Конкистадор Володихин Дмитрий

Виктор на секунду задумался: стоит ли ему извиниться перед Вяликовым за эту процедуру. И решил – не стоит. Катенька однажды воспроизвела ему древнюю поговорку: «Назвался груздем – полезай в кузов». По ее словам это означало следующее: тот, кто считает себя грибом, должен всегда помнить о кузове грузовика, куда грибники старых времен имели обыкновение складывать свою добычу. Вяликов сам напросился в кузов. Остается считать его груздем.

– Я приказываю вам, Даниил Дмитриевич, сформировать и возглавить мобильную эскадру… – дальше он говорил примерно то же самое, что и Пряникову. Только сектора указал другие. Нью-Скотленда и новых евреев.

– …Что дадите, Виктор Максимович?

Пряников мягко улыбнулся в усы.

– Крейсер дам один. Броненосный. Зато самый быстроходный.

Пряников уже не улыбался. Самый быстроходный, по идее, обещали ему…

– «Святую Троицу»?

Главком рассмеялся.

– Нет. Вообще-то «Святая Троица» уже занята. Но «Афон» получите, а это ненамного хуже.

Вяликов молча кивнул. «Афон» – головной крейсер из новенькой «сенявинской» серии – действительно был ненамного хуже. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, насколько головная терранская верфь Русского сектора хуже Российской императорской верфи имени Екатерины III…

Сомов, как бывший корабел, мысленно заменил слово «хуже» на слово «моложе». Мы просто моложе. Но мы быстро учимся.

– …И два быстроходных транспорта с боезапасом, топливом, пищей. Чтобы вы чувствовали себя там более независимо…

Вяликов среагировал быстрее своего экзаменатора и гораздо менее корректно:

– Чушь какая! Не меньше четырех бригад…

– Не будем терять времени! – перебил его Сомов. И вкратце пояснил идею.

– …хм…

– Что – хм, Даниил Дмитриевич?

– Рискованно… И все же… как будто в рамках осуществимого, Виктор Максимович.

– Проверите на своей шкуре – с настоящего момента это входит в вашу боевую задачу. Приступайте к выполнению сейчас же. За вами, господа адмиралы, закрепляется право совместно отобрать все необходимые корабли, кроме, разумеется, крейсеров – с ними вопрос решен. Через полтора часа я жду вашего доклада по составу эскадр. Какие-то вопросы?

«Экзаменатор» и «абитуриент» переглянулись: жестковато забирает мальчик… Но ответили так, как им и следовало ответить:

– Вопросов нет, господин вице-адмирал.

После их ухода Виктор вызвал оабовца Миколайчика и имел с ним длинный, сложный, неприятный разговор. Потом вызвал капитана ремонтного корабля-дока «Кит» и имел с ним долгий, сложный, совершенно нейтральный разговор. Надиктовал приказ о назначении вице-адмирала Пряникова и контр-адмирала Вяликова на новые должности. Дождался их доклада. Выслушал. Утвердил. Сказал: «Действуйте!»

И провалился в сон.

* * *

…Из-под ног катились неровные беловатые камешки. Гора крошилась, под тонким слоем земли и травы прятался ее известковый скелет, продырявленный водами в тысяче мест. Низенькие деревца, чахлая травка, кустарник стелится у самых подошв, отчаянно вонзая в темную почву жадные коготки корней. Слева нависал утес, весь в рукотворных пещерках, словно в черных оспинах, грязно желтый – когда солнце выходило из-за туч, и нежно-кремовый, – когда пряталось за облачным пологом.

Внизу было теплее. Они поднялись метров пятьсот. Может быть, на семьсот. Тут наглый ветерок принялся засовывать холодные шупальца под одежду. Виктор зябко ежился. И в то же время пот заливал ему лоб.

– Эй! Эй! Черепашье семя! Догоняй.

Он не ответил. Он прибавил ходу.

Катенька там, наверху, как видно, смутилась. Может быть, задала себе вопрос: «Зачем я дразню его? Чем я тут величаюсь?» Оттуда, с высоты тридцати еще не пройденных им шагов, донеслось:

– Ничего. Осталось совсем чуть-чуть. Сейчас все кончится, Витя…

– Не беспокойся, я вижу.

Легкая, скорая в движениях, его супруга когда-то бегала по маленьким заковыристым горкам и настоящим каменным чудищам что твоя горная коза. Это был один из бесконечного реестра видов спорта, которыми она занималась в юности. Теперь ее тело, изголодавшееся по узеньким наклонным тропинкам, по вертикальным маршрутам, по альпинистским финтам и разносолам, радостно взлетало наверх.

И он, неплохо тренированный мужик, едва поспевал за ней.

Кажется, вчера она еще говорила о бадарках. Или нет? О байдарках? Верно, о байдарках. Она сказала: «В следующем году я покажу тебе, какой это блеск – сплавляться на байдарках». Задумалась, наморщила носик и добавила уже всерьез: «Пойдем вниз по Рыжухе, мимо Спаса-на-порогах… а может, до самой Погремушки…» – «Катенька, ты меня прости, тупого неученого солдафона…» – «Ась?» – «Что такое бадарки?» – заливается хохотам, шельма глазастая. – «Нет, ты все-таки объясни…» – заливается пуще прежнего. – «Зато ты ни рожна не понимаешь в актиниевых двигателях». – «Точно, Витя. И в „Уставе гарнизонной и караульной службы“». – «Признаешь все-таки? Моя взяла». – «Друг милый, конечно. признаю и прощаю. Сначала ты их строил, потом ты на них летал…» – «На бадарках? Ты путаешь, Катенька, на рейдерах…» – почти падает, поросенка, от смеха. Интересно, слюнки от восторга пустит фонтанчиком или нет? – «Нет, ты толком объясни…» – «Да Витя, я корабли твои имею в виду. Строил, летал, света белого не видел, шкуру редко чесал, соль в еду не клал, из пещеры, однако, не выходил… десять лет флот ходишь, байдарка-байдарка, однако, не видел… Это лодки. Такие спортивные лодки». – «Что, космические? Род яхты с легким антигравом в ходовом комплекте… Опять смешинка в рот попала! Хочешь воды? Холодненькой?» – «…косми-и-и-иче-ехехе-еские…» – «А хочешь рубашечку новую подарю? Отличная рубашечка…» – «Ты это к чему, Витя?» – «Да вот, гардероб твой неполон… Рубашечки не хватает» – «Какой еще рубашечки?» – «Смирительной!» Тут она прицепила к его волосам репей и полезла бороться.

Так Сомов и не понял, зачем ему сплавляться с байдарками… или спариваться? – но тогда выходит совсем уж странно… – и есть ли у них, этих самых б…, хоть какой-нибудь антиграв? Собственно, сегодня он осознал новую грань проблемы, связанной со спортивными… этими самыми. Сплавлялками. В общем, если сегодняшний подъем на скалу Холодцову возлюбленная супруга считает увеселительной прогулкой, то каким же будет… ээ… сплав на байдах. На байде. На ба… В общем, на спортивных лодках. Да, каким он будет? По косвенным признакам – ужасным. Впрочем, она обещает, мол, за пару суток нормальные люди ко всему привыкают, втягиваются так, что потом вытянуться не могут…

Разумеется, Катенька все просчитала заранее. Хитрая, лукавая, любимая Катенька. Она знала: Сомов отстанет, отстанет намного, будет поглядывать снизу вверх, а там сплошные ноги, какой мужчина способен не заметить ноги? наверное, только деревянный от рождения… И на ноги она изволила нацепить бесформенные хлябистые штаники. Умна. Просто Наполеон в юбке. Не зря коллеги с ней спорить боятся. Вот стал бы он пялиться на гладенькие обтягивающие штаники, стал бы пялиться, пялиться… Господи, спаси и сохрани! Все произошло бы прямо на этом склоне, собрали бы на одежду по пуду местной жидкой грязи, до вершины точно не добрались бы, Холодцовское городище, по которому она отмочила первую свою диссертацию, скорее всего, не посмотрели бы, а Катеньку хлебом не корми, дай кому-нибудь показать любимое Холодцовское городище…

«Да как это вообще можно – быть терранцем, и ни разу за всю жизнь не побывать на Холодцовском городище?!»

И потешно хмурилась при этом.

«…Почему я до сих пор не показала его тебе, мужу своему!»

Вот, решила показать. Историки не ищут легких путей. Впрочем, еще час назад ее идея не вызывала у Сомова ни малейших подозрений.

– О! Этого я не ожидала… – донесся из-за мшистого валуна голос Катеньки.

Виктор преодолел разделявший их десяток шагов. Она стояла, прислонясь спиной к валуну. Увидела его и кивнула головой, показывая, вот мол, посмотри, экая тут несуразица.

Действительно, этого не ожидал никто.

Тропинка уходила в широкую и пологую ложбину; отличный путь к самой вершине, да и осталось-то всего-ничего… Если бы не одно но. На дне ложбины тут и там разбросаны были грязно-белые пятна старого снега. Кое-где они перегораживали тропинку, однако это еще полбеды. Снег сочился водой, ручеек петлял в траве, и почва сделалась скользкой, как мыло. От валуна, рядом с которым стояли Катенька и Сомов, было отлично видно: вниз тут съехать – пара пустяков: сядь на попу и оттолкнись, только не забудь предварительно одеть каску на голову; но наверх?!

– Сомов… – со вздохом произнесла Катенька, – если ты откажешься, я тебя пойму и не стану обижаться.

– Ничего. Как-нибудь не размокнем.

– Это значит «да»? – прищурившись, переспросила его супруга.

– Давай-ка, сударыня, доведем дело до конца.

Она лучезарно улыбнулась в ответ. Ну как же, Холодцовское городище – это наше все, кроме Пушкина Александра Сергеевича.

Полезли в ложбину.

Виктор порядком запыхался. Если бы вместе с ним карабкался на гору кто-нибудь другой, Сомов давно плюнул бы на это дело. Еще с трети маршрута повернул бы вниз. Существует миллион способов поддерживать хорошую форму, не залезая по уши в размокшую природу. Кроме того, существует миллион способов потратить время на рискованное, но полезное дело…

Однако рядом с Катенькой Виктор получил бы удовольствие даже от странствий по каким-нибудь гиблым болотам… Все равно – что; все равно – где; все равно – как. Лишь бы вместе.

Цепляясь за стволы деревьев, машинально обходя темные лужицы, минуя коварные осыпи, Сомов несуетливо тянул нить размышлений. Ему доставляло удовольствие мысленно отстать шагов на десять и разглядывать со стороны себя и свою жену. Подходить поближе. Делать несколько шагов назад – как художник, издалека оценивающий достоинства и недостатки этюда на мольберте… Положительно, «этюд» его радовал.

«Семья никогда не держится на одной страсти», – так говорила ему мать. Давным-давно. Тогда он еще не был знаком с Катенькой. Нет, мать не ошиблась. Терра вот уже полвека славилась добрыми семьями, и Сомов знал многие пары, на которые можно было любоваться бесконечно. Порой он чувствовал в себе странную «коммерческую» жилку: ловил себя на том, что оценивает семьи словно какие-нибудь торговые товарищества. «Это предприятие протянет долго… это лопнет скоро… а это будет мучиться бесконечно и бессмысленно». Первых, по счастью, всегда было больше. Насчет вторых Виктор знал точную примету: если муж или жена… все равно кто… словом, кто-то из них принимался рассказывать, сколько сильно желает вторую половинку, или сколько страстно жаждет плотских игр оная половинка, – пиши пропало. Разбредутся. Слишком надеются на стремление плоти к плоти, слишком многое поставили на взаимное обожание. Да, желание способно сблизить мужчину и женщину, но из простой суммы тел семьи не рождаются.

С Катенькой Сомову было легко – не минуло и первого месяца их знакомства, а он уже почувствовал эту необыкновенную легкость… Легче, нежели с кем-нибудь еще: родителями, друзьями, сослуживцами. Она подходила ему как воскресенье подходит к концу недели.

Случалось, конечно, им поссориться. Но ссоры не копились в душе многослойной грязной коркой. Ссоры уходили из памяти, забывались… Оба они бывали друг к другу милосердны и уступчивы.

…а страсть не прошла, никуда она не делась.

И даже эти безобразные штаны не казались ему столь уж… ээ… Но ведь она так хотела показать ему клятое городище! Пусть покажет. Пускай. Ладно. Что уж там. Жизнь – штука длинная, если один теплый дождь передвинуть в ней на полчаса или даже на час, вселенная не обидится и душа не помрачнеет. Ладно.

На последней стометровке его собственные штаны обрели вид губки, из которой нетрудно выжать пару литров чистейшей грязи. Один раз он просто поехал на коленках вниз, отчаянно хватаясь за пористые снежные линзы, царапая пальцы о твердую корочку, их покрывавшую, чертыхаясь и улавливая краем уха Катенькину лихую ругань. Откуда она все это знает? И ведь до сих пор – ни разу. И ведь доктор исторических наук. И ведь с Сашей неделю не разговаривала, выдерживая характер, когда он вякнул одно единственное словечко. Правда, что за словечко это было!

Сомов где-то шагом, а где-то ползком упрямо продвигался вперед и вверх.

…Иногда ему казалось: их брак напоминает вечернюю прогулку по тихой аллее. Бредут рядышком, она взяла его под локоть. Разговаривают вполголоса и от одной этой беседы, неспешной и ласковой, оба испытывают ни с чем не сравнимое наслаждение. Может быть даже, от одного звука родного голоса… Любой пустяк в их длинном разговоре обретает смысл и высокое значение. Покупка детской одежды возвышается над рождением и гибелью звезд. А совместное решение завести кота стоит сотни военных триумфов. А… ой. Ой.

– Все, Сомов. Добрались.

«Господи, слава Тебе, человеколюбцу…»

Виктор повернул голову и… испугался. Такого не может быть, потому что не может быть никогда. У Терры-2 не было своего средневековья. Всей ее истории – чуть больше века. Откуда взяться рыцарям, замкам, государям, принцессам? Тем не менее, в сотне шагов от него возвышалась настоящая замковая башня – совершенно как в учебных программах о старинной Франции или, скажем, какой-нибудь Англии… Мощная приземистая башня, выложенная из серых тяжелых блоков, с узким бойницами и мощными зубцами наверху. Нельзя сказать, чтобы она вглядела старой развалиной. О, нет. Вполне свежая башня, ни единой трещины, правда, не хватает пары зубцов, да еще спереди у нее, над зияющей пастью ворот, черные подпалины.

«Штурмовали ее что ли?» – Сомов не мог поверить глазам своим…

Точно, штурмовали. Подойдя поближе, он разглядел безобразные раковины, оставшиеся от пуль и оружия потяжелее. Дальше, шагах в двухстах, распластались руины второй башни. Выглядела она так, будто взбалмошный великан рассердился на ее защитников и обрушил сверху сокрушительный удар кулака. Хотя по здравому размышлению, что это могло быть? Самопальная ракета класса «земля-земля», такие сто лет назад не пытался клепать из подручных материалов только ленивый… Или штатная ракета «воздух-земля» с вертолетной подвески. А сам вертолет продали ушлые ребята из гарнизона женевской наблюдательной станции – за какое-нибудь старательское золото; а может быть, продали только ракету безо всякого вертолета, в «голяк»; и здешние «специалисты» использовали ее, положив на самопальный, опять-таки, станок, который местные умельцы приторочили стальной проволокой к чудовищному подобию вездехода… Нет, не рыцарские войны тут велись.

Катенька что-то говорила, но он не слышал.

Словно пелена упала с глаз. Старые башни в дымке зацветающих яблонь… невозможное, немыслимое терранское средневековье… для людей романтического склада. Замок? Нет, наверное. Скорее, дзот. Или укрепрайон.

– …источник. – показала рукой Катенька. – Для них было особенно важно не испытывать нужду в питьевой воде, если замок осадил неприятель.

Ключи размыли в каменной плоти горы настоящий грот. Люди довели их работу до логического завершения. Вот цистерна – темный зал с колоннами. Вот поилка для скотины. Вот… еще какая-то большая лужа, отсюда, наверное, брали воду для хозяйственных нужд. А тут – четыре длинных желоба, обрывающихся на той высоте, где удобно подставить флягу, ведро и рот.

Сомов подошел поближе и протянул руку. Струйка ледяной воды обожгла ему ладонь. Губы дрогнули, встретив каменный холод.

– Чистая, сладкая… – сказал он Катеньке.

Она плеснула себе на лицо, попила, заулыбалась. Сегодня Катенька приоткрывала маленький кусочек ее мира, показывала места, принадлежащие ее душе. Она радовалась всему, что сумело здесь понравиться мужу. Вода – сумела…

Перед ними открылось плато, изрытое ямами, кое-где вспучившееся невысокими холмами, засеянное беловатыми костями горы. Трава робко вылезала из-под камней. Деревья не смели распрямиться в полный рост. Полуразрушенные домики стояли тут и там. Кажется, тут была улица. А там – площадь. Между развалинами гулял сырой, пронизывающий ветер. Зябкий холодок не щадил плоть и добирался до ребер… И ведь полдень же, полдень, но все-таки холодно. Холодно, холодно, холодно и неуютно.

– Они, наверное, часто болели… – предположил Виктор.

– Почему? То есть… почему ты так думаешь?

– Сейчас теплый сезон – и то до костей пробирает. Представь себе, какой тут мороз в сезон туманов… Вершина горы.

– Мечта многих философов – жить на вершине горы.

Сомов поцеловал жену в шею.

– Да я же не спорю с тобой, Катенька… Просто мечтали-то многие… а вот хотя бы два года на самом деле провести тут и не схватить воспаление легких, это, скажу тебе, то ли подвиг, то ли сумасшедший дом. Говорят, психи реже болеют.

Катенька хмыкнула.

Она показала ему развалины храма. Жилой дом, стены которого украшали настоящие фрески. Давильню для ягод, – из их сока потом делали вино. Дворец правителя с каменной резьбой на полуобвалившемся фасаде. И Сомов понял: нет, все-таки было тут средневековье. Самое настоящее. И люди въехали в него аж по самую шею.

Тут было красиво. Виктор не сразу понял это, он вообще не большой дока по части эстетики. Но через час хождений по развалинам Сомов почувстствовал, как мрачноватая красота этого места стучится в его сердце. С отвесных обрывов открывались цветущие ковры степей, зеленые холмы, блесткая вязь речушек и ручьев. Рябило зеркальное лицо большого озера. Едва заметные тропка уводила к монастырю, полностью – от погреба до церкви – вырубленному в отвесной скале. Камни и холодный ветер. И серое, низкое небо. И еще, наверное, на камнях бились когда-то нищие костерки, взметывая кверху огненные пальцы… Ветер подпевал им, тянул бесконечную минорную мелодию. Сидя у костров и слушая песню ветра люди могли научиться понимать друг друга без слов.

– Здесь красиво, Катя. Жутко, но красиво.

– Да… – услышал он тихий ответ. Жена обняла его и прижалась виском к плечу.

«Одежда у меня сырая, грязная. Как бы она не испачкалась…» Сомов нашел Катенькину ладонь, переплел пальцы, легонько сжал, и только потом отстранился.

– И красиво, и жутко. Всего понемногу. Как сладкая ягода черного цвета… не помню названия. Растет на Земле, у нас не прижилась… Нет, помню: ежевика. Точно, ежевика.

– А знаешь, Витя, чем кончилась вся эта ежевика? И, главное, когда?

– Сколько они, в принципе, могли продержаться? Ну, тридцать лет… Ну, сорок… Нет, сорок – это вряд ли. У нас тут слишком живые люди, чтобы терпеть под боком таких тихонь.

– И что бы они с этими тихонями сделали? Из чисто спортивного интереса спрашиваю, просто мне хочется знать, как ты смотришь на те времена.

Сомов задумался. Времена… Вот сейчас – времена. Цивилизация. Все серьезно и основательно. А тогда… если вспомнить школьный курс, сделать скидку на протокольную вежливость по отношению к предкам, да еще добавить рассказы отца, деда, дяди… о-о-о! Да банды были, вот и все, мать твою, что здесь было. Горло грызли друг другу. Просто банды делились на оседлые и кочевые. Ну, кроме того, они делились на русских, порто, белорусов, полещуков, латино и прочая, и прочая… Или еще вот на католиков, старокатоликов, православных, униатов и никаких. Никакие не выжили, они все никак не могли понять, наверное, зачем им вообще жить, помимо того, что умирать – страшно. Остальные-то выжили… Но главное, говорят, в самом начале было: кто ты – кочевой или оседлый. В кочевые шел совсем бесшабашный народ, вольница, чума… дядя так и говорил: «чумовые»… то есть бешеные, поразила их зараза буйства и от нее тронулись умишком… По нынешним временам, считай, сплошная уголовщина. Любимая, видно, забава у них имелась: оседлых грабить-резать. А оседлые – трудяги, от них потом все и пошло. Они сначала кочевых боялись, а потом стали собираться кучами и вольницу эту уголовную корчевать… Ну и пересилили. Трудяги всегда пересиливают. Сорок лет назад, говорят, последняя «бригада» кочевых оружие положила и отправилась на каторгу…

– Катя… да все же ясно. Раздели бы их.

– То есть?

– Отобрали бы все в один миг, хорошо если в добавок еще и не положили бы тут всех на вечный отдых.

– В общем и целом верно. Ты у меня стихийный, неосознанный историк, Сомов… Знаешь, в науке это называют чудовищно скучными словами. О таких общинах, как Холодцовская, говорят, мол, замкнутые центры интеграции колонистов в силу внешнего давления маргинализировались или теряли независимость.

– Мать твою сорок восемь…

– Совершенно верно. – Хладнокровно комментировала супруга. – Маргинализировались, это когда, как ты сказал, всех раздели, да тут и конец общине. Или обложили данью на простых условиях: не заплатишь – порежем. И платили. Беднели. Голодали. Мерли. А все-таки платили. А вот незамкнутые центры интеграции это…

– Это сейчас мы. Так?

– Витька, зачем ты пошел на флот? А? Пошел бы к нам, давно сделался бы академиком…

– Не выйдет, Катенька. Слишком люблю думать строем…

Она хихикнула и отвесила шутливый подзатыльник.

– На самом деле они продержались двадцать два года. с 2040-го по 2062-й. Тут было княжество, Сомов, слово-то какое… импортное… княжество. Так и называлось: Чистое княжество. Сменилось четыре чистых князя, у них даже двор был собственный, новые дворяне завелись… Свой стиль в искусстве… Понимаешь, многим сейчас это нравится. Очень красиво. Тонко, изящно… Династия благородных государей Холодцовых. Чистый князь Алексий I Основатель. Чистый князь Владимир I Хранитель. Чистый князь Борис I Воин. Чистый князь Алексий II Святой. Красиво…

После этого она показательно отбарабанила годы правления. Катенька любила производить впечатление на своего мужа. На других ей было скучно; госпоже Сомовой достался крупный человек.

– Как они себя-то называли? Чистяне?

Катенько ответила ему серьезно и даже с грустинкой в голосе:

– Нет, Витя. Истинно русские.

– Русские? Эти – русские?

Они посмотрели друг другу в глаза.

– Катенька, но мы ведь совсем не того сорта… Вся русская Терра – не того сорта. Да нигде в Русском мире… – он запнулся. У супруги в очах стояло полное понимание и абсолютное согласие.

– Точно, Витя. Мы из другого теста сделаны. Только тогда еще не существовало никакой русской Терры. Были русские с планеты Земля – на любой вкус и цвет. В том числе и такие. Взгляни-ка сюда.

Она показала носком ноги.

Сомов опустился на корточки. Под травяным одеялом пряталась каменная плита, вся в трещинах. Из трещин неровными клочьями вылезал мох. Виктор пригляделся. Ногтем отколупнул пару пластинок сухой грязи, мешавшей рассмотреть буквы.

«Раб Божий Андрей Васильевич Елизаветин, боярин чистого князя Алексия Ива… (часть надписи убила трещина). От Сотворения мира 7508—7553. А всего веку его сорок пять лет».

– От Сотворения мира?

Катенька нетерпеливо поморщилась:

– Он родился в 2000-м году. Еще на Земле. А умер здесь, на Терре.

– Ну а…

– Сейчас расскажу. Истинно русские это значит чистые по крови, то есть два русских родителя у каждого; чистые по вере – значит, крещеные православные; чистые по своим помыслам, иными словами, беззаветно преданные государю; чистые телом: смешанные браки не разрешаются… Но во всем этом, положим, лиха еще никакого нет. Сначала такая вот «чистота» давала им даже некоторое преимущество. Крепко держались за своих, никогда их не сдавали, дрались за свою землю отчаянно. Но, видишь ли, было еще одно у них философское представление: они, истинно русские – чистые, а все остальные – нечистые. Полукровки. Полуверки. Инославные. Предатели Царства. Погань. Нечисть. С ним за одним столом есть – великий грех. А уж если из одной посуды – грех смертный…

– И полаялись со всеми.

– Да. И поссорились со всеми вокруг. Лет двенадцать они жили неплохо. Строились, как видишь… А потом кочевые их начали прижимать. Деревни их жгли. Никто на помощь истинно русским не приходил, да они и сами не просили. Еще восемь лет их чистый князь Борис Воин со своей дружиной носился, дрался насмерть, чудеса тактической смекалки проявлял – это один солидный специалист говорит, он на военном деле ранней Терры собаку съел. Словом, пока мог, затыкал собой все бреши. И последнюю битву свою Борис Воин тоже выиграл, но там же и погиб… Кажется, самоотверженный был человек. Сын его, Алексий Борисович стал князем, когда ему было всего пятнадцать лет. Однако он, хоть и вьюнош несмышленый, сообразил: не сохранить ему княжества в одиночку. Попросил помощи у Матвеева. Полковника Матвеева ты помнишь?

– Сударыня, с тобой попробуй не запомни…

– Вот и отлично. Матвеев тогда четвертый год строил единую Терру. Жить ему оставалось совсем немного. Он тогда вник в дело и сказал, мол, я ваши обычаи уважу; будете давать мне воинов и кое-что из провизии, будут у вас наши наблюдатели стоять; князя вашего, законы и нравы, храните, если хотите… На таких условиях Матвеев обещался отбить кочевых от Чистого княжества. Но это – если сразу ударить по рукам. Дословно помню в мемуарах Древнего Хуана одну фразу полковника Матвеева. Он истинно русским сказал напоследок: «Я старый человек, и у меня слишком много дел и слишком мало времени. Через год ваша безопасность будет стоить в десять раз дороже».

– Не согласились?

– Нет, конечно. Надо было большому набегу случиться, пожару, трем штурмам их крепости, осаде, мятежу посреди осады… Князь требовал согласиться с Матвеевым и послать за помощью. Стоял один почти что против всех своих дворян, те бунтовали. Вокруг кочевые, а они – бунтуют… Одним словом, его зарезали. Мальчика.

– Как зарезали! Чистые?

– Чище некуда. Половину княжества положили, едва отбились. А потом собралась их самозваная знать, захотели выбрать нового князя из своих… Но тут осечка вышла, Сомов, очень хорошая осечка, очень правильная осечка! Пришел к ним епископ Леонид, – а у них был свой епископ – и говорит: «Опомнитесь! Стыдно вам! Сожрали своего государя как псы, и теперь хотите собаку в князи поставить!» Ему отвечают, мол, одного мы прикончили, и второму бы за ним пора… Но епископ Леонид был действительно… чистым… и он не убоялся. Я как подумаю о нем, слезы сами из глаз просятся… Сомов, представь, какое мужество ему понадобилось! Ты только представь! Тайна, как он там с господой их перемогался, а только княжество к Матвееву привел. Тот уже умирал, был очень болен. Посмеялся над их послами: «Знал, что придете. И платить будете вдесятеро…» Он их за месяц до смерти своей превратил в часть Русского сектора. Просто кусок территории Русского сектора, общие со всеми законы, общая армия, общие деньги… а раньше только одно было общим – Церковь. Она-то и вынесла, как та двужильная лошадка, которая любой воз из болота вытащит.

– А… крепость?

– Обезлюдела. Потом. Когда уже не нужны были никакие крепости. Примерно в восьмидесятых годах, а точнее тебе не скажет никто.

– Знаешь, я люблю, когда герой в конце концов побеждает и получает награду за подвиг. Наш… То есть хороший. Я на это дело гляжу простыми мужицкими глазами. Князь их, мальчик, понятно, святым сделался, хоть и после смерти. А Леонид?

– Умер через много лет.

– И?

– Просто умер. Бог его наградит, Витя, как сочтет нужным.

Сомов ничего не ответил. Но мысленно обратился к небесам с простенькой молитвой: «Воздай ему, Господи. Достойный был человек. Пусть ему у тебя будет хорошо. Пожалуйста, Господи».

– …Витька! Почему ты замолчал? Тебе неинтересно? А я старалась вовсю, как перед… Ты вообще-то понимаешь, какое чудо я тебе показала? Это же оригинальный вариант русской цивилизации! Один городок, несколько деревенек, а – совершенно самостоятельная цивилизация. Ты можешь такое осознать? Или ты не осознаешь ни рожна?

– Да осознаю я! И понравилось мне. Ты… лучше тебя никто не расскажет.

– Исправляешься.

– Только…

– Что – только? – с подозрением переспросила супруга.

– Я их не полюбил. Они трусы, по-моему.

– Трусы? О чем ты говоришь?

– Забились на свою гору, как крысы по норам, мира боятся, всего боятся, света белого не видят, ни с кем не знаются… Я никогда не мог понять людей, которые жертвуют всеми своими возможностями ради безопасности и одиночества. Катя, они себе члены не поотрезали массово – чтоб уж наверняка не грешить?! Чистые же.

Еще один нежнейший подзатыльник и… пауза. Минут на пять. В конце концов Катенька задумчиво ответила:

– Может быть ты и прав… Но я сказала бы по-другому. Очень красиво, очень необычно и… очень нежизнеспособно… А теперь давай сюда пенку.

Виктор вынул из кармана маленький гибкий прямоугольник. Вставил в отверстие на торце голубоватую таблетку стимулятора. Прямоугольник начал медленно расти… Через минуту на траве перед Сомовым раскинулся мягкий мат – два метра на три – и, что особенно приятно, с подогревом.

…Оба они молча лежали и глазели в небо, а наглая трава склонялась к их лицам и щекотала кожу. Лепестки цветов ласкались к ладоням. Ветер приносил запахи дымов из долины. И было очень тихо. Невероятно тихо. Не пели птицы, не скрежетала в уши какая-нибудь техника… всюду техника, а тут ее нет, слава Богу. Не шумели люди… километров на пять окрест не было никаких людей. Даже листва на деревьях боялась шелохнуться.

Сомов не сдержался и ответил на ее мысленный вопрос:

– Нет, не простудимся. Не думаю. Разве так уж холодно?

Катенька сдавленно хрюкнула. Помолчала с минуту и сказала:

– Если, конечно, потом сразу оденемся.

А он не торопился. Ему совершенно не хотелось торопиться. Катенька привела его сюда, вырвала из привычного хода времени, перерезала нити, связывавшие его с повседневной суетой… Теперь любое резкое движение казалось Сомову фальшью. Ничего резкого, ничего быстрого, ничего суетливого.

Кисельные облака проплывали над ним. За облаками скрывался от человеческих взоров Бог. Он знал все историю мира от Сотворения до последнего срока, а все же взирал на дела своих детей с любопытством…

Виктору представилось, будто они с Катенькой – древняя королевская чета… где-нибудь на Земле… так давно, что не изобретено еще слово «век»… лежат в ожерельи трав, а весь мир вращается вокруг них с томительной величавостью. Одно присутствие Катеньки здесь, рядом, на расстоянии ладони, наполняло его ликованием. В сосудах вместо крови текла чистейшая стихия любви, и плотское желание растворялось в ней, как звучание скрипки, призывное, тонкое, ветреное, растворяется в игре большого оркестра. Простое прикосновение казалось Сомову избыточным. Прикоснуться – это слишком много… Катенька рядом – вот счастье, которое словами выразить невозможно. И он захлебывался этим счастьем. Кажется, если бы он всего-навсего знал, что она существует в мире, если бы ему не дано было видеть ее, разговаривать с ней, вдыхать ее аромат, если бы ему дарован был сам факт ее существования и больше ничего, то и тогда в душе его каждый день пылало бы солнце.

Как странно, что первые две трети жизни он провел, не зная Катеньки. Нелепо. Неестественно.

Сомов колебался. Любовь так высоко вознесла его над миром! Он боялся одним лишним поцелуем спугнуть высоту…

Тут Катенька повернулась к нему. Положила щеку на ладонь, руку поставила на локоть и взглянула с вызовом:

– Вот уж дудки, Сомов. Все, о чем ты сейчас думаешь, я смогу дарить тебе еще очень долго. В том числе, когда мы будем старыми-старыми. Как две мумии. А сейчас, знаешь ли, я все еще способна дать тебе кое-что сверх того.

Она пропустила волосы Виктора между пальцами. Нежно и требовательно…

* * *

Сомов держал вымпел на штабном корабле «Аргентина».

30 декабря он пробудился с недобрым предчувствием. Положительно, одиннадцать часов доброго сна были худой платой за несколько бессонных суток, но очень хорошим авансом на бессонную неделю вперед… Неделю, или уж сколько там получится.

Адъютант сунулся было к нему с докладом.

Сомов, повинуясь внезапному импульсу, спросил:

– Страшный Суд еще не начался?

– Прости Господи! Нет, господин вице-адмирал.

– Женевцы на нас уже напали?

– Нет, господин вице-адмирал.

– Имеете ли вы сообщить мне о какой-либо эпидемии, аварии, перерастающей в катастрофу, революции – от чего, Боже, упаси – на Терре, или же воскресении во плоти кого-либо из моей родни?

Адъютант булькнул нечто маловразумительное.

– Отлично. Это как раз те известия, которые я и хотел от вас услышать. Все остальное – через сорок пять минут. А завтрак – через четверть часа.

Адъютант, покидая каюту Сомова, замешкался на добрых две секунды. Флот вошел в плоть и кровь Сомова. В этих секундах он с легкостью прочитал подтверждение своих предчувствий. Его ожидал суматошный день… впрочем, в условном корабельном времени нет понятия «день», а те новости, которыми спешил угостить его адъютант, способны привести в состояние полного хаоса и планы на сутки, и планы на неделю…

Некоторые новости вызывают адреналиновый шторм задолго то того, как ты их узнал.

Сумасшедший дом, работающий изо всех арткомплексов, станет его судьбой на ближайшее время. Отправляя эскадры Вяликова и Пряникова, Виктор отлично понимал это. И теперь ему следовало предварить наступление бедлама спокойным и основательным поглощением завтрака… Привести себя в порядок. Побриться. Помолиться. А потом спокойно и основательно поглотить завтрак.

…Работая вилкой, главком думал трех вещах. Во-первых, о необходимости не думать ни о чем серьезном. Во-вторых, о том, сколь хорошо было бы видеть на своем месте настоящего героя. Того, кто с полувзгляда видит «тактику бега на дальнюю дистанцию». Как хорошо было бы подчиняться ему, уповая на его стратегическое искусство, опыт, силу и решительность. Как хорошо было бы не искать тот единственный выигрышный ход, которому не может научить никакая академия… не ошибаться, не начинать поиски вновь, не отчаиваться и не бояться фатальной, катастрофической ошибки. Определенно, Терре следовало бы завести героя в штатном расписании флота! А то ведь какая несуразица выходит: в самый ответственный момент на месте героя некому утвердить седалище, кроме него, вчерашнего командора Сомова… Да, он мечтал получить эту роль. А кто не мечтает? Но если нашелся бы человек лучше, сильнее него, словом, истинный герой, то отдал бы ему все, ничуть не усомнившись. В-третьих, Сомов прикидывал, считать ли постной пищей жареную терранскую летучку, вольно раскинувшуюся на тарелке. До конца Рождественского поста было еще целых семь дней, а летучка явственно вгоняла его в соблазн. Чем считать, эту самую летучку: зверем, насекомым, чокнутым растением? И если она насекомое, то считать ли мясо насекомых за мясо? Жизнь летучки равняется одному году, и большую его часть летучка напоминает коралл, нагло вылезший на берег и позеленевший. Она не двигается. Она не издает никаких звуков. Она даже не пахнет. Но в краткий брачный сезон летучки отрываются от корней, шумно взлетают и принимаются носиться низко-низко над землей в поисках партнера для спаривания. Говорят, на протяжении двух недель они проявляют необыкновенную прыть и чуть ли не зачатки интеллекта… Так есть или не есть эту тварь? Ужасно она вкусная.

В результате Сомов успешно решил задачу не думать о важном, по повода героя решил – нет его, да и хрен бы с ним, а летучку съел. С хрустом. Правда, решил непременно покаяться корабельному священнику, если окажется, что есть в чем каяться. Да стоило ли вообще становиться главкомом, если не получаешь при этом удовольствия от персональной главкомовской кухни?!

…Адъютант явился минута в минуту.

Сомову померещился безумный хохоток. Как видно, сумасшедший дом прибыл вместе с адъютантом и спрятался у него за спиной. Слушая новости, Виктор понял: так оно и есть. Прячется, зараза…

Пять главкомов держав-претенденток моментально отреагировали на действия терранских мобильных эскадр. Собственно, пять, потому что Российская империя и Поднебесная не отреагировали никак… и Сомов впервые в жизни всеми потрохами прочувствовал, что означает слово «интроверт».

События развивались с калейдоскопической быстротой. Общую медлительность и пассивность как рукой сняло.

Пряникова в секторе Аравийской лиги атаковали сразу же, безо всяких предупреждений. Адмирал с отменной вежливостью сообщил новым арабам, что он не собирается нарушать соглашение о разделе на сектора; он осуществляет наблюдение, не более того… Подумав, тамошний главком отрядил четыре линкора – гонять Пряникова по всему сектору. Но Сомов не зря дал адмиралу самые быстрые корабли, а не самые сильные: Пряников держался от новых арабов на дистанции, превышающей дальность действенного огня. На вторые сутки арабский главком придал своим гончим легкую флотилию, та оторвалась от основных сил, атаковала… и тут старый адмирал повеселился вволю. Он выставил один-единственный свой флагман, броне которого залпы маленьких корабликов не могли причинить ни малейшего вреда, разнес в щепы новоарабский легкий крейсер и с сознанием сделанного дела удалился, когда подтянулись линкоры противника. Терранская эскадра вышла за пределы сектора в никем не контролируемое пространство. Аравийцы не отставали. Пряников повторил маневр, принесший ему успех в первый раз, и… разнес еще один крейсер. Аравийцы сделались осторожнее. К исходу 30 декабря Пряников опять ворвался в сектор Аравийской лиги, но его лишь вяло блокировали на границе сектора. У новых арабов появились дела поважнее: вся эскадра праздновала «большой тактический успех». Новые евреи, по примеру терранцев, направили в аравийский сектор разведывательный корвет. Его тут же спалили – вот и праздник. На смену корвету скоро явился быстроходный легкий крейсер, и за ним пустился вдогонку чуть ли не весь поисковый контингент новых арабов.

Новые арабы не ладят с новыми евреями…

Пока аравийцы развлекались гонками, к ним пожаловала еще одна мобильная эскадра – чуть ли не больше пряниковской. Подарочек от главкома латино. Вернее, от главкомши. Там у них блистательная дама – Анна-Мария Гонсалес. Хозяевам сектора пришлось выделить очередную свору для гонок со стрельбой.

Новые арабы не ладят с латино…

На отправку наблюдателей в чужие сектора у аравийцев просто не осталось сил.

Еще один отряд латино явился в сектор Нью-Скотленда. Главком новых шотландцев тепло поприветствовал «уважаемых соседей» и объявил, что не имеет ни малейших претензий по поводу их присутствия в секторе.

Новые евреи выписали Вяликову два предупреждения. Второе содержало ультиматум. В корректных выражениях терранскому адмиралу сообщили: или он убирается из сектора, или его вышвырнут посредством прямого членовредительства. Вяликов дважды вежливо отвечал, мол, «…мы же не нарушаем!» Третьего предупреждения не последовало: новые евреи атаковали, притом атаковали осторожно и продуманно. Их флот был слабейшим среди всех, и тамошний главком остерегался лишних потерь. Так что Вяликова методично выдавливали за пределы сектора, а он маневрировал и огрызался. В конце концов его эскадра совершила переход в пределы сектора Нью-Скотленда. Новые евреи тут же прекратили преследование. Вяликов не ожидал встретить теплый прием у новых шотландцев, но те приветствовали его с неменьшим радушием, чем раньше – латинскую эскадру. Мол, присутствуйте, отчего ж, нам не жалко…

Сомов долго не понимал стратегии их главкома. Она казалась ему загадочной и даже иррациональной. На протяжении нескольких суток, даже тогда, когда в его собственном секторе началось сражение, он пытался разгадать комбинацию новых шотландцев. Повинуясь чистой интуиции, Виктор оставил Вяликова в секторе Нью-Скотленда. По логике вещей, все выходило отлично: терранская наблюдательная эскадра без риска и потерь выполняет свою задачу… Но дело было не в логике. Сомов знал: Вяликову следует оставаться на месте, но почему это должно быть так, терранский главком до конца разъяснить самому себе не мог. Он скорее чувствовал, чем знал…

Новые евреи не пожелали занимать пассивную позицию. Изгнав отряд Вяликова, они отправили корвет к аравийцам… и добра от этого шага не обрели. Другой их корвет прибыл в сектор Поднебесной (ноль внимания), третий – к латино (без вести пропал со всем экипажем), а четвертый – к Сомову. Терранский главком отрядил два своих корвета с заданием присматривать за гостями и в случае какой-нибудь подозрительной активности моментально их спалить. Но гости вели себя тихо, понимали: корвет – слишком слабый корабль для автономной операции. Миг, и нет его…

Главком женевского флота Иоахим Валанс отреагировал адекватнее всех.

31 декабря Сомову доложили: крупная эскадра из состава вооруженных сил Женевской федерации вторглась в пространство терранского сектора. Женевцы не ограничились наблюдением. Их поисковики немедленно принялись прочесывать сектор.

– Значит, решились нарушить… – резюмировал Сомов.

– Так точно, господин вице-адмирал! – откликнулся дежурный офицер.

Что ж, Сомову было удобнее драться с нарушителем. Душе его так было удобнее. Если б не женевцы, нарушителем пришлось бы стать ему самому.

Терранский главком приказал дать сигнал боевой тревоги по всему контингенту. Прибыл на центральный пост. И тут узнал очередную новость: столь же значительная женевская эскадра вторглась в китайский сектор, начала его прочесывать и завязала бой с поисковиками Поднебесной.

Сомов выяснил состав нападающих. Выяснив, он первым делом велел перестроить терранские сил так, чтобы ударный кулак загораживал от женевцев легкие силы, десантные корабли и транспорты. Виктор за нескольких секунд понял, насколько это серьезно…

Флагманствовал над женевской эскадрой линкор «Диссидент». По данным разведки, весь экипаж линкора – русский. От капитана до последнего юнги. Женевцы с Русским миром не ладили никогда. В то же время, русских общин на их территории было видимо-невидимо. В 2110-м Женевская федерация выделила на планете Терра-7 участок для всех либерально мыслящих русских и учредила там Российский Демократический Автономный Самоуправляющийся Резерват. Впрочем, тамошние жители, а их миллионов двадцать пять, предпочитали заменять чересчур официальное слово «резерват» на более обтекаемое «доминион». Корифеи РДАСР’а все надеялись поднять народ Русского мира на «бескомпромиссную революцию» против «нечеловечески жестоких тоталитарных режимов». Ойкумену облетела фраза, оброненная в полемическом задоре лидером Русской глобально-либеральной партии: «Революция – это продолжение философии другими средствами!» Раньше, говорят, в РДАСР’е жило больше народу, но лет десять назад женевцы проводили на Терре-7 очередные испытания кварковой бомбы… все, вроде бы, рассчитали, но кварковая бомба – лукавая штука, без человеческих жертвоприношений появляться на свет никак не желала… Одним словом, произошло землетрясение. И надо же случиться такой беде: столица Резервата, мегаполис Петроград, оказался на самом дне образовавшейся воронки. В течение получаса море накрыло город со всеми жителями. И только шпиль Космического Адмиралтейства в часы отлива порой показывался над волнами новорожденного заливчика…

Сомов очень хорошо понимал ход мыслей Иоахима Валанса. Свои, прирученные русские будут драться насмерть. А чужие, лишние русские еще подумают, поднимать ли им руку на… на… как бы своих. Для полноты ощущений вместе с «Диссидентом» отправлен был другой особенный линкор – «Пасаремос». С экипажем из одних латино… ведь есть на Терре-7 еще один резерват – «Патриа» – для всех либерально мыслящих латино.

Кроме «Диссидента» и «Пасаремоса» Валанс направил в терранский сектор еще тридцать шесть линкоров, шесть тяжелых крейсеров и с десяток быстроходных транспортов. Командовал всей армадой адмирал Август Гольц. Судя по собранному на него досье – серьезный человек.

Сомов прикинул суммарный залп эскадры Гольца. Выходило больше, чем у всего терранского поискового контингента. Женевский флот исключительно трудно сравнивать с терранским. На Терре-2 нет линкоров, корабли их класса называют линейными и броненосными крейсерами – не слишком удачно, но так уж повелось, а флотские всегда отличались особенным консерватизмом… Броненосный крейсер по части брони совершенно не отличается от линейного. Просто он меньше в размерах, и артиллерия на нем слабее.

Женевские линкор и тяжелый крейсер примерно равны по количеству арткомплексов. Их и там, и там примерно столько же, сколько на линейном крейсере Терры. Соответственно, терранские броненосные крейсера им уступают. Зато тяжелый крейсер женевцев – совершенно безбронный. Очень быстроходный, очень маневренный, но при всем том весьма уязвимый. На линкорах броневая защита есть… но она в несколько раз тоньше и легче терранской. Военные корабелы Терры в поединке брони и артиллерии давным-давно поставили на броню. В 2126 году это дало флоту терранцев абсолютное преимущество в сражении с женевской «миротворческой» эскадрой… С тех пор много воды утекло. Броневые щиты, производившиеся на заводах Терры, уже не гарантировали крейсерам космического флота прежнюю неуязвимость. Но они еще не перестали быть лучшими во всей ойкумене.

Виктор отлично понял тонкий намек Валанса на толстые обстоятельства. Ни одного разведывательного корабля в составе эскадры Гольца. И единственная десантная калоша. Вся сила – в артиллерийских монстрах. Их тут не много ни мало – тридцать процентов от ударных сил Женевской федерации, отправленных сюда, в систему Вальса… Это был открытый вызов на бой, на взаимное уничтожение. По данным разведки, вторая армада прибыла в сектор Поднебесной с той же задачей. Валанс решился выбить ядро боеспособных сил в секторах, которые контролировались самыми яростными, самыми непримиримыми врагами Федерации. Десантники у Гольца были на всякий случай, чуть ли не для проформы…

И выбор женевского главкома был ясен Сомову. Женевцев и китайцев связывала старинная дружба: три больших войны и бесчисленное количество мелких инцидентов. Терра-2 тоже числилась на особом счету. Десять лет – между 2023 и 2033 годами – женевцы сбрасывали из космоса на поверхность планеты «этноизбытки». То есть людей, сгоравших в атмосфере и опускавшихся на бескрайние терранские степи мельчайшими частичками пепла… Между тем, на Земле полагали, что «энтоизбытки» строят во Внеземелье колонии, что они – «авангард человечества». Все, кроме профессионально осведомленных менеджеров. Позднее бомбардировку людьми стали вежливо именовать «издержками глобализации». В 2032-м на этой почве разразился грандиозный скандал, и годом позже на Терру-2 прибыли первые настоящие поселенцы. Их оставляли на чужой планете ни с чем или почти ни с чем. Ранние десятилетия колонизации были дики, страшны, наполнены голодом, эпидемиями и междуусобными стычками… Но кланы первопоселенцев выжили, построили крепкую цивилизацию и отплатили «благодетелям» страшным разгромом 2126 года. Женевцы жаждали реванша. И это было так же очевидно для главкома Сомова, как и для миллиардов терранцев от мала до велика. Эта угроза входила в жизнь молодых поколений еще со школьной скамьи. Даже дети знали: когда-нибудь придется драться еще раз…

Время пришло.