развернуться и нанести еще один удар. А потом еще, еще и еще… Вышло иначе. Именно скорость спасла один из его кораблей.
Тяжелый крейсер «Солана» открыл огонь по «Аргентине» с предельной дистанции и пробыл в состоянии огневого контакта не более двенадцати минут. На второй минуте два гигантских транспорта, оказавшихся неподалеку от штабного корабля, ответили артиллерийсим ударом поразительной мощи. Несчастная «Аргентина» вооружена была на порядок слабее тяжелого крейсера, а транспорты, по всем законам судовой классификации, вообще должны были удирать, а не палить. Им, в сущности, нечем «поцарапать» корабль крейсерского класса. Но старший артиллерийский офицер «Соланы» доложил своему начальству, мол, это выше моего разумения, но по нам бьет главный калибр… Уотерхаус велел перенести огонь половины бортовых арткомплексов на один из странных транспортов. Крейсер успел сделать несколько залпов по новой цели, а потом в системе Гармонии вспыхнули две новые маленькие звезды. Одновременно. В огне взрывов исчезли и «Солана», и «Аргентина».
По иронии судьбы гибельный фейерверк произошел точно в 00.00 с 31 декабря на 1 января по условному времени терранского поискового контингента. Звезды погибших кораблей стали жутковатым салютом уходящему году…
В первые минуты нового, 2141-го года партия ремонтников и спасателей пыталась пробиться на центральный пост линейного крейсера «Изабелла», замаскированного под военный транспорт серии «Карбас-НМ». Все входы в помещение оказались заваренными – излучатель «Соланы» дотянулся до сердца «Изабеллы», хотя никаких иных повреждений терранский флагман не получил… На центральном посту лежали вповалку двадцать мертвецов и восемь выживших людей. Оглушенных, контуженных, обожженных, но все-таки выживших. Вице-адмирал Виктор Сомов валялся без сознания, со сломанной левой рукой, на левой щеке его медленно проявлялся кровоподтек, а на темени набухала чудовищная шишка. Под правой его коленкой покоилась голова старпома «Изабеллы»; тело старпома фонтанировало кровью в десятке метров от сомовского.
Всем терранским поисковым контингентом целый час командовал Галай. Потому что главкома нашли и откачали только через час после завершения стычки с «Соланой»…
Два других женевских крейсера встретили такой же огненный вал на своем пути. Помимо старенького «Бастиона» по ним в упор били главным калибром два крупных транспорта совершенно безобидного вида. Один из женевских капитанов догадался добавить скорости и пролетел зону огневого контакта за десять минут. Его корабль потерял половину надстроек, но уцелел и стремительно вышел из боя. Второй капитан не стал отдавать подобный приказ, и на четырнадцатой минуте огневого контакта его крейсером некому стало командовать. Вышли из строя центральный пост, резервная рубка управления, рубка связи, рубка мгновенной связи, а также большая часть арткомплексов. Все старшие офицеры погибли. Терранцам сдал крейсер корабельный медик в звании лейтенанта… Впрочем, кроме пленных там нечем было поживиться. Оганесян, взявший на себя командование маленьким отрядом линейных крейсеров, приказал, переправив остатки экипажа на терранские корабли, расстрелять металлическую развалину. Что и было исполнено.
К тому времени ударные силы Терры уже развернулись для повторного боя, Княжевич была мертва, а Медынцев закончил со своими гончими охоту за тяжелыми крейсерами женевцев.
Галай отозвал Медынцева для защиты десантно-транспортной армады. Оставил ему только «Изабеллу». А Оганесяна с тремя линейными крейсерами, сбросившими маскировочные одежки транспортов, направил к предполагаемому месту встречи эскадр – своей и Гольца. Женевский адмирал для повторного столкновения располагал тридцатью восемью линкорами и крейсерами – если, конечно, он успеет собрать их в один кулак и сможет поставить в строй все поврежденные корабли. Если не успеет или не сможет, то, по подсчетам Галая, у него будет от тридцати четырех до тридцати шести вымпелов. А это вполне приемлемо: «группа флотов» и сама могла выставить тридцать шесть ударных кораблей. Вряд ли женевцы подозревают, что уничтожили в первой сшибке ударных сил не пять линейных крейсера Терры, а всего один плюс четыре слабо вооруженных транспорта, тщательно закамуфлированных под могучих артиллерийских монстров и управляемых на расстоянии, с соседних кораблей. Сработала «домашняя заготовка» Сомова, состряпанная по рецепту имперского кабинетного стратега Гончара-Владиславлева.
…Гольц и успел, и сумел, но это уже не имело ни малейшего значения. Он, Галай, Оганесян и Медынцев почти одновременно получили сообщение: к месту боя приближается российская императорская эскадра из сорока пяти больших артиллерийских кораблей и целого роя легких сил. Ведет ее с самыми серьезными намерениями наследник престола цесаревич Пантелеймон Даниилович.
Разумеется, Гольц отвернул и второго столкновения не произошло. Женевская эскадра покидала терранский сектор, стремясь к воссоединению с основными силами. По дороге ей попался рейдер, отставший от флотилии Медынцева и почти потерявший ход. Его разнесли в щепы с дальней дистанции, даже не предложив сдаться: торопились…
Галай и Оганесян объединились. Терранские ударные силы и эскадра цесаревича преследовали отходящих женевцев, рассчитывая навязать им крайне невыгодный арьергардный бой.
Но этому не суждено было сбыться. Новогоднему сражению положил конец Виктор Сомов. Придя в себя, он осведомился о последних новостях. И пока адъютант скакал по маршам «Изабеллы» к медотсеку, главком тупо рассматривал потолок и печалился. Ему было очень больно, возможно, обломанная кость ущемила или порвала плоть. Хорошо хоть перелом – закрытый, а не открытый. Ощупав руку, Сомов пришел к выводу, что до открытого ему оставалось совсем немного.
Боль открыла дорогу для странных мыслей.
«Господи Иисусе Христе сыне Божий! Как тут тесно… Куда не сунешься – везде чужие локти. Господи, отчего мы все время толкаемся друг с другом? Господи, как я устал! Прости меня, Господи»… – помимо руки, у него ужасно болела голова, а к горлу упрямыми толчками подступала тошнота, – «Господи, как видно, у нас две судьбы… Либо так и будем толкаться в Лабиринте до Страшного Суда… Толкаться будем и истреблять друг друга… Надо попросить у медика что-нибудь от головной боли… Или выйдем из Лабиринта и сами научимся летать к звездам. Либо – либо… Может, чертово сотрясение мозга? Я знаю, Господи, почему Ты показал нам: вот, есть ОП на Терру-10… Я знаю, Господи, ты просто нас пожалел. Дал нам, несчастным дуракам, передышку… Господи, нам нужно выбраться отсюда, чтобы не убивать за каждый клочок земли».
Новости.
В секторе Поднебесной между китайским флотом и женевской эскадрой идут вялые затяжные бои.
Галай преследует Гольца.
Цесаревич преследует Гольца.
Аравийцы спалили в своем секторе разведывательный крейсер новых евреев.
Из сектора Нью-Скотленда главкому аравийцев отправлено сверхсекретное сообщение. Зашифрованное почти до потери смысла. И только что расшифрованное терранскими специалистами. Удивительно! Новые шотландцы приглашали к себе в сектор наблюдательную флотилию аравийцев… Подобной щедрости не видало еще Внеземелье!
– Дайте что-нибудь от головной боли… У меня что, сотрясение мозга?
– Господин вице-адмирал, с головой все в порядке. Ушиб. Шишка. Вот и все. Никаких сотрясений.
– Ручаетесь?
– Господин вице-адмирал! Это я как профессионал говорю.
– То есть ручаетесь… Отчего ж мне так худо?
– Примите вот это.
– Меня еще и тошнит.
– Тогда не принимайте, будет тошнить сильнее… Я сейчас подыщу что-нибудь другое. Простите, одну минуту господин вице-адмирал…
Голова трещала, как под прессом. И какая-то упущенная малость мешала Сомову сосредоточиться на боли и успокоить ее. Какая-то малость, но важная…
…Еще новости. Адмирал Львов выслал в терранский сектор штабного офицера, чтобы договориться о новой разграничительной линии.
«Дружба-дружбой, а три процента – подай на стол»…
Разведка усмотрела в китайском секторе признаки междуусобного противостояния.
– Мятеж?
– Пока трудно сказать со всей определенностью, но…
И тут Сомова как громом поразило.
Боль исчезла моментально.
– Отбой, доктор.
Адьютанту:
– Связь с отрядом контр-адмирала Вяликова. Срочно!
И пока ему отстраивали канал с рубкой мгновенной связи, а потом рубка устанавливала контакт с Вяликовым – долго, долго, очень долго, – разъяренный главком матерился последними словами. Ведь все было под самым носом, а – проморгал! Проморгал, дубина, ошибка природы, турбина копченая, амеба тупорылая… и, кстати, надо поворачивать Галая. А поворачивать ли цесаревича? А? Ведь свои же они, свои, черт их дери…
Ну, Господи, спаси и помилуй. Началось. Понеслось мочало по арене.
– …Виктор Максимович… – начал было Вяликов.
– Отставить, – перебил его Сомов, – Даниил Дмитриевич, в секторе новых шотландцев найден ОП. Расположение неизвестно. В ближайшие часы начнется вывод поискового контингента Нью-Скотленда в систему Терры-10. Вы должны быть в двух шагах от них. Вы понимаете, в двух шагах! А лучше – в шаге! Если у вас там сложится крайняя ситуация при недостатке времени разрешаю вам… начать план «Тандем» без моей санкции. Как поняли?
И Вяликов, человек военный до мозга костей, кратко повторил поставленные ему задачи. Только потом он счел возможным поинтересоваться:
– Виктор Максимович, если позволите, а откуда известно об открытии Объекта Перехода? Мой перехват не дает оснований для…
– Нет времени объяснять, Даниил Дмитриевич. К вам направляются все ударные, десантные и вспомогательные силы контингента. И отряд Пряникова заодно. Но еще до нас в сектор Нью-Скотленда прибудет половина Внеземелья. Корабли беречь, в бои не встревать. Действовать по обстоятельствам. Отбой.
Теперь Галай.
Голограммка красавца-мужчины, двухметрового белоруса с роскошными вислыми усами. Волосы цвета соломы, высокий лоб, предательски проступающие залысины, внимательный, цепкий взгляд. Холеные руки. Не напрасно Галаю дали на флоте прозвище «шляхтич»…
– Господин вице-адмирал…
– Отставить, Андрей Янович. – Сомов в двух словах обрисовал ситуацию. – Вам надлежит закончить преследование противника, развернуться и идти на соединение с нами. Координаты точки, где мы должны встретиться…
Сомов назвал координаты. Он еще не договорил, но уже понял, как ему не нравится лицо контр-адмирала Галая. А ведь он, пожалуй, полезет с вопросами…
Галай обошелся без вопросов. Он сделал нечто худшее: принялся спорить.
– Но победа у нас в кармане! Виктор Максимович, нам нужно всего-то несколько часов. Распушим этого Гольца так, что перья полетят!
– Вы слышали приказ, Андрей Янович?
– Слышал, Виктор Максимович… Но, может быть, мы все-таки всыпем сначала этим канальям? Уходят подранки, надо бы добить.
В голосе его звучала смертная обида: «Ты, гад, вчерашний командоришко, отбираешь у меня законную победу…»
– Раз слышали, выполняйте немедленно, господин контр-адмирал. Как поняли?
– Понял хорошо. Приступаю к выполнению, господин вице-адмирал…
– Отлично.
Подумав, Виктор добавил:
– Вашими действиями в ходе боевого столкновения я доволен. Отбой.
Так была поставлена последняя точка в Новогоднем сражении.
Господь велит полюбить ближнего как самого себя. Не так уж трудно научиться любить врагов своих… особенно, если они на расстоянии. Труднее научиться любить друзей своих… но можно, если постараться. Однако самое сложное – научиться любить дураков своих. Отец говорил: «Если тебе хочется разорвать в клочья этого идиота, помолись за его душу…»
«Господи Иисусе Христе, помилуй раба твоего грешного Андрея Галая. Болвана по главному жизненному предназначению. Помилуй и спаси».
Наихудшая была бы беда, начни он объяснять Галаю ситуацию. Особенно, если бы рассказал, откуда знает о существовании ОП’а в секторе новых шотландцев. Да тот бы истерику закатил в присутствии нижних чинов…
Потому что никакого источника не было. И не будь кое-кто простофилей, все стало бы ясно еще до вторжения женевцев. Новые шотландцы открыли ОП давно. Однако не отправили внутрь ни единого корабля. Знали: все следят друг за другом, пропажа какого-нибудь корвета, не говоря о крейсере, будет замечена моментально и истолкована однозначно… Ждали особой ситуации. А именно: чтобы в их секторе или в непосредственной близости от их сектора оказались отряды слабейших поисковых контингентов. Наверное, сами готовили какое-нибудь хитрое соглашение, когда Сомов сделал им королевский подарок в виде эскадры Вяликова. Логика действий новых шотландцев проста: боже упаси конкурировать на втором туре с Женевской федерацией, Российской империей или китайцами. Раздавят. Остальные – приемлемо. Так пусть и будут одни только остальные… Новые евреи рядом? Отлично. Эскадра терранцев? Прекрасно. Эскадра латино? Чудесно. Осталось добрать аравийцев. Теперь фактически добрали и начнут операцию по переброске десанта в систему Терры-10 сразу после того, как аравийская эскадра войдет в их сектор. Это их вежливое предложение главкому новых арабов, мол, присутствуйте вволю, было последней картой в пасьянсе. Оно-то и дало Сомову ключ к разгадке.
Виктор мысленно восхитился главкомом новых шотландцев: мудрый человек и великий тактик. Это ж какие нервы надо иметь, чтобы сидеть на чистом золоте, не трогать его, да еще и подзывать к себе остальных кладоискателей!
«Напоследок – Пряников…»
Командир летучей эскадры молча выслушал приказ покинуть прежний оперативный район и двигаться в сектор новых шотландцев. Ответил: «Есть, господин вице-адмирал!» И никаких вопросов задавать не стал.
«Каков хрен! А вот Катенька сказала бы: „Есть свой шарм у старой школы…“».
Теперь оставалось решить один крайне неприятный вопрос. Только что, сам того не желая, он крепко надул российского главкома Львова. Да, тот получит свои три процента, но только это будут три совершенно бесполезных процента. Пустота в чистейшем виде. И половина ударных сил с наследником престола во главе оперирует где-то на отшибе, дальше от сектора Нью-Скотленда, чем основные силы Империи…
Ох, как не нужен ему был огромный флот России над Террой-10! Лучший союзник, самый верный, самый надежный… но и слишком сильный для такой ситуации. Виктора очень устраивал расклад, при котором на «второй раунд» выйдут все, кроме сильнейших. Сообщать или не сообщать?
Он не уходил из рубки мгновенной связи, колебался, не в силах утвердиться в одном из двух возможных решений.
Эта земля требовалась Терре, как скитальцам в пустыне – манна небесная. Эта земля не менее того требовалась ему самому – ради Катеньки, ради Саши и Вари. Но все-таки трудно человеку, не помнившему за собой ни единой большой подлости за всю жизнь, махнув рукой, открыть счет… Виктору казалось: не он сам, и не главком Львов, а две части Русского мира ведут сейчас безмолвный диалог.
«Да что за чушь! Какой диалог! Он ведь не слышит меня, он ведь ничего не говорит мне…»
Ощущение не проходило.
На секунду Сомову представился Саша, его удивленный взгляд. Этот быстро соображает. Вмиг осознает, что отец оказался чуточку пониже…
«Вырастешь – поймешь», – мысленно ответил ему Сомов. И, подумав, добавил: «Женщины – это наше самое уязвимое место, сынок…»
Сомов внутренне смирился с неизбежностью. Вызвал центральный пост, велел сообщить аморфной массе десантных и транспортных отрядов: «Всем! Переход на новый курс…» Потом собрался было идти в медотсек, долатываться. И тут взгляд его упал на маленькую иконку Спаса, намертво привинченную к стене кем-то из связистов. Сейчас никто не мог облегчить ношу главкома, и только Богу Виктор мог рассказать о ней. Сомов начал молиться: «Господи, многие поймут меня, но не простят. Господи, прости меня Ты! Ведь Ты знаешь, я не могу иначе. Я никак не могу иначе. Кто поможет мне? Не от кого ждать помощи. Я не желаю их терять, ни Катеньку, ни сорванцов… я их слишком люблю. Господи, Ты знаешь. Прости меня. И еще. Если я этого не сделаю, сколько людей, наверное, могут пострадать! Сколько терранцев не получат насущно необходимого…» – тут он запнулся. Только теперь Виктор до конца осознал: «Если я этого не сделаю», – означает одну простую вещь. Правильнее ведь было бы сказать: «Если я не предам»… Нет. Да. «Хорошо, что никто из нижних чинов не видит моего лица»… Не разжимая губ, Сомов закричал: «Господи, Ты ведь слышишь меня! Ты слышишь всех! Никогда не молил Тебя о таком, но если Ты прощаешь меня, дай знак! Если ты не гневаешься…»
Он взглянул на иконку. Ничего.
Ничего?
Спаситель не смотрел на него. Виктор подошел ближе. Бог, кажется, искал нечто у него над головой. Виктор шагнул еще раз. Нет! Теперь Бог глядел в сторону. Налево. Или направо? Но только не в глаза! Мимо, мимо! Сын человеческий не хотел смотреть на него…
Никогда на протяжении всей жизни Сомов не испытывал такой боли. Даже когда умер отец. Даже когда его самого с треском вышибли с лучшей верфи Русского сектора. Даже когда Катенька двое суток балансировала между смертью и жизнью, тяжко рожая Варвару… Мир переворачивался в его голове; все осмысленное теряло смысл, стержень судьбы размягчился, и душа застонала от ужаса.
Горе было как водопад – тяжкое, беспощадное, оглушительное. А вслед за ним – раскаяние. Мучительное, звенящее, ужасающее. Остановился на краю. Мог бы и предать… Мог бы? Да все к тому шло.
– Дайте мне связь с российским главкомом Львовым…
Тот понял все с первых слов. Оценил. И прежде, чем отключился, с полминуты молчал, хотел, наверное, задать вопрос, почему Сомов даром отдает ему бесценную информацию. В счет трех процентов космической пустоты… То есть, опять-таки, даром. Но сдержался. Не унизил себя вопросом, вместо этого сказал:
– Спаси вас Христос, Виктор Максимович.
– Дай бог нам всем удачи, Владимир Петрович.
Отбой. Сомов выдержал паузу в несколько секунд. Повернулся к иконке. Спаситель смотрел строго, но все-таки – на него, именно на него, а не мимо. Главком перекрестился.
«Теперь прости меня ты, Катенька. А Сашка… уж точно был бы на моей стороне. И Варя. И ты. Но все равно – прости».
– А теперь дайте мне связь с главкомом Латинского союза.
В жилах Терры течет не только русская кровь…
* * *
…Сомову доложили о потерях во всех отрядах контингента, участвовавших в Новогодней битве. «Группа флотов» лишилась одного линейного крейсера, одного штабного корабля, двух рейдеров, пяти корветов и четырех транспортов. Получили тяжелые повреждения три линейных крейсера, один рейдер и четыре корвета.
Женевцы лишились большего. А именно: двух линкоров и четырех тяжелых крейсеров. Еще как минимум три больших артиллерийских корабля частично лишились боеспособности из-за повреждений.
«А пожалуй, наша взяла»… – прикинул Сомов и велел новому начштаба, недавно поставленному на должность взамен Пряникова, составить отчет о сражении для Терры.
«Придется женевцам подождать с реваншем…»
Нет, дело было не в том, кто сколько неприятельских вымпелов вывел из строя, хотя и по такому счету победа досталась терранцам. Просто Сомову удалось сохранить флот. Не дать женевцам выбить половину ударных сил (если не больше), в самоубийственном лобовом столкновении. Некрасивая вышла победа, грязная. Сойдись он еще раз с эскадрой Гольца, да навались тут еще артиллерийские корабли Российской империи… может быть, вышло бы красивее и очевиднее. А может быть и нет… Война – капризная баба, а женевский флот – серьезный противник. Сомов понимал: он переиграл женевцев не по количеству эффективных залпов, а стратегически; ему было с чем идти в систему Терры Десятой.
…И оправдывать там несколько тысяч терранских жизней, отданных сегодня ради призрачного успеха десантной операции.
Глава 2
Тонкая наука обольщения
Январь 2141 года, число не имеет значения.
Орбита планетоида Пушкин в системе звезды Солетты.
Екатерина Сомова, 50 лет, и Варвара Сомова, 14 с половиной, ну, то есть, почти шестнадцать.
…Тут Катенька повернулась к Сомову лицом. Положила щеку на ладонь, руку поставила на локоть и взглянула с вызовом:
– Вот уж дудки, Сомов. Все, о чем ты сейчас думаешь, я смогу дарить тебе еще очень долго. В том числе, когда мы будем старыми-старыми. Как две мумии. А сейчас, знаешь ли, я все еще способна дать тебе кое-что сверх того.
Катенька точно знала, о чем он думает. А иногда Сомов так же легко угадывал ее мысли.
Она пропустила волосы Виктора между пальцами. Нежно и требовательно.
Он прижал ее ладонь к своим губам…
* * *
Пробуждение было долгим и тяжелым. Как она не хотела покидать страну снов! Как же она не хотела уходить оттуда! Господи, зачем ты отбираешь последний мост к нему…
* * *
Катя патологически не умела убивать время ничегонеделанием. Это неудобно, это глупо, это противоестественно, в конце концов. И Сомова-старшая сумела занять себя и дочь. Каждый день она отрабатывала с Варенькой подходящий комплекс упражнений. Постепенно этот комплекс усложнялся. На шестой день плена Катя ввела кое-какие приемы самозащиты; Варенька начала заниматься с большим азартом. На двенадцатый день Катя намекнула, что во всяком комплексе можно отыскать некую философию… И грациозная, но слабосильная Варенька вляпалась в физкультуру всеми четырьмя конечностями. На самом деле – какая тут философия? Не умереть от скуки, вот и вся философия. Впрочем, нет худа без добра: давно надо было приохотить дочь к чему-нибудь подобному… Почему Витя чаще возится с Сашкой? Витя… Не думать.
Каждый день «спортивный сеанс» занимал часа по три.
А еще она каждый день рассказывала Вареньке историю о каком-нибудь великом человеке из древних времен. Не менее часа. День – о женщине, день – о мужчине… Витя… Не думать.
Разумеется, их отключили от информационной сети корабля. Полноценно заниматься научными разысканиями в таких условиях невозможно. Однако… однако… Некоторые вещи можно заменить силой ума. Если, конечно, есть, чем заменять. Витя по этому поводу говорил… Витя… Витя… Нет, не думать! Не думать! Не думать!
Хорошо. Успокоились. Утерли сопли. Собрали мозги в кучку. Работаем. Вот, например, историософское эссе. В нем частности не столь важны. Основные факты, лица, трактовки прочно сидят в памяти. Остается наложить на знакомую картину сетку новой концепции…
Катя перебрала темы, которые в последние год или два притягивали к себе ее внимание. Кое-что и в самом деле стоило бы обдумать. Например, каковы истинные причины трагедии святого Филиппа митрополита Московского, почему он восстал против опричнины? Ой, как это кое-что напоминает! Хотелось бы, чтоб напоминало… Впрочем, сие от нее, госпожи Сомовой, не зависит. С другой стороны, стоило бы высказать свою точку зрения на некоторые вещи… Кажется, концепция Георгия Федотова, писавшего о святом Филиппе в 20-х годах XX века, чуть грубовата. Чуть… простовата. Нет в ней подобающего случаю византийства, да и не мог Федотов почувствовать византийство, поскольку византийство виднее с Терры. Может быть, Терре следовало бы почаще вспоминать о святом Филиппе? Итак, митрополит Филипп и государь Иван IV…
В итоге Катя и на самом деле увлеклась. Заставила себя увлечься. Нет ничего хуже – беспомощно размазывать слезки по щечкам. И потом… Варенька не должна видеть, не должна чувствовать ее боли. Девочке хватает своих переживаний. Пусть видит: мать в порядке, мать делает дело, мать не унывает. Отлично. Итак, митрополит Филипп из боярского рода Колычевых…
Это очень хорошо и правильно – трагедия старомосковского святого. О ней надо писать. Но-о… как бы все-таки сбежать отсюда? Господи, как? Как?
Отсюда непременно надо сбежать!
Бежать надо. Ох. Но как?
Если бы Саша не удрал противу всех правил и расчетов, наверное, он сумел бы подсказать ей что-нибудь. Этот маленький гений разрушения был слишком хорош в своей роли, чтобы нормальные люди могли понять, как он думает. Таким способом размышляют, видимо, только гении и маньяки. Катя, при всей любви к сыну, до сих пор не могла окончательно остановиться на одном из этих определений… Однако она была совершенно уверена: как бы крепко их ни запечатывали в проклятой бочке «Изолятор № 100», Саша непременно отыскал бы способ сорвать печать изнутри. Такой способ, от которого кровь стыла бы в жилах, но… действенный. Однажды они с Варенькой немного соревновались. Слово «соревновались» – Варенькино. Дочь произнесла его дрожащими губами, обращаясь к представителю службы «Секрет-1», то есть военной разведки, когда он явился к Сомовым в дом и потребовал объяснений, какого хрена некто из здесь присутствующих на полдня обесточил весь учебный полигон «Грумант»… Сначала он бесконечно удивился, узнав, что милая девочка всего лишь «соревновалась» с милым мальчиком. Потом у него уже не было времени удивляться: команда офицеров экстра-класса из его же, как потом выяснилось, службы, ворвалась в комнату, моментально зафиксировала несчастного и принялась опознавать в нем Педро Челюсть – контрабандиста и шпиона межсистемного уровня… Катя сидела, онемев, а Варенька взвилась, подскочила к «милому мальчику», влепила ему пощечину и убежала, рыдая. «Милый мальчик» улыбался как ни в чем не бывало.
Маньяк или гений?
Пусть Господь рассудит. Для нее Саша – прежде всего сын, первенец, странный, но родной и любимый человек.
Младшенькая то и дело подкатывала к Кате с сумасшедшими планами освобождения. Катя и сама была не промах, юность ее прошла отнюдь не в инкубаторе. Здравого смысла и опыта госпожи Сомовой оказалось достаточно, чтобы с треском провалить одиннадцать дочерних прожектов. Оригнальные, радикальные, задуманные с огоньком, все они оставались недостаточно безумными. Катя хорошо знала дочь: присутствие старшего брата подобно сильному магниту влияло на ее внутреннюю сущность, можно сказать, искривляло ее; но возраст все поправит. Когда-нибудь у нынешней егозы будет очень спокойный и уравновешенный характер. Оставит она за бортом и упрямство, и язвительность… Наверное.
Впрочем, упрямство у них фамильное. По обеим линиям. Можно сказать, визитная карточка.
На седьмой или восьмой день плена Сомова-старшая окончательно убедилась: они вдвоем с дочерью не в состоянии разработать какой-нибудь технологический или силовой план побега.
С отчаяния она даже начала размышлять о соблазнении капитана Каминского. Сначала идея показалась ей не столь уж отвратительной. Катя представляла себя на месте леди Винтер, коварно совратившей своего тюремщика. Или какой-нибудь, прости Господи, Клеопатры, сумевшей на время подчинить себе волю самого Цезаря.
Мысль об использовании Каминского растревожила ее.
Катя занялась продумыванием конкретных ходов. Она уверена была в том, что блестящую идею, если это, разумеется, по-настоящему блестящая идея, всегда можно реализовать. Надо только прочувствовать общую ситуацию и распознать уязвимые места неприятеля.
Ведь он здесь тоже не первый день. И на женщин у него времени нет.
У любого мужчины можно пробудить желание. Была бы воля к действию.
Придумать предлог для беседы…
Кое-какие детали изменить в одежде…
Быть раскованной внешне и сконцентрированной внутри…
Улыбаться вот так…
Мужчины подобного типа любят разговоры о службе…
– …Мама, как ты думаешь, я выгляжу на шестнадцать или нет?
Катя вмиг отрезвела. Н-да. До чего ж заразительны кретинские мысли!
Первым делом она отвесила дочери пощечину.
– Даже не думай, паршивка!
Потом, когда Варенька застыла, и по щеке ее поползла слеза, Сомова старшая порывисто обняла дочь.
– Ну что, что ты Варенька. Не надо. Даже думать о таких вещах не надо.
Дочь молчала. Как будто окаменела.
– Прости меня, Варя. Пожалуйста, прости…
Тут Варенька закричала:
– Да я бы сбежала с Сашкой! Да я бы запросто сбежала!
– Да-да-да. Сбежала бы, дочка. Да-да. Сбежала бы. Конечно… Прости меня…
Варенька уперлась ей в живот ладонями, оттолкнулась и освободилась от объятий. «Не такая уж и слабосильная», – машинально отметила Сомова-старшая.
– Ты не понимаешь, мама! И Сашка, дурак, тоже…
«И впрямь чего-то я не понимаю… – подумала Катя – И это „что-то“ может оказаться важным». Но как об этом спросить, она, убей бог, не знала. Впрочем, Варенька не дала ей растеряться на полную катушку. Она с обидой в голосе выпалила матери свой секрет:
– Да знала я: ждут нас в шлюпочном ангаре. Не один Сашка у нас умник! Последнее дурачье будут, если не ждут… Мне тебя жалко стало, я тебя бросать не захотела… – тут она громко всхлипнула, – …одну…
Катя не сразу поняла смысл этих слов. А когда поняла, остолбенела. Теперь дочь обнимала ее, безгласную и неподвижную.
– Мамочка, ты не подумай! Мамочка, мне ничего не надо для себя! Мамочка, да что за глупости! Мамочка, я просто тебя хотела отсюда вытащить… любой ценой… Мамочка! Мамочка, ты слышишь меня?
У Кати в голове кукарекал, гагакал и блекотал по-индюшачьи шумный птичий двор. Она, кажется, начисто утратила способность мыслить трезво… Да она даже представить себе не могла… Наконец Сомовой-старшей удалось заставить руку подняться и погладить дочь по волосам. Один Бог ведает, какого усилия ей это стоило.
– У нас все будет хорошо, Варя. У нас все будет просто отлично…
Всю жизнь можно прожить рядом с близким человеком, но так и не узнать, на какие подвиги, на какие жертвы он готов ради тебя.
Чуть только они с Варенькой привели в порядок растрепанные чувства, Катя вернулась мыслями к авантюрному варианту побега, раньше казавшемуся ей столь соблазнительным. Раньше, покуда оный план не высказала ее собственная дочь… Вернулась и пришла в ужас. В жизни было ей даровано великое богатство семейного счастья; и дар бесценный чуть не превратился в простую игральную фишку. Да-да, в фишку на кону, где разыгрывалась всего-то навсего иллюзия удачного побега… О чем она думала? Клеопатра! Миледи доморощенная! При Вареньке! Вовсю! С этим…! И как потом Вите в глаза смотреть!
Сомова-старшая возблагодарила Бога, что Он вовремя одернул ее, и не допустил всей этой бредовой фанаберии осуществиться в реальности. В тот день Катя засыпала с мыслью: «А ведь я себя считала умной женщиной»…
Читать бесплатно другие книги:
