Клуб бездомных мечтателей Мюррей Лиз

XI. Заработок

ОФИЦИАНТКА В РЕСТОРАН

Требуется официантка на полставки для работы в популярном кафе в центре города. Позитивный настрой обязателен. Ненормированный рабочий день.

ПРИСМОТР ЗА ДЕТЬМИ

Семья, проживающая на Ист-Сайд, ищет терпеливую девушку, которая будет присматривать за детьми и помогать по хозяйству. Знание английского обязательно.

Я сидела и просматривала объявления в бесплатной газете The Village Voice в молодежной организации под названием The Door. Мне нужна была работа. И еда. Проблема в том, что я еще не была взрослой (семнадцать мне исполнялось только в сентябре), и, конечно, в том, что я считалась ребенком, убежавшим из дома. Я боялась привлечь к себе внимание социальной службы, чтобы меня снова не отправили в приют, поэтому я вела себя так, чтобы вообще не привлекать к себе излишнего внимания. От друзей я узнала о существовании организации The Door, которая оказалась очень полезной.

The Door располагалась в трехэтажном здании на Брум-стрит на Манхэттене. Организация работала только с молодыми людьми. Если тебе еще не исполнился двадцать один год, то никто не задавал никаких вопросов. В организации мне часто давали с собой еду: чипсы, изюм, арахисовое масло и хлеб. Я заталкивала эту снедь в рюкзак и шла писать заявления о найме на работу по продуктовым магазинам и автозаправкам.

Пять дней в неделю в 17.30 здесь, на втором этаже, кормили бесплатными обедами. Во время походов в поисках работы я неоднократно пользовалась возможностью бесплатно поесть в The Door. Благодаря этому я стала гораздо меньше воровать в магазинах. Я садилась за стол, ела свою порцию курицы с картофельным пюре и просматривала газетные объявления о работе.

В один прекрасный день я сидела в столовой The Door и изучала объявления. В газете было много предложений работы, но, главным образом, для тех, кто имел опыт и образование. У меня не было ни того, ни другого. Ключевыми словами в поиске работы для меня были слова «амбициозный», «трудолюбивый» и «гибкий график». Мое внимание привлекло объявление NYPIRG – Нью-Йоркской группы исследования общественных интересов[20].

«Вас волнуют вопросы охраны окружающей среды? Вам нравится работать с людьми? Вы хотите чего-то добиться в жизни? Тогда, вполне возможно, наша организация может вам помочь. Звоните, чтобы назначить собеседование. И не забывайте – если вы не помогаете общему делу, вы только усугубляете проблему!

Зарплата 350–500* долларов в неделю за то, что с вашей помощью мир становится лучше!

Опыт работы не обязателен.

* ЗП в виде комиссионных».

Я не совсем поняла значения слова «комиссионные», но «350–500 долларов в неделю» звучало убедительно. Я вырвала объявление из газеты и засунула в карман.

В NYPIRG во время летних каникул работало много студентов. Я оказалась самой молодой и самой плохо одетой среди всех, кто пришел на собеседование, и волновалась, что меня не возьмут. Как выяснилось, зря, потому что приняли всех. В организации, где платят только комиссионные, попасть гораздо легче, чем в те, которые предлагают гарантированную фиксированную оплату.

Там же на месте я поняла, что такое «комиссионные». Это процент от продаж, которые делает сотрудник. Если ты ничего не продал или – в случае с организацией, с которой я тогда связалась, – не собрал в виде пожертвований, ты ничего не получаешь. Но если ты собрал много пожертвований, то и получишь прилично. Интересно, думала я, насколько легко я смогу заработать?

Выступавшая перед нами женщина по имени Николь подчеркнула, что жить на деньги, полученные в этой организации, вполне реально. Небольшая комната, в которой проходило собрание, была набита студентами. Казалось, что многие из них решили одеться как можно более сомнительно. Белые девчонки и парни носили дреды, украшения из конопли и майки с призывами социального характера. Студенты дорогих и престижных вузов стремились выглядеть как бомжи, правда, их дырявая одежда была дорогой и чистой. Пожалуй, среди них только одна я выглядела правдоподобным бомжом. Судя по украшениям и брендам, которые носили студенты, они совсем не бедствовали.

Николь объяснила, как мы будем работать. Пять дней в неделю утром мы прослушиваем инструктаж о той или иной экологической проблеме, которой занимается NYPIRG. Потом нас, как она выразилась, «агентов», загружают в микроавтобусы по восемь человек и везут на место работы – тот или иной район в штате Нью-Йорк.

Мы должны ходить по домам, рассказывать простым людям о проблеме, которой занимается наша организация, – в данном случае вопросом распыления в жилых районах пестицидов, способствующих появлению рака. То есть NYPIRG считает, что рак связан с использованием пестицидов, говорила Николь, размахивая страницами отчета об исследовании, в котором пришли к таким выводам. NYPIRG лоббировала проект закона о прекращении использования пестицидов.

Далее агенты предлагают гражданам поддержать «правое дело» и сдать «членские взносы», то бишь просят помочь организации деньгами. Каждому из нас дают копию этого отчета и бейджик с фамилией.

Я сидела в микроавтобусе, который несся по трассе Генри Хадсон, и очень сожалела, что ввязалась в эту авантюру. Пока мы не доехали до места, нам надо было отрепетировать нашу речовку. Мне эта речовка давалась сложнее всех остальных.

«День добрый, меня зовут Лиз… Я из Нью-Йоркской группы общественных исследований… то есть Нью-Йоркской группы исследования общественных интересов… я борюсь с раком… А вы?»

У всех остальных студентов в автобусе все получалось гораздо более складно. Рядом со мной сидела Анна из Скарсдейла, и ее речь звучала очень убедительно с самой первой попытки: «Я призываю вас присоединиться к делу борьбы против рака, возникающего от воздействия химикатов и пестицидов. Общими усилиями мы сможем побороть эту страшную болезнь».

Я поразилась, как убедительно Анна говорила и как привлекательно выглядела в своих сережках с жемчужинами и с простой холщовой сумкой через плечо. По сравнению с ней моя речовка казалась детским лепетом. И вообще, какие слова она использовала! Например, combat[21]. Что это слово вообще значит? Мне казалось, что это продукт, предназначенный для выведения насекомых. Но Анна использовала это слово не для того, чтобы обозначить дохлых тараканов, значит, оно имеет еще какое-то значение. Я открыла свой дневник и записала несколько слов, значение которых мне надо было выяснить.

Каждый из находящихся в микроавтобусе студентов говорил красиво, страстно, убедительно, использовал богатый словарный запас и подчеркивал смысл сказанного жестикуляцией. Я просто глаз от них не могла оторвать, в особенности – от одного парня по имени Кен.

Кен мне очень понравился, но при этом я чувствовала себя неуверенно в его присутствии. Он не был похож на парней из района, в котором я выросла, и именно поэтому я немного нервничала. Кен был высоким блондином, красавцем с зелеными глазами, в которых играли золотые искорки, его кожа была загорелой, что подчеркивала контрастная белая майка с надписью «Все люди равны». Он учился в Брауновском университете и, как я подслушала из его разговора с Анной, только что закончил отношения, в которых долго находился.

Не знаю, как получилось, что мы с Кеном сели вместе. Супервайзер сказал, чтобы мы репетировали нашу речовку парами. Я была одета в черную майку с надписью «Korn»[22] и толстые черные джинсы, потела и постоянно завязывала волосы в хвостик, чтобы чем-то занять руки. Кену не очень просто давалась речовка, но он старался и звучал, в общем-то, убедительно.

– Молодец, – похвалила я его с большим энтузиазмом, чем хотела вложить в эти слова, и покраснела.

– Спасибо, – сказал он и улыбнулся. Он тоже покраснел, начал путаться в словах и рассмеялся.

Я не могла отвести от него глаз.

* * *

После прибытия на место наш супервайзер Шен обозначил район, где каждый из нас должен был работать. Новым и неопытным агентам давали плохие участки, улицы, на которых жили бедные люди в неказистых домах. Агенты с опытом и документированно хорошей историей сборов получали участки пожирнее, на улицах, где жили люди побогаче, с ухоженными газонами и статуями перед домами. Зачастую, чтобы дойти от улицы до такого дома, нужно было потратить минут пять.

В первый день работы мне дали плохую и бедную улицу с низким потенциалом сбора пожертвований. Супервайзер сказал, что моя дневная норма составляет 120 долларов, и пожелал удачи. Когда микроавтобус забрал меня в девять вечера, я собрала 240 долларов чеками, которые радужным веером были прикреплены зажимом к моей папке для бумаг.

– Нормально? – спросила я супервайзера, передавая ему чеки.

Шен два раза пересчитал сумму на чеках, держа их в свете фар микроавтобуса, и ответил:

– Отлично.

Со следующего дня мне поручили работать в богатом районе, где ежедневно я собирала по нескольку сотен долларов пожертвований.

Старожилы NYPIRG изначально не думали, что я стану таким успешным агентом, потому что настроение даже самого хорошего сотрудника начинает портиться после того, как перед его носом несколько раз захлопнут дверь. Но ведь никто не обещал мне, что эта работа будет легкой. Коллеги начали судачить, пытаясь понять причину моего успеха, и гадали: «Лиз очень волнует проблема защиты окружающей среды», или «Она прошла очень хороший курс продаж», или «У нее большой опыт работы».

Все эти объяснения, конечно, не имели под собой никаких оснований. Причина моего успеха была простой: я была голодной и эти летние месяцы не планировала отдыхать. В отличие от моих коллег, которые хотели весело провести каникулы и не вкладывали в работу много сил, я должна была накопить денег на то время, когда мне надо будет учиться и у меня не будет возможности работать. Я откладывала каждый цент. Впервые в жизни я начала активно трудиться и зарабатывать, чтобы выбраться из той дыры, в которой оказалась. Только в этом и заключалось мое конкурентное преимущество.

Кроме всего прочего, я испытывала и голод иного толка, который мне самой было сложно понять и объяснить. Я наблюдала совершенно новую для себя жизнь. Никогда раньше я не заходила в большие дома, перед которыми на усыпанных гравием дорожках стояли несколько автомобилей, а дети катались на дорогих велосипедах по улицам, где были посажены высокие деревья. Двери мне открывали домохозяйки, за юбки которых держались дети. Мне нравился прохладный воздух и звук работающего кондиционера. Я показывала бумаги с данными исследований и рассматривала внутреннюю обстановку каждого дома, в который входила. Мне было интересно увидеть, как живут люди, потому что их жизнь была такой непохожей на мою собственную.

Каждый новый дом был настоящим приключением, каждый разговор – волнующим и интересным. Я с нетерпением предвкушала, что нового увижу за следующей дверью, которая передо мной откроется.

Но самыми лучшими днями того лета были те, когда мы работали в паре с Кеном или на соседних участках. Когда микроавтобус отъезжал, мы часто начинали работать вместе. Мы не планировали заранее, кто именно и что будет говорить, но между нами существовало настоящее партнерство. Мы хорошо работали в паре. Мы делали дневную норму, а потом немного больше, чем от нас требовали, и, если у нас оставалось время до того, как нас заберет микроавтобус, садились в тенечке, чтобы поболтать.

Сперва я не знала, что интересного могу рассказать Кену. О матери? Или о жизни на Юниверсити-авеню? Может быть, о том, как я убежала из мотеля от Карлоса? Или о том, как пару дней назад ночевала в вагоне метро? Я справедливо предполагала, что это не самые увлекательные и интересные темы для беседы. Зачем говорить о грустном, когда стоит ласковое лето, поют цикады и пахнет землей? Если все, что связано с подробностями моей жизни, сплошное «грузилово», зачем об этом вообще вспоминать?

Поэтому я давала Кену возможность рассказывать о своей семье, о бывшей девушке и университете, в котором он учился. Я внимательно слушала все, что он мне говорил. Потом мы изображали Николь и Шена, смеялись, болтали о работе. Чаще всего просто много смеялись.

Мне было легко рядом с Кеном, в окружении красивых домов, ухоженных лужаек и подстриженных кустов. Мне было легко смеяться и представлять, что окружающая нас идиллическая жизнь когда-нибудь, возможно, будет доступна и мне.

* * *

Однажды, когда в августе я ехала на поезде линии А в Академию, чтобы заполнить какие-то бумаги, я увидела Сэм. Она сидела в вагоне линии С, стоявшем на противоположной стороне платформы. Мы заметили друг друга, когда двери вагонов наших поездов уже закрылись. Поезда, в которых мы сидели, тронулись и двинулись в одном и том же направлении, как скаковые лошади на ипподроме. Мы ехали параллельно в темном тоннеле.

Я приложила ладонь к стеклу двери, и Сэм сделала то же самое. Мы начали смеяться, такой неожиданной показалась нам эта встреча. Сэм показала мне средний палец. У нее были зеленые волосы, собранные в два пучка на голове, и она была одета в длинную рубашку и длинную юбку. Сэм выглядела здоровой, и мне показалось, что она набрала вес по сравнению с нашей последней встречей. Жестами я пыталась показать ей, что надо выйти на следующей остановке, но пролетающие между нами колонны мешали ей понять, что я имею в виду. Тем не менее нам все-таки удалось понять друг друга, мы вышли на Четырнадцатой улице и крепко обнялись на платформе. От Сэм пахло мылом и детской присыпкой. Я дрожала от радости.

– Где ты все это время пропадала? – закричала Сэм, ударяя меня по плечу.

Тогда, в мотеле, наши отношения стали напряженными из-за Карлоса, но теперь, в этот ясный августовский день много месяцев спустя, я чувствовала, что люблю ее, как сестру.

– Да нигде, – ответила я. – Я занимаюсь своей жизнью. У меня теперь есть работа. Хочешь прогуляться?

Мы вышли на улицу и двинулись по Челси. Я была удивлена, когда Сэм достала пачку сигарет и закурила, но ничего не сказала о ее новой привычке. Я не хотела навязывать ей свое мнение после долгого периода разлуки.

Сэм рассказала, что нового произошло в ее жизни. Она жила в приюте, в котором неплохо себя чувствовала, новые подруги стали ее семьей. Она собиралась выйти замуж за Оскара. Пока они не строили никаких определенных планов, но Сэм знала, что они обязательно поженятся. Ее лучшей подругой была девушка из приюта по имени Лайла, которая будет на свадьбе подружкой невесты.

– Мы даже хотим сделать татуировку GHFL – Group Home for Life[23].

– Отлично.

Мы гуляли, и я редко поднимала глаза, пиная впереди себя небольшой камушек. Может быть, мне приснилось, что мы с Сэм были когда-то так близки? Интересно, скучала ли она по мне? Я по ней точно скучала.

– Послушай, не хочешь пройтись со мной до моей новой школы? – спросила я ее.

– Конечно! – ответила Сэм. Она была в тот день свободна, так что могла даже и записаться в школу.

Вместе с Сэм мы дошли до Академии, и она заполнила анкету. Эприл сказала Сэм, что ей в ближайшее время перезвонят. Пери на месте не было,поэтому мы пошли назад к метро, спустились на станцию и расстались на платформе. Сэм написала синей ручкой мне на ладони телефонный номер своего приюта. Она крепко меня обняла. «Вот и все», – пронеслось у меня в голове. Мы пообещали друг другу скоро увидеться. Сэм сказала, что обязательно позовет меня на свадьбу. И даст знать, когда с ней свяжутся из Академии.

* * *

Когда мама Кена подъехала на своем мини-вэне, шел дождь. Она была светловолосой, как и ее сын, с коротко подстриженными волосами, в которых проглядывала седина, и с жемчужными серьгами. Она подвозила Кена и четырех его коллег, включая меня, от остановки метро до их дома на побережье в районе Рокавей.

Моросил мелкий дождь, и асфальт блестел, как смазанный маслом. У мамы Кена были мускулистые руки и здоровый загар. Она была одета в шорты с большими карманами и белую майку, которые казались такими новыми, словно их только что сняли с вешалки магазина. Она расспрашивала нас, как идут дела в школе и нравится ли нам учиться. Я молчала и старалась не привлекать к себе внимания. Я боялась себя выдать. Дело в том, что я сказала всем, что заканчиваю среднюю школу и подаю документы в колледж.

Остановившись перед светофором, мама любовно взъерошила волосы сына. Было очевидно, что она – очень добрая женщина, которая души не чает в своем мальчике. А мне казалось, что я смотрю фильм в кинотеатре, и в любой момент может обнаружиться, что я пришла без билета, после чего меня выгонят с позором.

Мы перенесли наши вещи в подвал дома родителей Кена. Этот подвал был обустроен как квартира, здесь Кен жил до того, как поступил в Брауновский университет. Когда он переселился в университетское общежитие, помещение досталось его младшей сестре Эрике (я с ужасом узнала, что ей ровно столько лет, сколько и мне). В подвале на полках все еще стояли книги Кена по философии и появились плакаты, которые повесила Эрика. Ее волновали вопросы охраны окружающей среды, поэтому и плакаты были соответствующими: «Спасем китов», «Спасем лес» и «Спасем детей».

Эрика и мама Кена поставили на стол огромный, разрезанный на части, как пирог, сандвич и несколько пакетов сока.

Все начали играть в карты, а я пошла наверх и переоделась в одежду для сна. У меня был план: я хотела во время игры сесть рядом с Кеном. На протяжении вечера мы как бы по ошибке несколько раз прикоснемся друг к другу. Я буду делать вид, что этого не замечаю. Когда я пойму, где он спит, «случайно» засну рядом с ним. И ночью он «случайно» меня поцелует. Чтобы хорошо пахнуть, я в ванной смазала голову шампунем с запахом ванили.

Я оценила свое отражение в зеркале. На меня смотрела девушка с длинными и волнистыми коричневыми волосами, немного подкрашенными фиолетовым цветом. Я надеялась, что нравлюсь Кену. Я не пользовалась косметикой, и по моему лицу было видно, что я недосыпаю. Действительно, я спала урывками: по нескольку часов у друзей или на лестничной клетке. В каждом ухе у меня было по четыре серебряные сережки, и мои брови были чуть гуще, чем мне хотелось бы. На мне были тренировочные штаны с изображением черепа на бедре. Под ними – старые трусы Карлоса. Мама Кена одолжила мне майку, которая оказалась размера на три больше моего.

Весь вечер прошел так, словно я находилась в другой стране, язык обитателей которой не понимала. Мы сидели на спальниках и рассказывали друг другу истории. Кен, Анна, Стивен, Кэт и Джереми говорили о вещах, которые были мне совершенно незнакомы. Богатые люди – так наверняка описал бы их папа. Я не знаю, были ли они богатыми, но они были другими.

Например, в гетто, где я выросла, никто не обсуждал разные виды сыра. У нас никто не понимал разницу между бри, хаварти и горгонзолой. В гетто покупают только один вид сыра, который является не импортным, а американским. Никто не знает названий сыров. Сразу после получения пособия люди приходят в магазин и заказывают продавцу: «На доллар ветчины и на доллар сыра». Продавец заворачивает покупку в толстую вощеную бумагу. И в гетто никто не обсуждает путешествия по Европе (да вообще мало кто представляет, где находится эта самая Европа).

В гетто говорят о том, что происходит рядом – на своей или соседней улице.

«Эй, ты слышал о перестрелке на Гранд-авеню? Милкшейка убили! Прикинь – помер, финито!» или «Йо, знаешь, что мисс Ольга снова начала продавать пироги? И у нее на доллар дешевле, чем у Лулу. И она еще в них кокосовую стружку кладет». Все, что расположено чуть дальше, чем на пару улиц в стороне от дома в гетто, не существует.

Когда Кен рассказал, какие сложности ему пришлось преодолеть, чтобы попасть в прошлом году в летний молодежный лагерь на Кубе, я с удивлением спросила его:

– Разве на Кубу так сложно попасть?

– Ну да, – ответил он. – У нас же эмбарго.

Я кивнула, делая вид, что все поняла. Я не знала, что такое «эмбарго». Наверное, об этом рассказывают в средней школе. Мне было неприятно притворяться, поэтому я решила молчать и больше не встревать в их разговоры.

Потом все стали обсуждать колледж. Они сравнивали условия жизни в разных студенческих городках, общежития, своих профессоров и использовали непонятные слова, такие, как «тезис», «членство в научном обществе» и «регистратор»[24]. И вообще, что такое «аспирантура»? Это что-то отличное от колледжа? Хотя как такое может быть, если все они уже являются студентами колледжа? Я сделала вид, будто все эти вопросы мне прекрасно знакомы. Несмотря на то что я ничего не понимала, мне стала интересна жизнь и учеба в колледже.

Больше всего меня поразило их чувство принадлежности к определенной группе. Складывалось ощущение, что обучение в колледже открывало двери для общения с людьми, которых ты никогда в жизни не видел. Я задумалась, смогу ли я сама пойти в колледж. Несмотря на то что я не знала разницы между бри и горгонзолой и понятия не имела, где находится Европа. Моя мама бросила школу после восьмого класса, а папа не закончил высшее образование.

– Будешь что-нибудь пить? – спросил Кен, трогая меня за руку.

Мое сердце забилось, а щеки зарделись.

– Нет, спасибо, – ответила я.

– О’кей, – сказал Кен и улыбнулся.

Он кинул подушку на один из спальников. Анна сказала, что по радио играют ее любимую песню, сделала звук громче и начала мотать головой с копной светлых волос. Заиграла песня «What’s Up» в исполнении «Four Non Blondes».

– Круто! – закричала Анна.

Вместе с Кеном они начали подпевать. Кен рассмеялся и, мне показалось, посмотрел на меня. Я была практически уверена, что он на меня посмотрел. Я улыбнулась ему в ответ.

Я вышла в туалет и на обратном пути незаметно переложила свой спальник рядом со спальником Кена. Через два часа всю еду съели, и все стали укладываться спать. Как я и планировала, Кен оказался рядом со мной.

Я решила, что несколько раз кашляну в темноте. Это послужит сигналом, что я не сплю. Я сделала это, а потом провела своей ногой вдоль его ноги и ждала его ответной реакции. Но ничего не произошло. В подвале становилось теплее от включенного отопления. Лунный свет, проникавший через маленькие окошки, освещал фотографию его сестры, на которой она была изображена с другой девочкой на пляже в далекой стране. Девочки держали в руках черепаху, и у них на запястьях были одинаковые браслеты. Я ждала. Ничего не происходило.

Потом я услышала храп Кена. Стало ясно, что он спит как убитый.

* * *

На следующее утро мама Кена разложила на кухонном столе завернутые в салфетку приборы, как это делали в кафе, где работал Тони. С пробежки вернулся папа Кена. Подмышки его майки были мокрыми.

– Привет, дорогая! – сказал он и взъерошил волосы Эрики, которая сидела на диване.

Джереми, Стивен и Кэт расселись вокруг стола. Я устроилась в отдалении и стала намазывать бутерброд, ни на кого не глядя. Дверь открылась, и вошли Кен с Анной. Они были одеты в спортивную одежду и смеялись.

– А ты мне не верил, что я могу еще круг пробежать! – сказала Анна и ударила Кена по плечу.

Ее голубые глаза блестели, и она тяжело дышала. Кен наклонился, положив руки на колени. Он тоже запыхался после пробежки. Анна погладила его по спине, и я сразу поняла, что их отношения гораздо серьезнее, чем я могла предположить. Действительно, с чего мне пришла в голову мысль, что Кен может мной заинтересоваться? Я почувствовала себя полной идиоткой.

Мама Кена внесла в комнату большую плетеную корзинку с выпечкой: посыпанные крупными кристаллами коричневого сахара маффины, булочки с маком и сладкие плюшки. Выпечка выглядела идеально, словно на рекламной картинке. Я уставилась на корзинку. Никогда раньше я не видела такого большого количества выпечки, которую подают к столу. На плите за нами папа Кена начал жарить яичницу. На столе стоял полный графин апельсинового сока. Стивен и Кен намазывали мягким сыром булочки. Кен поставил на стол тарелку.

– Садись сюда, – сказал он Анне и показал на стул рядом со своим. – Я проиграл пари, так что должен накормить тебя завтраком.

Она улыбнулась и налила себе сока из тяжелого графина. Мне казалось, что я смотрю скетч юмористической передачи под названием «Идеальная семья, которой у тебя никогда не будет». Я перестала грустить, и мне стало смешно.

Совершенно непроизвольно я начала смеяться. Все головы повернулись в мою сторону, потому что ничего смешного за столом не происходило. Я понимала, что выгляжу более чем странно, но ничего не могла с собой поделать и продолжала хихикать, закрывая рот рукой. Я смеялась над ситуацией, в которую попала: над разговорами о сырах, над идеальным домом, над красавцем Кеном и Анной, над его родителями…

Корзинка с выпечкой стала последней каплей, и я больше уже не могла сдерживаться. Если бы со мной была Сэм, она бы тоже рассмеялась над совершенно недосягаемой и недоступной для нас жизнью. Казалось, что я смотрю на рождественскую витрину дорогого магазина. Каждая деталь картинки была идеальной, прекрасной и манящей. Ты останавливаешься на тротуаре, завороженная зрелищем, но потом идешь дальше по своим делам.

Мое хихиканье привлекло всеобщее внимание. Я прекрасно знаю, как ведут себя сумасшедшие, и представляю, какое впечатление это поведение производит. Я хотела объяснить, над чем я смеюсь, но мое объяснение вызвало еще большее удивление.

– Дело в том, что у вас здесь целая корзина… выпечки, – объяснила я. – Ну, я к тому, что это целая огромная корзина. Здоровенная, понимаете? – Все молчали. – Вы съедаете по такой большой корзине выпечки каждый день? – спросила я. – Если так, то это прекрасно. Вот, собственно говоря, и все. – Слава богу, что мне удалось побороть себя, и я перестала хихикать. – Извините, я к тому, что очень вкусная выпечка. Мне очень нравится.

Первой заговорила мама Кена, которая явно хотела выправить ситуацию.

– Действительно очень вкусная, – сказала она. – У нас пекарня здесь рядом, и они выпекают все на месте. Вот поэтому так вкусно.

Я откусила кусок маффина с черникой и выпрямила спину. Стивен, Джереми и Кэт начали обсуждать планы вечернего похода в клуб в Гринвич-виллидж. Я обратила внимание, что никто не предложил мне к ним присоединиться.

После завтрака все стали собирать вещи. Раздался звонок в дверь, и на пороге появилась мама Анны, чтобы забрать ее. В полном одиночестве я сидела за столом и наблюдала, как матери Кена и Анны общаются. К ним присоединились и сами ребята. Я вспомнила о своей маме, и на глаза накатили слезы, которые я с трудом сдержала. Я наблюдала за всеми и слышала, как гости упаковывают свои вещи, а сестра Кена включила музыку в подвале.

Тут меня осенило. Ничто в этом доме не имело ко мне никакого отношения.

Я была здесь мимолетным гостем. Все мои коллеги по NYPIRG вернутся осенью к своим делам, продолжат учебу в колледжах, и мы не будем больше общаться. Все тепло приема в этом доме и все сказанные в нем слова предназначены не для меня. У меня не было никакой связи ни с Кеном, ни с людьми, которые его окружали. Я была лишняя на их празднике жизни. Чтобы принадлежать к их группе, я должна быть им социальной ровней, а для членства в их привилегированном клубе я была слишком бедной.

Сегодня вечером я вернусь в Бронкс, и я даже не знаю, где буду спать этой ночью, вспоминая обо всем, окружавшем меня здесь, в прошедшем времени.

Я посмотрела на корзинку с маффинами и другой выпечкой. Взглянула на оживленно общающихся людей, на улыбающегося Кена, такого красивого и недоступного. Я незаметно расстегнула молнию на своем рюкзаке, в котором лежала грязная одежда и пачка сотенных банкнот, которую мне удалось накопить за лето, и начала планомерно складывать в рюкзак выпечку и фрукты из корзинки. Я положила туда даже батон хлеба. А почему бы и нет? Вот что я смогу унести с собой из этого дома. Если бы я могла, я бы вылила в рюкзак даже графин апельсинового сока.

XII. Возможность

Два года учебы в Подготовительной гуманитарной академии оказались марафоном на выживание, в который я вложила все силы, что у меня были.

Я поняла: существует большая разница между тем, что человек говорит, и тем, что делает. Я решила нагнать моих сверстников как можно быстрее и закончить на все пятерки. При этом я должна была достичь этой цели за два года и будучи бездомной. В моем дневнике я писала очень зажигательные слова, но на деле все оказалось совсем не просто.

Все началось вполне нормально. Первая неделя прошла хорошо. Я записалась в максимально возможное количество классов и взяла максимально возможное количество предметов. Я собирала предметы, словно по меню, набирая полные тарелки знаний.

В академии было пять обязательных предметов. Я узнала, что по утрам преподают курс для тех, кто отстал по математике, и я взяла этот курс. Потом я увидела объявление о том, что в соседней школе Вашингтон-Ирвинг два раза в неделю преподают вечерние курсы. Я взяла и их. В другой школе преподавали курс истории по субботам, я взяла и его. Потом я узнала, что к учителям можно подходить, чтобы они оказывали индивидуальную помощь после занятий. Я сделала и это. Я много чего пропустила из программы школы, и мне приходилось нагонять. Я поставила себе цель – завершать годовой курс образования в школе всего лишь за один семестр. Вот такой насыщенной жизнью я начала жить с сентября.

Мысленно я постоянно повторяла один вопрос: могу ли я изменить свою жизнь? Раньше я лишь мечтала и планировала, но теперь хотела понять, в состоянии ли я изменить свою жизнь, если буду делать все по плану?

В первые недели все казалось очень реальным. Преподаватели читали вступительные лекции и раздавали задания, сдавать которые надо было не сразу, а через некоторое время. Я приходила в школу вовремя, радостно вела конспекты и была счастлива валящимся на меня заданиям, которые собирала в папку, становящуюся все толще и толще. Вскоре наступило время сдачи заданий и презентаций. Мой оптимизм превратился в тоску и неуверенность. Поставить перед собой цель и достичь ее – совершенно разные вещи.

Я была бездомной, и это означало, что мне пришлось столкнуться с совершенно непредсказуемыми проблемами. Например, кто бы мог подумать, что школьные учебники окажутся такими тяжелыми? Я не могла постоянно носить с собой все свои учебники, и я далеко не всегда знала, где буду ночевать. Поэтому было сложно подгадать, чтобы в нужный день я оказывалась в квартире, где лежат необходимые мне для следующего задания учебники.

Если я не продумывала все заранее, то могла оказаться в квартире Бобби, Джейми или Фифа без нужного учебника или конспектов в тот вечер, когда мне надо было готовиться по определенному предмету. Если к сроку сдачи задания у меня под рукой не было нужных материалов, вместо пятерки я могла получить четверку. Если нужных материалов не было перед важным тестом, я рисковала еще больше.

У меня было слишком много учебников, тетрадей и квартир, в которых я могла оказаться. Чтобы решить эту проблему раз и навсегда, я начала носить с собой все учебники, дневник, конспекты, мамину монетку, зубную щетку и туалетные принадлежности в одном огромном рюкзаке. Он был ужасно тяжелым, и носить его по городу было очень неудобно.

Огромной проблемой был сон. Иногда родители моих друзей разрешали мне остаться на ночь, а иногда нет. Зачастую мне приходилось прокрадываться в квартиры друзей, ждать, пока их родители улягутся спать, делая уроки на лестничной клетке. Потом я быстро и тихо заходила в квартиру, ложилась спать на диван или где-нибудь в углу, накрытая одеялами, чтобы меня не было видно. Пару раз я спала в большой кладовке в квартире.

Утром в подавляющем большинстве случаев мне приходилось вставать и уходить из квартиры до того, как проснутся родители. Я специально купила небольшой вибрирующий будильник, чтобы просыпаться. Я быстро надевала сапоги, запихивала книги в рюкзак и на цыпочках шла к двери. Иногда после этого я еще пару часов досыпала на лестничной клетке, иногда ранним утром, когда магазины только начинали открываться, ехала прямиком в школу.

Следующей проблемой было выполнение домашних заданий. Как выяснилось, чтобы написать что-то здравое и связное, особенно на пятерку, мне было необходимо выспаться. Когда я не высыпалась, я не могла думать, в голове словно висел туман. Но нормально выспаться с моим графиком далеко не всегда представлялось возможным.

Через какое-то время я пришла к выводу, что лучше всего спать на лестнице, чтобы меня никто не беспокоил. Надо было выбирать безопасные дома, в которых меня никто не тронет. Я делала работу при свете ламп в коридорах, использовала свитер в качестве одеяла, а рюкзак – как подушку. Если мне надо было обязательно выспаться, я спала на лестничной клетке.

Проблему с едой помогали решить горячие обеды в The Door, ну и, конечно, деньги, которые я накопила за лето. Несмотря на то что мне помогали друзья, я много раз была готова сдаться и сказать – все, с меня хватит. Любопытно, что моя воля особенно слабела при определенных обстоятельствах, которые я сейчас опишу.

Самыми сложными днями были те, когда в 6.20 мой будильник начинал вибрировать, и я просыпалась в квартире Фифа или в какой-нибудь другой, где родителей в этот день не было и никто не следил за дисциплиной. Накануне вечером чаще всего проходила вечеринка, и утром никому не надо было рано вставать. На полу вповалку могло спать человек десять, которые совсем недавно легли. Солнце поднималось и освещало стены комнаты, изрисованные граффити.

Во время вечеринки я сидела на лестнице и готовилась к занятиям. Я не могла заниматься там, где проходит шумная вечеринка и пахнет сигаретами. Когда становилось тихо, я возвращалась в квартиру и находила место, где могла прилечь. Через несколько часов начинал вибрировать будильник, я просыпалась и лежала, не двигаясь и глядя в потолок. Как мне хотелось накрыться одеялом с головой и снова заснуть! Соблазн был необыкновенно сильным.

Теплое одеяло или встать и уйти?

Именно тогда моя решимость подвергалась самому серьезному испытанию. Мне было гораздо легче встать, когда я спала на лестничной клетке и когда знала, что надо уйти до того, как проснутся родители приютивших меня друзей. Даже кататься всю ночь в метро было проще. Вставать и уходить из дома, где спали друзья, было сложнее, потому что я должна была найти внутри себя причины, чтобы пойти в школу. В такое спокойное утро, когда можно было с комфортом спать, когда было тихо и кругом валялись мягкие подушки, именно тогда мне было труднее всего заставить себя встать. Вот это оказалось самым трудным.

Итак, теплое одеяло или собираемся и уходим?

Оказывается, чтобы сделать правильный выбор, нужна не только сила воли. Я всегда преклонялась перед людьми, которые могли добиваться чего-либо исключительно благодаря силе воли, – потому что я не являюсь одной из них. Я сама так не могу и не умею. Если бы мне хватило одной силы воли, я бы многого добилась даже на Юниверсити-авеню. Мне нужно было чем-то себя мотивировать. Мне нужно было что-то, что меня бы вдохновляло.

У меня был способ, которым я неоднократно пользовалась, чтобы помочь себе пережить трудности.

Я представляла девушку-спортсменку на беговой дорожке. Она бежала летним днем по оранжевокрасному треку. Она бежала не с другими спортсменами, а одна. Потея на ярком солнце, она бежала по дорожке, где был ряд препятствий, которые надо перепрыгивать. Я представляла себе бегунью, когда передо мной возникали трудности: рюкзак с книгами казался очень тяжелым, не хватало сна и еды.

Голод – это барьер. Где я буду спать сегодня ночью, домашняя работа – вот еще два барьера. Я закрывала глаза и представляла спину бегуньи, ее напряженные мускулы и то, как она один за другим преодолевает барьеры. Когда я не хотела утром подниматься из кровати, я представляла себе еще один барьер. Препятствия стали естественной частью беговой дорожки. Ведь в легкой атлетике существует бег с препятствиями, верно? Все это лишь препятствия на пути к получению диплома, думала я и вылезала из-под теплого одеяла.

Это была одна тактика самомотивации. У меня была еще одна – я вспоминала о своих преподавателях. Я знала, что в школе меня ждет Пери и другие учителя, которых я полюбила за время обучения.

Сьюзан преподавала математику и свои лекции проводила рано утром. Она носила платья с узорами из цветов и дешевую обувь. Сьюзан очень любила литературу, и зачастую во время лекции больше говорила о ней, чем о математике. Она часто обсуждала любовные романы, которые я сама очень любила. Сьюзан находила в книгах интересные моменты и делала неожиданные выводы, о которых я сама бы ни за что не догадалась. Она всегда призывала своих учеников «копать глубже».

Сьюзан приходила в Академию одной из первых. Ее улыбка и энергия заряжали наш маленький класс, в котором было всего семь человек.

«Рада вас видеть», – произносила она.

И мы видели, что она не кривит душой и действительно нам рада. Если мое первое занятие было у Сьюзан, я ни в коем случае не хотела опаздывать.

В Академии преподавали еще три учителя: Калеб, Даг и Элия. Это были молодые люди, которым еще не исполнилось тридцати лет. Все они являлись выпускниками таких престижных вузов, как Принстон и Корнельский университет. Они щедро дарили нам свое время, были всегда дружелюбными и любили свою работу.

Элия не задавал нам вопросы, а выдавал сентенции, которые заставляли нас задуматься. Благодаря ему я стала очень внимательно относиться к выбору слов и тому, что я говорю. Точно так же, как и Пери, Элия всегда смотрел в глаза. Когда кто-то задавал ему вопрос, он отвечал и смотрел в глаза, выводя общение между преподавателем и студентом на личный уровень. Он помог мне научиться концентрировать свое внимание на человеке.

Даг был очень скромным и честным. Однажды я задала ему вопрос во время лекции, на который он не смог с лету ответить. Даг сказал:

«Лиз, я не знаю ответа на твой вопрос и не буду делать вид, что знаю. Давай так, я выясню ответ и вернусь к нему позже».

Я была поражена. Никогда в моем опыте ни один преподаватель не вел себя так, как он. Даг научил меня, как важно быть честным.

Калеб был абсолютно уникальным преподавателем. Однажды Пери пошутил, что преподаватели Академии вкладывают в свою работу столько времени, сколько вкладывают только банкиры. Мне кажется, что Пери имел в виду Калеба. В большинстве обычных учебных заведений преподаватели заканчивали свой рабочий день в три часа дня, но в Академии многие учителя уходили гораздо позже. Студентам часто требовалась дополнительная помощь, или они изучали предметы, не входящие в основную программу, поэтому многие ученики и преподаватели оставались в академии до раннего вечера.

Преподавателям не платили за дополнительные часы, которые они посвящали работе. Даже после того, как большинство преподавателей и учеников покидали Академию, Калеб оставался на рабочем месте. Он сидел в своем маленьком офисе и звонил опоздавшим и отсутствовавшим на занятиях ученикам.

«День добрый, Калеб Перкинс беспокоит. Тебя сегодня не было на занятиях. Скажи, почему ты не пришел? Что мы можем сделать, чтобы тебе помочь?»

Калеб обзванивал всех, кто опоздал или не пришел, никого не винил, а спрашивал, чем он лично и Академия может помочь ученику. Он помнил обещания, которые ему давали ученики, и всегда разбирался с ними, если они эти обещания не сдерживали. У него был девиз: «Говори то, что имеешь в виду, и имей в виду то, что говоришь».

Никогда раньше я не сталкивалась с подобным поведением. Калеб научил меня быть ответственной за свои слова и поступки. Кроме этого он помог мне понять, что значит вкладывать в работу все силы.

Я видела, что Калеб уходит из Академии поздно, потому что сама очень часто оставалась допоздна. Я училась пользоваться компьютером. Я не умела обращаться с этими устройствами с клавиатурой и мерцающими экранами. Я должна была не просто написать свое задание на компьютере, но и одновременно научиться им пользоваться.

Иногда мне казалось, что я взбираюсь на гору с карманами, набитыми кирпичами. Помню, что я училась печатать на компьютере, одновременно сочиняя эссе по книге «Над пропастью во ржи». Я печатала медленно букву за буквой, делая массу ошибок, и мне постоянно приходилось начинать сначала.

Некоторые студенты быстро схватывают новый материал, но я, увы, никогда не принадлежала к их числу. Мне всегда приходилось по нескольку раз перечитывать задание или любой текст, чтобы его понять. Зачастую у меня уходило в два, а то и в три раза больше времени на выполнение задания, чем у других. Я оставалась в холле Академии до тех пор, пока не появлялись уборщицы, которые просили меня пересесть, чтобы они могли помыть пол. Из кабинета я слышала голос Калеба, который обзванивал студентов.

Когда мне утром не хотелось вставать, я вспоминала о своих преподавателях. Я понимала, что не могу позволить себе валять дурака, когда они вкладывают в свою работу так много энергии и сил.

В Академии я окончательно избавилась от негативного отношения к школе. Вместо недовольства обучение стало вызывать радость и чувство, что ты достигаешь поставленной перед собой цели. Я поверила, что могу изменить жизнь к лучшему.

Если ты любишь учителей, значит, ты любишь свою школу. Если учителя верят в тебя, значит, ты сам начинаешь в себя верить. Такая логика была наиболее актуальной в начальный период обучения, когда на мне стояло клеймо прогульщицы и лентяйки. Проблема заключалась в том, что я видела и оценивала себя с точки зрения взрослых – родителей, преподавателей, работников социальных служб и психоаналитиков. Если они давали мне понять, что я полная неудачница, то я начинала себя таковой чувствовать. Но если мне говорили, что я могу преодолеть сложности и многого добиться, я заражалась их оптимизмом.

Я верила людям, обладающим знаниями и опытом. В свое время мисс Недгрин сочла меня «жертвой» (несмотря на то, что желала мне добра). После этого я сама стала думать, что я жертва. Когда преподаватели Академии говорили мне, что я способна на большее, я верила им и действительно добивалась большего. Теплые отношения с учителями помогли мне поверить в свои силы.

За время обучения в Академии я многому научилась. Я участвовала в постановках пьес Шекспира (играла в «Макбет» и «Гамлете»), участвовала в работе органов студенческого самоуправления, в качестве представителя Академии ездила на региональные конференции. Я перестала носить черную и перешла на яркую одежду. Я перестала стесняться и стала зачесывать волосы так, чтобы смотреть в лицо всем, с кем общаюсь. Я поняла, что имею право на собственный голос и собственное мнение. Личный пример моих учителей оказался заразительным, и мои преподаватели стали для меня образцом для подражания.

* * *

С Евой мы познакомились на факультативных лекциях, которые проходили по понедельникам и средам. Я записалась в тот класс, потому что за него давали один зачет, а мне за два года надо было собрать сорок зачетов. В классе было пятнадцать девушек и только один парень по имени Джонатан, который уверил всех нас, что он «самая настоящая девочка».

На первое занятие мы собрались в кабинете консультанта по учебной работе Джесси Кляйн, расположившись на диванах и принесенных из коридора железных стульях. Нашу преподавательницу звали Кейт Барнхарт. Она была тучной, в очках и с копной рыжих, торчащих во все стороны волнистых волос. Казалось, что на Кейт было накинуто стеганое одеяло, так много декоративных разноцветных заплаток было пришито к ее одежде. Она часто улыбалась, демонстрируя идеально белые зубы.

Кейт вела предмет под названием «Сексуальное образование», в ходе которого учащиеся изучали проблему СПИДа и ВИЧ.

Кейт начала свое выступление вопросом:

– Скажите, а ваш парень никогда не говорил вам, что не хочет пользоваться презервативом потому, что его член слишком большой?

Все захихикали.

– О да! – закричал Джонатан.

– Спасибо, Джонатан, – сказала Кейт. – Пожалуйста, поднимите руки, с кем подобное случалось.

Несколько девушек подняли руки.

– Так вот, – продолжила Кейт. – Теперь поднимите руку те, чей парень отказывался пользоваться презервативом.

Большинство девушек в классе подняли вверх руки. Мне самой неоднократно приходилось уговаривать Карлоса пользоваться презервативом, но я думала, что это проблема, связанная исключительно с ним.

– Спасибо, девушки и Джонатан.

– Да, мэээм! – ответил Джонатан, подражая женщинам с южным акцентом.

Среди девушек послышались смешки, и некоторые из учениц повернулись к Джонатану, чтобы «дать ему пять».

– Отлично, – сказала Кейт. – А теперь смотрите внимательно.

Она достала красный презерватив, разорвала упаковку и начала его растягивать, как растягивают тесто для пиццы.

– На моих занятиях вы многое узнаете о СПИДе и ВИЧ, а также о предупреждении и лечении венерических заболеваний.

Кейт сняла очки и положила их на колени. Потом засунула руки внутрь презерватива и начала его растягивать в ширину до гигантских размеров. Весь класс замер, когда она стала натягивать презерватив на голову. Мы засмеялись, а Кейт натянула презерватив себе ниже носа. Потом она начала вдыхать ртом и выдыхать носом в презерватив, который стал раздуваться, как воздушный шарик. Потом она взяла английскую булавку и уколола шарик, и тот разлетелся на куски.

Мы дружно захлопали.

– Итак, у кого такой большой член, что не влезает в презерватив? Таких людей просто нет. – Кейт снова водрузила на нос очки. – Первое, что вы должны запомнить: для того, чтобы быть здоровой, надо знать себе цену. Каждая из вас – человек, и у каждой из вас есть человеческое достоинство. Вы имеете право, чтобы было так, как вы хотите и как вам нравится. Ваше удобство и безопасность имеют значение. Вы не обязаны подчиняться парню, потому что в любви и сексе все равны. Никогда не забывайте, что у вас есть то, что ему нужно, следовательно, у вас гораздо больше силы, чем вы можете предполагать.

Я посмотрела на Джесси, которая во время лекции находилась в кабинете, и улыбнулась. Я была рада, что две взрослые дамы завели с нами эту беседу на женские темы. Они делились с нами секретами, и мне это было приятно.

– Ваше хорошее моральное и психическое самочувствие напрямую связано с чувством собственного достоинства и уверенности в себе. Ваше тело – священный храм, который вы должны хранить и не давать делать с ним то, что считаете неправильным. Вы должны стать стражем храма вашего тела, и вы сами решаете, что в этом храме происходит, – говорила Кейт.

Она заразила нас своим энтузиазмом. Я прекрасно понимала связь уверенности в себе и успеха. Я задумалась, почему позволяла Карлосу плохо ко мне относиться. Он был очень близок к тому, чтобы меня сломать. Я не нашла в себе сил ему противоречить. Кстати, давным-давно с инцидентом в ванной у Рона разобралась Лиза, а не я.

«Вы должны стать стражем храма вашего тела, и вы сами решаете, что в этом храме происходит».

Потом мы с Кейт обсуждали вопросы, которые она начинала со слов «А знаете ли вы…».

– А знаете ли вы, что взбитые сливки могут вызвать вагинальную дрожжевую инфекцию? Точно так же, как и любые другие продукты, в которых много сахара, при контакте с вашими половыми губами.

– Что может вызвать? – раздался вопрос.

Это была симпатичная белая зеленоглазая девушка, в высоких кожаных сапогах и с кольцом в носу. Девушку звали Евой, и я ее мельком видела на занятиях по некоторым другим предметам. Она одевалась, как клубная особа, которой нравится хип-хоп. Ее губы были накрашены розовой помадой с ярко-красной обводкой по контуру, а отдельные пряди длинных каштановых волос, собранных в хвост, были выкрашены в белый цвет.

– Всегда приводит к инфекции? – озабоченно спросила она. Все засмеялись.

– Интересно, чем это ты там занималась? – шутливым тоном спросил Джонатан и снова «дал пять» нескольким девушкам из класса.