Клуб бездомных мечтателей Мюррей Лиз

– Нет, дорогая, – ответила Кейт. – Не всегда. Но надо быть очень внимательной.

– Вот как, – сказала Ева, успокаиваясь. – Спасибо за ответ. Дело в том, что на этикетке такие последствия не указаны, так что полезно было узнать.

Она рассмеялась, после чего рассмеялись и все остальные.

* * *

Ева жила поблизости от Академии на пересечении Двадцать восьмой улицы и Восьмой авеню. За исключением одного раза, когда я с папой посещала какого-то его знакомого, я никогда в жизни не была внутри жилых домов на Манхэттене. Я думала, что Ева должна быть богатой, но оказалось, что вместе со своим отцом Юриком, который пережил холокост, она живет в красном кирпичном здании, обитатели которого – престарелые и малоимущие.

Юрик был художником. В младенчестве мать – бабушка Евы – тайком вывезла его из еврейского гетто в Варшаве.

Они жили в большой светлой квартире с двумя спальнями. Вся квартира была увешана абстрактными картинами отца Евы на тему холокоста.

– Глядя на эти картины, мне становится стыдно, что я не умираю от голода, – сказала Ева, шутливо показывая на картину с изображением исхудавших людей, потерявшихся в лесу, и микроволновую печь под ней.

– Ты смешная, – сказала я ей.

Ева подала поздний ужин – две тарелки пасты в форме «бантиков» с фасолью и морковью. Я с ней постоянно смеялась, и при этом она была очень наблюдательной и много чего правильно замечала. С ней оказалось очень легко общаться. Мне она сразу понравилась, как только я увидела ее в классе.

Ева стала моим первым настоящим другом в Академии. Наши короткие прогулки после занятий переросли сперва в обеды на улицах Челси, потом во встречи в ее квартире, и в конце концов я стала у нее ночевать.

Мы очень быстро сблизились. Я рассказала ей урезанную версию своей биографии, оставив некоторые вещи до времен, когда в наших отношениях будет еще больше доверия. Она никогда не утверждала, что собирается мне помогать, но делала это постоянно. Когда я у нее оставалась, она всегда что-то готовила, давала мне одежду, позволяла мыться у себя в душе. Даже в обеденный перерыв она платила за часть моего обеда и никогда не выказывала никакого неудовольствия.

– А твой папа помнит войну? – спросила я ее однажды, сидя в пижаме у нее на кухне.

Мы прошли с Калебом курс истории и обсуждали то, как она на нас влияет. На этом курсе я узнала о геноциде, и мне было приятно говорить о том, о чем я имела какое-то представление.

– Немного. Он тогда совсем маленький был. Но его папа был главой одной важной еврейской организации. Папины воспоминания начинаются с послевоенных времен, когда его папа, мой дедушка, занимался помощью людям с психологическими травмами. Так что папа много чего наслушался.

Ева очень любила психологию. Она умела слушать, сочувствовать людям и понимать мотивацию, борьбу и желания.

– Мне кажется, что эта работа – его катарсис. Для того чтобы избавиться от такой глубокой травмы, нужно много сил. Он должен был как-то осмыслить масштаб потери.

Ева все понимала. С ней мне было спокойно, хорошо и весело. Я хотела видеть ее каждый день и мечтала, чтобы мы остались друзьями навсегда.

Иногда к нам присоединялся еще один наш друг из Академии. Его звали Джеймс, и мы вместе ходили на историю. Он был высоченным мулатом, то есть ребенком от смешанного брака черных и белых родителей. У него была кожа цвета карамели, афроприческа и мускулистое тело. Ему нравилось все японское, и на уроки он часто приходил в майках с японскими иероглифами или в старой куртке для занятий кунг-фу.

Мы познакомились с ним на одной лекции, во время которой преподаватель постоянно к месту и не к месту использовал слово «понятненько». Преподаватель так часто говорил это, что я не смогла сдержать улыбку и посмотрела на других студентов, чтобы понять, смешно им или нет. Рядом со мной сидел Джеймс, который буквально согнулся от беззвучного смеха. Я передала ему записку с текстом: «Матт говорит, что ему понятненько». Ниже я написала, сколько раз преподаватель использовал это слово.

Джеймс громко рассмеялся, и преподаватель попросил его пересесть от меня. Во время обеденного перерыва я увидела, что он сидит один за столом. Я набралась храбрости, подошла к нему и засунула пальцы в его картофельное пюре.

– Этот обед отстой, – сказала я. – Пойдем на улицу, я угощу тебя чем-нибудь другим.

Он с недоверием посмотрел на меня, потом на мои пальцы в его пюре и ответил:

– Конечно.

Мы поели сандвичи, сидя на улице и глядя на Гудзон. Потом я жевала чипсы и наблюдала, как Джеймс катается на роликах по пристани около реки. После этого случая мы стали часто обедать вместе и общаться после занятий. Иногда я оставалась на ночь у Евы, иногда у него. Джеймс вместе со своей матерью жил на Манхэттене рядом с Бронксом, в месте под названием Вашингтон-Хайтс.

В его спальне была двухъярусная кровать. Сперва я ложилась на верхнюю кровать, но потом переместилась вниз к нему. Мы полночи болтали. На стенах его спальни был плакат с изображением горы Фудзияма, а за окном рос огромный дуб. Иногда мы просто засыпали, иногда занимались любовью. Наши любовные отношения естественным образом развились из нашей близкой дружбы.

* * *

Я потеряла свою семью, но начала строить новую. Ева, Бобби, Сэм, Фиф, Дэнни, Джош и Джейми – люди, с которыми меня связывала взаимная привязанность и любовь. Они помогали мне пережить сложный период.

Конечно, папа и Лиза были моими ближайшими родственниками, но после смерти мамы мы совсем отдалились друг от друга. Лиза осталась жить у Брика, а папа был в приюте. Мне кажется, нашим отношениям мешало очень много недосказанного. Я полагала, Лиза винит меня за то, что я в трудный момент бросила маму. А мои отношения с отцом раз и навсегда изменились после того, как меня забрали в приют Святой Анны.

Было ощущение, что мои отношения с ним сломались, как сухая ветка, и со временем мы отдалялись друг от друга все больше и больше. Мне казалось, я подвела его тем, что в свое время бросила школу, после чего меня забрали в приют. Я, со своей стороны, была недовольна, что папа даже не известил меня о выселении из квартиры на Юниверсити-авеню. Я воспринимала его поведение как то, что я стала ему безразлична. Я уже не была его любимым ребенком, девочкой, которая делает вид, что она мальчик и послушно играет в машинки. Мне казалось, что я потеряла папу.

Моя жизненная орбита перестала пересекаться с орбитами Лизы и папы, и мы жили совершенно независимо друг от друга. Ко времени окончания моего первого года обучения мне стало казаться, что мы уже совершенно чужие люди.

Мы делали неловкие попытки наладить наши отношения. Встречались на дни рождения и праздники в любимом папином месте, где продавали вкусные десерты. Эти встречи оказывались крайне натянутыми, и атмосфера на них была тяжелой. Я второе лето подряд работала в организации по сбору пожертвований и за все платила.

Все наши встречи проходили одинаково. Мы с папой приходили вовремя, Лиза чуть опаздывала. Мы болтали о мелочах, но не говорили о главном в нашей жизни. После того, как приходила Лиза, мы садились за стол. Столиков на троих в ресторанах нет, так что проблемы начинались уже с рассадки. Нас всегда сажали за стол на четверых, поэтому один пустой стул символизировал мамино отсутствие. Официантка выносила торт с зажженными свечками, и мы – люди, которые уже практически не знали друг друга, – послушно пели песню «С днем рождения тебя!».

Лизины дни рождения были самыми сложными. Я прекрасно видела, как папа волнуется. В ее присутствии он напрягался гораздо больше, чем со мной. Папа становился таким же нервным, как и тогда, много лет назад, когда отправил нас гулять со своей дочерью и нашей старшей сестрой Мередит. Казалось, папу гнетет чувство вины. Он сидел, не зная куда деть руки, натянуто улыбался, и было видно, что ему совершенно не хочется петь.

У меня все внутри переворачивалось от папиного вида, и я надеялась, что Лиза не замечает, как ему неудобно. Сестра не знала, что я сама звонила отцу и просила его связаться с Лизой по поводу ее дня рождения. Папа просил меня купить Лизе поздравительную открытку:

«Я не умею выбирать открытки, Лиз. И денег у меня сейчас совсем нет. Пожалуйста, выбери ей что-нибудь. – И потом добавлял: – Спасибо, что я бы без тебя делал?»

Однако выбрать Лизе открытку от папы было не так-то просто. Все поздравления на день рождения дочери были написаны от лица отцов, которые выполняли свои родительские обязанности. На открытке мог быть изображен рисованный портрет среднестатистического отца со словами: «Поздравления от любящего папы». Или: «Все эти годы я с любовью смотрю на тебя. Я так рад, что ты моя дочь».

Такой текст мог обидеть Лизу, потому что в нашей семье все обстояло немного не так. «Мой дочурке на день рождения. Ты всегда так много для меня значила»… Мне не хотелось ставить Лизу в неловкое положение и обижать в ее собственный день рождения. И я решила искать открытку для Лизы не в секции, где стоят поздравления от пап, а в секции, где собраны открытки, выражающие сочувствие и сострадание, которые можно подарить на годовщину смерти близких. Например: «Я много думаю о тебе». Или: «Сегодня и всегда я буду с тобой рядом». Такие тексты выражали любовь и подспудно передавали трагедию и пережитые сложности. Только открытки из этой секции более-менее отражали реальную ситуацию в нашей семье и роль, которую играл папа в жизни Лизы.

Папа хотел, чтобы я сгладила шероховатости в его отношениях с Лизой и общую натянутость наших встреч. Когда Лиза выходила в туалет, я незамедлительно передавала ему деньги, чтобы он мог при ней расплатиться по счету. Официантка появлялась с чеком, папа брал его со словами: «Я плачу», – и быстро передавал деньги.

«С днем рождения, Лиза», – добавлял папа после этого.

Дело совсем не в том, что мы перестали любить друг друга. Просто мы уже не знали, как находиться друг с другом. Мы не были готовы, мы не знали, что делать, когда семейная жизнь трагически заканчивается. Мы не знали, что делать, когда мама заболела и когда она умерла. Мы не объединялись, хотя и пытались объединиться. Мы искренне старались.

Через несколько дней после того, как мне исполнилось восемнадцать, мы встретились в нашем обычном месте. Я приехала на Одиннадцатую улицу первой, папа появился через несколько минут. Мы ждали Лизу.

– Как дела в школе? – спросил папа, выбрав самый безопасный предмет разговора.

Со школой все было хорошо. Он и сам знал, что у меня там все в порядке. Вероятно, школа была единственной частью моей жизни, о которой папа был хорошо осведомлен. Он попытался вести со мной легкую светскую беседу и заговорил о том, что недавно прочитал в газете:

– Послушай, в наше время произошел огромный прогресс в создании лекарств от СПИДа. Вполне вероятно, что скоро смогут найти и панацею от этой болезни.

Обычно мы избегали всех тем, которые могут вывести нас на разговор о маме. Папа, видимо, заметил, что я смутилась, и отвернулся, делая вид, что смотрит, не появилась ли Лиза. Однако он упорно не хотел менять тему:

– Новые лекарства позволяют больным СПИДом жить нормальной жизнью. Их положение стало гораздо лучше. Теперь со СПИДом можно жить годами. – Я хотела вставить, что, затрагивая вопрос СПИДа, он кое-что позабыл, но папа продолжил: – Ты знаешь, что и я сам ВИЧ-позитивный? В апреле диагноз поставили.

В апреле? Сейчас – конец октября. И он полгода молчал об этом? Даже учитывая, что мы не были такими близкими людьми, как раньше, он мог бы это сделать. Я чувствовала, будто меня ударили в солнечное сплетение, и кровь прилила к лицу. Я посмотрела на единственного живого из моих родителей и поняла, что не хочу его терять. Мы стояли на тротуаре около ресторана, и краски окружающего нас города мгновенно потускнели.

Из толпы появилась Лиза. Она еще не успела к нам подойти, папа наклонился ко мне поближе и прошептал на ухо:

– Лиз, ты только ей не говори. Сделай, пожалуйста, такое одолжение.

Мы расселись вокруг стола в ресторане. Я слушала, как папа с Лизой пытаются общаться. Голова кружилась, но я старалась делать вид, что у меня все прекрасно. Я пробовала отвлечь себя будничными мыслями. Надо будет напомнить отцу о наступающем дне рождения Лизы, купить ей от него открытку, заказать столик в ресторане…

В тот вечер папа смеялся чаще и громче, чем обычно. Принесли торт с восемнадцатью зажженными свечами, и они хором спели мне «С днем рождения тебя». Папа под столом сжал мою руку. Он очень редко шел на физический контакт, поэтому я поняла значение его жеста. Он пытался достучаться до меня, сказать мне: «Лиззи, я с тобой». Я не могла оторвать от него глаз. Я попыталась запомнить, как папа хлопает в ладоши после того, как я задула свечи. Что будет потом, никто не знает. Мне хотелось крепко обнять его и защитить от страшной болезни. Мне так хотелось, чтобы беды перестали валиться на нашу семью, так хотелось, чтобы он был здоров.

«Господи, дай мне спокойствия, чтобы принять то, что я не могу изменить, и смелости изменить то, что могу. А также мудрости, чтобы понять разницу».

Я не загадала никакого желания перед тем, как задуть свечки. Вместо этого я пообещала себе простить отца и приложить все силы, чтобы наладить с ним отношения. Я не хотела повторять ошибку, которую уже один раз совершила с мамой.

Я понимала, что он не был самым лучшим в мире отцом, но другого отца у меня не было. Мы нужны друг другу. Несмотря на то что он много раз меня разочаровывал, жизнь слишком коротка, чтобы помнить все обиды. Я должна забыть и простить. Я должна перестать желать, чтобы мой отец изменился, и принимать его таким, какой он есть.

Я представила, что вся моя обида и горечь накачана в воздушный шарик, который я отпускаю в воздух, и простила его.

* * *

Хотя я много лет избегала ходить в школу, именно Академия стала моим спасением. У меня оставалось еще два семестра, и я воткнула в свой распорядок дня максимальное количество курсов, предметов и лекций. Мне нравилось, что обучение помогало изменить мою жизнь. Я начала получать удовольствие от долгих часов, которые вкладывала в учебу, и от того, что постепенно у меня получалось лучше и лучше.

Я складывала слова в предложения эссе, словно собирала пазл. Помню, как однажды Пери на лекции сказал, что синтаксис, грамматика и пунктуация имеют такое большое значение, что способны спасти жизнь.

«Пунктуация меняет все, меняет смысл предложения, – говорил он. – «Казнить, нельзя помиловать» или «Казнить нельзя, помиловать». Понимаете? Это диаметрально разные по значению предложения».

Мы засмеялись.

Однако я любила школу не ради ее самой. Я не считала себя «книжным червем», не хотела в будущем заниматься научной работой. Мне нравилось, что я учусь вместе с другими людьми, меня привлекал социальный аспект учебного процесса, а также то, что хорошее образование является основой хорошей жизни.

Работа в школе для меня была неотделима от людей, которые в ней учились или преподавали. Я любила школу за то, что она давала мне возможность завязать отношения с людьми, которых я ценила и любила. Мне нравилось работать бок о бок с теми, кто стремился изменить свою жизнь к лучшему, потому что именно этим занималась я сама.

Я любила дни и вечера с Джеймсом, проведенные в квартире Евы, когда мы готовились втроем. Наши учебники и тетради были разложены по всей комнате, на полу, на столе и на диване. Мы могли заниматься часами. Я сворачивалась калачиком на диване, клала голову Джеймсу на колени, а он теребил мои волосы.

Иногда мы сидела за столом напротив друг друга. Мы смеялись над глупыми шутками, Джеймс просматривал свой учебник по японским иероглифам. Он переписывал их рядами в тетрадку. Ева нам готовила пасту с курицей, фасолью и морковью в молочном соусе. Иногда, когда у нас были деньги, мы позволяли себе авокадо и грибы портобелло. Я старалась как можно чаще приносить Еве продукты. Несмотря на мой загруженный график, я всегда могла что-нибудь купить в продуктовых магазинах поблизости.

Однажды вечером после школы я ехала к Еве. Как я уже неоднократно делала, я собиралась зайти в магазин, только в этот раз я решила не платить за покупки, а украсть все, что мне было нужно. Я поговорила с Евой по телефону, и мы условились, что я принесу куриные котлеты и кусочек пармезана. Я знала, и то и другое может незаметно исчезнуть в моем рюкзаке, после чего я смогу спокойно выйти из магазина. Не потому, что у меня не было денег, чтобы купить запланированное. Напротив, все мои сбережения от работы летом были у меня с собой. Но деньги в моем понимании были равны выживанию, и я всеми силами старалась их экономить. Точно так же, как я уже неоднократно делала, я вошла в магазин с твердым намерением не платить за товары.

Я уже держала в руках продукты и осматривалась, чтобы улучить благоприятный момент и незаметно положить их в рюкзак. Неожиданно я обратила внимание на менеджера магазина, который стоял в торговом зале и читал какие-то бумаги. Видимо, он проверял документы на отгрузку товара. Периодически он отвлекался от бумаг и давал указания сотрудникам магазина. За ухо менеджера был заложен карандаш. Он потел и хмурился.

Я осмотрелась кругом. Заметила кассирш, усердно сканирующих этикетки товаров, потом пожилую даму с тележкой. Я почувствовала, что у меня нет никакого желания воровать в этом магазине. Я не хотела делать ничего противозаконного. Я видела менеджера, который в поте лица трудился за свою зарплату. Я не хотела его наказывать, это было бы совсем неправильно. Не знаю, почему я раньше не обращала внимания на такие вещи. У меня все было готово, чтобы украсть необходимые продукты, но я почувствовала омерзение от собственного поведения.

В начале семестра у нас в Академии произошел неприятный случай – украли бумажник одного из учащихся. Было созвано общее собрание, на котором Пери сказал: «Вопрос даже не в том, что украли бумажник. Все гораздо хуже – кто-то пытается разрушить атмосферу доверия, которая сложилась в нашей школе. Вопрос сводится к тому, можем ли мы доверять друг другу. Чтобы вернуть доверие, потребуется немало времени».

Тогда мне стало понятно, что действия одного отдельно взятого человека имеют последствия для целой группы людей. Тем не менее в более широкой перспективе эта идея оставалась для меня весьма абстрактной. До тех пор, пока я не собралась украсть продукты в магазине, не увидела менеджера, работников и покупателей и не задумалась об их жизни и последствиях своих действий.

До Академии я никогда не считала себя частью большого сообщества, поэтому мне казалось, что мои действия влияют только на меня саму и небольшую группу моих друзей. Я чувствовала себя, словно остров в океане. Тогда в супермаркете я начала осознавать последствия своих действий.

В лучшем случае воровство в магазинах может привести к увеличению цен. Семьям придется платить за продукты больше, если, конечно, они смогут себе это позволить. В худшем случае магазин разорится, менеджер и кассиры потеряют работу. Доверие между людьми будет утрачено. Я снова посмотрела на менеджера, вспомнила слова Пери и пошла к кассе с котлетами и пармезаном в руках.

Не стану кривить душой – после этого случая я все равно воровала. Но в тот день начался большой поворот к тому, чтобы я раз и навсегда перестала это делать. Тогда я начала понимать, что не одна в этом мире и что я совсем не остров в океане.

Я положила покупки на ленту и достала деньги. Кассирша улыбнулась мне и дала сдачу мелочью. Я посмотрела, как упаковщик быстро сложил мои покупки в пакет, и дала ему сдачу, полученную от кассира. Он сказал мне: «Gracias».

* * *

Плакат получился очень яркий и бросающийся в глаза. Мы рисовали его для урока по биологии о том, как Влимфоциты приказывают Тлимфоцитам бороться с болезнью.

Мы с Евой делали презентацию о роли клеток в работе иммунной системы и борьбе со СПИДом и ВИЧ. Мы немного отошли, чтобы получше рассмотреть наш рисунок, изображавший боксеров на ринге с поднятыми для боя руками в перчатках. В углу ринга стоял тренер с полотенцем и бутылкой воды. Это был Влимфоцит. Боксер небольшого роста был Тлимфоцитом. Напротив него высился горой мускулов другой боксер, который изображал болезнь.

Ева снова присела около плаката и заложила длинную челку за ухо, чтобы она ей не мешала. Сэм, которая училась в Академии уже второй семестр, передала ей фломастер, чтобы она сделала более жирной подпись к рисунку: «Все на борьбу с распространением ВИЧ!»

– Надо изобразить их, будто дерутся Crips и Bloods[25]. Типа: «Ща я тя урою! Просёк?» – предложила Сэм.

Она жила в приюте и нахваталась там уличного и бандитского жаргона. Я была несказанно рада, что она тоже поступила в Академию, потому что Сэм была для меня практически членом семьи. Она не ходила в Академию каждый день, но, несмотря на это, ее любили и учащиеся и преподаватели. В тот день мы должны были делать презентацию, поэтому Сэм приоделась в длинную юбку, мужскую синюю рубашку и панковские высокие ботинки.

– Мне нравится идея с боксерами, – подвела итог Сэм и надула огромный пузырь жвачки, который громко лопнул. Она наклонилась и нарисовала фингал под глазом боксеру, изображавшему ВИЧ.

– Его надо послать в нокаут, – добавила она.

– Суперидея, – ответила я и подрисовала боксеру разбитую губу. – Давай его немного отметелим.

И мы с радостью взялись за карандаши.

На нашу презентацию собралась небольшая толпа учащихся. Мы хотели рассказать им о СПИДе и ВИЧ, а также наглядно показать, как между клетками происходит борьба не на жизнь, а на смерть. Среди тех, кто пришел прослушать нашу презентацию, были Бобби, Джош и Фиф. Они тоже уже второй семестр учились в Академии. Как только я поняла все прелести Академии, я начала активно агитировать своих друзей, чтобы они подавали в нее документы. Теперь с Сэм и Бобби мы встречались на некоторых лекциях.

Впрочем, то, что мои друзья стали учиться в Академии, не во всем было для меня позитивно. Они иногда прогуливали, и мне очень хотелось к ним присоединиться. Я видела, как они убегают с занятий, и знала, что они будут гулять по Гринвич-виллидж, сидеть в парка или пойдут в кино. Мне не хотелось, чтобы мои друзья стали считать меня «зубрилой», поэтому иногда было очень трудно отказаться от их предложения пропустить пару уроков. Но я вспоминала, что поставила себе цель закончить на одни пятерки, а также о девушке-бегунье, которая преодолевает препятствия, и благоразумно оставалась в школе. Я понимала, что прогулы не помогут мне поступить в колледж.

Благодаря зачислению в Академию моих друзей она стала для меня второй семьей. Я помню, как мы с папой смотрели сериал «Веселая компания», и когда один из героев по имени Норм входил в комнату, все присутствующие хором его приветствовали. Тогда я была совсем маленькой и не совсем понимала все тонкости повествования, но четко уловила, что между героями существует чувство общности. Я очень хотела, чтобы у меня самой была такая компания друзей, на которых я могу положиться и с которыми мне хорошо. До Академии у меня не было компании, в которой все друг друга знали и вместе работали ради достижения какой-либо цели. Сейчас я обрела такую компанию и была очень рада.

«Пойдем, нас уже ждут», – сказала Ева и взяла плакат.

Она нарисовала сидящих на кровати мужчину и женщину, которые переживают, потому что не помнят, использовали ли они после вчерашних возлияний презерватив во время секса или нет. Девушка на картинке насупила брови, и вид у нее был очень озабоченный. Над каждым из героев был «бабл» с их мыслями, в котором слова «доверие», «выбор» и «последствия» были написаны жирным фломастером.

Сэм, Ева и я вышли к ждущей нас аудитории.

«Никто не подозревает, как легко можно заразиться инфекцией ВИЧ», – начала я нашу презентацию.

Я оделась в зеленый свитер и синие джинсы. В последнее время я перестала носить черное, предпочитая более разнообразную цветовую гамму.

«Тем не менее заразиться этим вирусом более чем реально. В результате болезни разрушаются семьи и умирают люди. Сегодня мы хотим рассказать вам о ВИЧ».

На протяжении получаса мы рассказывали и показывали подготовленные плакаты. Когда мы дошли до описания, как вирус распространяется в теле человека, я подумала о маме. Перед моим внутренним взором мама предстала не на последней стадии болезни, а тогда, когда мы в парке загадывали желания и сдували «парашютики» одуванчиков. Тогда мама улыбалась, хотя вирус уже начал разрушать ее тело. Я подумала, что тогда мама, наверное, пожелала мне учиться в школе, иметь возможность выбирать и быть здоровой.

* * *

Копир выплюнул распечатки моих оценок. Сидя в офисе Джесси, я внимательно их просмотрела. За один семестр я прошла более десяти предметов, и оценки по ним в основном были отличные. Я рассчитывала проходить за семестр программу одного года школы, и пока все шло по плану. Все ученики прибыли на общее собрание в зал рядом с офисом Джесси. Сегодня я планировала написать и подать заявление на получение стипендии. У меня оставался еще год до колледжа, однако я хотела заранее решить финансовый вопрос.

Джесси Кляйн оказала мне в этом деле огромную помощь. В последние несколько месяцев во время обеденного перерыва мы часто обсуждали мое поступление в вуз.

«Лиз, у тебя отличные оценки, поэтому ты можешь выбирать колледж. У тебя прекрасные шансы на то, что тебя примут. Но ты должна понять, как ты собираешься платить за свое образование, и с этим вопросом я советую тебе разобраться как можно быстрее», – советовала мне Джесси.

Несколько дней назад Джесси вручила мне толстый конверт со списком подобранных для меня колледжей и их анкетами на получение стипендии. Как объясняла Джесси, учитывая мои оценки, государственные вузы, скорее всего, предоставят мне возможность учиться совершенно бесплатно. Для подачи заявления на стипендию в государственные вузы необходимо заполнить так называемую анкету FASFA[26]. Джесси объяснила, что образование в частных колледжах может «встать в копеечку», и советовала мне разослать несколько заявлений в разные вузы, чтобы иметь возможность выбора.

«Хм, – задумчиво заметила я. – Стоимость образования в лучших вузах страны действительно очень высокая… Интересно, а в них существует возможность, чтобы получаемая стипендия полностью покрыла плату за образование?»

Джесси посмотрела на меня так, словно я ребенок.

И вот наконец я начала разбираться с вопросом заполнения заявок на стипендию. Я просматривала документы из разных учебных заведений и очень быстро поняла, почему Джесси смотрела на меня, будто я младенец, только вчера родившийся на свет. Вот уже более часа я внимательно изучала глянцевые брошюры с фотографиями групп студентов, среди которых присутствовали представители всех рас. Студенты на фото улыбались и одобрительно поднимали вверх большой палец, наглядно показывая, как они довольны предоставленными грантами, стипендиями и ссудами на получение образования.

За стеной шло шумное собрание. В ответ на заявление преподавателя, которое я не расслышала, раздались громкие аплодисменты учащихся. Я решила не идти на это собрание, потому что мне надо было срочно разобраться с документами и отправить заявки на стипендии до окончания срока их приема. Я поняла, что все подробно не успею прочитать, поэтому начала просматривать только информацию о том, сколько именно можно получить в виде гранта или стипендии.

Одна финансовая компания предлагала 500 долларов победителю в конкурсе эссе на тему «Свободная торговля в условиях свободного рынка». Другая компания обещала выплатить 250 долларов победителю конкурса на лучшее эссе на политическую тему об известном политике.

«Что за ерунда? – подумала я. – Этих денег не хватит, чтобы на семестр еды купить».

Я быстро листала бумаги: одна компания предлагала стипендию в 400, другая в 1000 долларов, и я начала задумываться о том, как дети из бедных семей без стипендии и гранта могут получить хорошее образование за тридцать тысяч долларов в год.

Наконец, я дошла до документа, который Джесси предусмотрительно отметила желтым стикером с размашистой надписью синими чернилами: «Тебе должно понравиться». Это было объявление о Программе поддержки получения высшего образования, вырезанное из газеты The New York Times. В рамках этой Программы предоставляли 12 000 долларов за каждый год обучения в колледже. Без всяких сомнений, ее создатели были в курсе реальной стоимости обучения! Помимо оценок, списка факультативных занятий и описания хобби, необходимо было прислать эссе о сложностях, которые приходится преодолевать на пути к получению знаний.

Я не поверила своим глазам. Вот это тема прямо про меня! Я сдвинула все со стола, чтобы освободить место, вынула блокнот и начала составлять план сочинения. Через несколько минут все было готово. Я решила сделать перерыв и выйти к кулеру, чтобы попить воды. Как раз в эту минуту закончилось общее собрание, и учащиеся стали выходить из зала. Ко мне подошел один из учеников последнего года обучения по имени Бессим и пожал руку со словами:

– Молодец! – Я посмотрела на него в полном недоумении. – Поздравляю, – добавил он.

– С чем?

– Со всеми твоими грамотами и дипломами. Ты же стала лучшей практически по всем предметам.

Я даже не подозревала, что пропустила собрание, на котором вручали грамоты и объявляли имена лучших учеников.

Я трусцой побежала в офис Пери. Он говорил по телефону.

– Что ж ты не пришла? – Он протянул мне папку с моим именем на обложке и продолжил свой разговор.

Я вернулась в офис Джесси, раскрыла папку и начала рассматривать ее содержимое. Внутри было несколько грамот на красивой белой бумаге с окантовкой синим цветом и моим именем, выведенным каллиграфическим почерком. В общей сложности там оказалось одиннадцать почетных грамот, в том числе за лучшее исполнение роли Гамлета на конкурсе талантов, за вклад в борьбу со СПИДом и несколько – за лучшие на курсе оценки по ряду предметов.

Я взяла в руки заявку на стипендию из The New York Times. Занятия закончились, и на улице учащиеся курили и болтали. А я, словно в трансе, начала писать. Я хотела излить в эссе всю грусть и все страдания, которые мне пришлось пережить. Этот был тот самый случай, когда не я писала эссе, а оно писалось само. Я не чувствовала, что пишу его, потому что слова лились сами собой без моего активного участия. Я словно парила где-то наверху и наблюдала, как моя рука быстро описывает на листе бумаги все то, что мешало и сдерживало меня в этой жизни.

В тот же вечер я распечатала свое эссе, которое надо было скрепить с выпиской об успеваемости и отправить в колледж.

* * *

Это должна была быть всего лишь фотография для студенческого альбома. Я и понятия не имела, что все сложится так, что я подам документы в Гарвардский университет.

Предыстория следующая: меня в числе десяти лучших учеников Академии наградили поездкой в Бостон. Нас сопровождали Пери и еще один преподаватель по имени Кристина. В Бостон мы ехали на поезде, а жить должны были в общежитии студентов Бостонского колледжа.

Ева тоже оказалась в десятке лучших. В вагоне мы сидели рядом, поезд шел из Нью-Йорка до Бостона без остановок, и мы проболтали все четыре часа пути. Я постоянно отвлекалась на проносящиеся за окном красоты: дома, синее небо и водоемы. Ева ездила с отцом и бабушкой в Париж, и удивить ее было сложнее, но она, тем не менее, послушно поворачивалась и смотрела на то, чем я восхищаюсь.

Я раньше никогда не ездила на таком большом и комфортном поезде, настроение у меня было отличное, и я болтала, как сорока. Мы перешли в вагон-ресторан, и Ева начала рассказывать мне об отношениях со своим бойфрендом Адрианом. Вдруг в порыве откровенности я пересела из кресла напротив Евы на соседнее с ней и призналась:

– У меня нет дома. Только ты никому об этом не говори.

До этого мы обменивались историями об Адриане и Джеймсе.

– Не скажу, – заверила меня Ева.

Казалось, ее нисколько не удивило мое сокровенное признание. Вполне вероятно, что, учитывая количество ночей, которое я провела в ее квартире, это сообщение не являлось сногсшибательной новостью.

– Обещаю, – добавила она и протянула мне открытый пакет с маленькими кренделями, посыпанными крупной солью.

До самого Бостона мы делились с ней самым сокровенным, говорили о наших парнях, о музыке и мечтах.

Ева хотела учиться в колледже. Она мечтала «закрыть за собой дверь и весь день читать». И думала о вузе, в котором можно получить хорошее образование, расположенном в красивом месте с большим количеством деревьев.

– И я хочу, чтобы Адриан учился со мной в одном колледже, – сказала она, а потом спросила, какие у меня планы.

– Не знаю, – ответила я. – Я слышала, что Брауновский университет высоко котируется. Или куда-нибудь в Калифорнию… Мы с Сэм мечтали, что будем там жить. Ну и, конечно, чтобы кругом все было красиво.

Мы с Евой жили в одной комнате. Я бросила вещи на свою кровать и пошла играть в салочки в незнакомых гулких коридорах. Мы скользили по полу в носках, как на коньках, крича от радости в полный голос. За нами с Евой бегала высокая блондинка Моник. В итоге все мы оказались в куче на полу, помирая от смеха. Под нашими окнами располагалась дорожка для легкой атлетики, вдалеке виднелся Бостон. Я поняла, чем это общежитие нравилось Кену и другим студентам колледжа: здесь было много места.

Перед тем как пойти прогуляться по кампусу, я аккуратно развесила в шкафу верхнюю одежду и сложила джинсы в ящик шкафа. Я потрогала фотографию мамы, положила в маленький передний карманчик джинсов «счастливую» монетку «Анонимных наркоманов». Впервые за несколько лет – хотя бы всего на две ночи – я могла назвать окружающее меня пространство «своим». Я испытала прилив гордости. И я бы с удовольствием пожила в таких условиях.

Сам Бостон мне очень понравился. Пери повел нас на экскурсию по старой части города в район под названием Бикон-Хилл. Сквозь большие окна на первых этажах старых домов была видна антикварная мебель и люстры, встроенные в стены книжные шкафы и камины. Это был очаровательный район, на окнах красовались серые ставни, около домов росли старые высокие деревья с белыми цветами. Улица была вымощена булыжником.

Пери отвечал на все наши вопросы: «А сколько тут стоят дома?», «Чем занимаются их обитатели?», «Как живут студенты колледжа?»

Мы гуляли всю первую половину дня и к ланчу нагуляли недюжинный аппетит. Есть мы должны были в китайском ресторане на Гарвард-сквер. Но перед этим, сказал Пери, нам надо сделать групповое фото у памятника Джону Гарварду[27]. Я слышала об этом человеке по телевизору, но не помнила, как он выглядит, поэтому мне было интересно увидеть памятник.

Мне сложно описать, что я чувствовала тогда, гуляя по Бостону в неприглядной одежде и таская в рюкзаке все свое имущество. Как я уже писала ранее, в течение долгих лет я считала, что меня и подобных мне отделяет от «нормальных» и продуктивных членов общества кирпичная стена. Я смотрела на эти дома, и я фактически ее видела. С одной стороны – они, с другой – мы.

В знак протеста я потрогала стену на Гарвард-Ярд. Вокруг меня ходили умытые студенты в красных толстовках с надписью «Гарвард». Перед статуей располагалась группа японских туристов с той же целью, что и мы, – сфотографироваться. На подстриженных лужайках валялись студенты с книгами и конспектами. Вокруг стояли старые здания из красного кирпича, казавшиеся в одинаковой степени древними и недоступными.

Пери, видимо, прочитал мои мысли, нагнулся к моему уху и сказал:

«Попытка – не пытка. Лиз, попробуй подать в Гарвард».

Я глубоко задумалась. Мне и в голову не приходило подавать документы в Гарвард. Я старалась реалистично оценить свои возможности и понимала, что меня вряд ли возьмут. Тем не менее попробовать мне никто не запрещал.

* * *

Дождливым февральским днем я закрыла зонт и вошла в здание New York Times на Сорок третьей улице, недалеко от Таймс-сквер. Я приоделась на эту встречу. Вместе с Сэм мы выбрали на Фордхэм-роуд камуфляжные штаны, рубашку, которая почти подходила мне по размеру, и черные ношеные сапоги, которые, если закрыть их голенища штанинами, выглядели почти как нормальные офисные ботинки.

Лиза одолжила мне свое пальто, на котором не хватало одной пуговицы. Даже несмотря на эту деталь, мне казалось, что пальто выглядит очень официально и представительно.

Три тысячи человек подали заявки на получение шести стипендий. В общей сложности был отобран двадцать один финалист, и я оказалась в их числе.

Я очень устала, у меня был долгий и непростой день. Он начался с того, что мы с Лизой поехали в социальную контору – просить, чтобы государство оплатило нашу квартплату. Дело в том, что мы с Лизой сняли квартиру…

За лето я заработала определенную сумму денег, и мы с сестрой договорились, что после того, как мне исполнится восемнадцать лет и меня уже не смогут увести в приют, я вложу все свои деньги в съем квартиры в районе Бедфорд-парка. После того, как я оплатила работу агента по недвижимости, первый месяц квартплаты, депозит, матрас, несколько кастрюль и кухонный стол с двумя стульями, мои деньги кончились.

В том семестре у меня было одиннадцать предметов, к тому же надо было писать и рассылать документы в колледжи, поэтому времени на заработки не было вообще. Лиза тогда работала в магазине Gap и должна была платить по счетам до тех пор, пока я не найду работу. Следовательно, и у нее денег не оставалось. Мы могли как-то платить за электричество, телефон, покупать еду. Оставшихся денег едва-едва хватало на оплату квартиры. Мы часто ходили есть в благотворительные столовые, и я получала «продуктовые посылки» в The Door. Кроме этого, в моей комнате жила Сэм.

Однажды ночью, в декабре, во время сильного снегопада Сэм, Фиф, Ева, Бобби, Джеймс и я помогли Лизе перенести ее вещи из квартиры Брика в ту, которую мы только что сняли, благо квартиры располагались не так далеко друг от друга. Смеясь и скользя в снежной жиже на тротуаре, мы несли лампы и пакеты с одеждой. Джеймс крепко меня обнял, поцеловал, а потом шутливо растер мне щеки снегом.

Брик уехал из города, поэтому мы спокойно могли заниматься переездом. В его квартире мы нашли несколько мешков наших старых вещей, о существовании которых даже и не подозревали. Фиф и Бобби, одетые в непромокаемые куртки и туристические ботинки на рифленой подошве, чтобы не скользить в снегу, вынесли из квартиры Брика Лизину кровать и погрузили ее в мини-вэн отца Фифа.

Мы считали, что теперь все у нас будет хорошо. Однако через два дня после переезда Лиза потеряла работу в магазине. Мы полностью полагались на Лизину зарплату, но даже не успели оплатить ни одного счета. На оставшиеся деньги мы купили еды, и они закончились совсем.

У меня был последний семестр учебы, за который я должна была пройти программу одного года школы. Мне надо было ходить на интервью в колледжи. В общем, у меня совсем не оставалось времени на работу. Я ежедневно проводила в школе около десяти часов, приходила домой и заполняла заявки на поступление в колледжи. Питались мы тем, что я приносила из The Door.

Казалось, я совершила большую ошибку, потратив все свои сбережения на квартиру. Если бы я этого не сделала, то все было бы нормально. Я осталась без денег, как в тот день, когда убежала от Карлоса. Каждое утро я уходила в школу, а Лиза просматривала объявления о работе и ходила на собеседования. Потом в наш почтовый ящик начали сыпаться конверты со счетами, на которых черным по белому был написан последний день оплаты. Я дико нервничала и напрягалась.

Мы подумали, что социальная помощь – это наше единственное решение. Государство выручало нас и раньше, тут ни для Лизы, ни для меня не было ничего нового. Я с мамой столько раз бывала в социальных конторах, что наизусть знала все, о чем меня могут спросить. Но оказалось, я не была готова к встрече с грубой и мрачной женщиной, которая рассматривала наше дело и раз за разом отправляла нас восвояси.

То у нас не было свидетельства о смерти мамы, то доказательства, что наш отец никак нам не помогает. Но как, в случае с папой, можно доказать то, чего не происходит? Мы не нашли копию маминого свидетельства о смерти и ничего не могли с этим поделать. Утром в тот день, когда я должна была пойти на интервью в New York Times, мне казалось, что мы наконец собрали все необходимые бумажки для соцслужбы, которая оплатит квартиру и даст денег на еду.

– Вы не можете рассчитывать на государственную помощь, – заявила мне дама в социальной конторе, захлопнула нашу папку и положила ее на другой стол.

– Что вы имеете в виду? – переспросила я, хотя было понятно, что дама не собирается со мной долго разговаривать.

Она глубоко вздохнула, закатила глаза и ответила:

– Я имею в виду, что ты, принцесса, не имеешь права на государственную и социальную помощь.

Она назвала меня принцессой? Это что еще за ерунда? Мне показалось, что я снова оказалась в приюте или в мотеле с Карлосом. Когда ты стоишь с протянутой рукой, ты полностью зависишь от других. Чем в большей степени ты зависишь от других, тем хуже. Я понимала, что мне надо стать совершенно независимой, и только тогда такие люди, как эта женщина, перестанут влиять на мою судьбу и исчезнут с моих горизонтов.

– Мэм, я прекрасно услышала, что вы сказали. Я прошу вас ответить, почему именно я не имею права на социальную поддержку.

Женщина произносила много слов, снова закатывала глаза, но я так и не услышала четкого обоснования ее отказа. Мне осталось только наорать на нее, что никак не меняло ситуации. Ей было совершенно все равно.

Я всерьез разозлилась. Мне показалось, что сидящая передо мной безразличная особа олицетворяет всех бездушных социальных работников и учителей, которых я встречала на своем жизненном пути. Я вскипела и подняла руку, показывая ей жестом «Остановись». Моя рука оказалась гораздо ближе к ее лицу, чем это принято в нормальном человеческом общении.

– Знаете что? Я не хочу опаздывать на интервью по поводу приема в Гарвард. Я не могу больше тратить на вас свое время.

Я хотела показать ей: хотя она и думает, что правит моей судьбой, я самостоятельный человек, который способен добиться успеха.

Она громко рассмеялась.

– Вот как? Давай, иди, у меня здесь мисс Йельский университет следующая. Не опоздай в свой Гаааарвард!

Кровь прилила у меня к лицу. Я выскочила на улицу.

«Ладно, – подумала я, выходя из ненавистного здания социальной службы. – Хоть она мне и не поверила, у меня сегодня действительно интервью по поводу поступления в Гарвард».

В тот день у меня был очень плотный график: утром встреча в социальной конторе, интервью по вопросу приема в колледж на Манхэттене и под конец интервью в New York Times. Я старалась не пропускать занятия в Академии, поэтому отвела один день на все интервью сразу.

Первый визит, увы, не задался. Я встретилась с выпускником Гарварда в офисе его адвокатской конторы. Интервью пролетело вежливо и незаметно. Я отвечала на стандартные вопросы о школе, образовании и профессиональных целях в жизни.

Помню, что я спустилась на лифте вниз, открыла свой дневник и перепроверила адрес, по которому проходило собеседование в New York Times: Сорок третья улица, Запад, дом 229.

Я прошла через детекторы на входе и на лифте поднялась на нужный этаж. В комнате собрались соискатели стипендии. Я села в кресло и осмотрелась. Два ученика старших классов пришли со своими родителями. Кто-то ходил из угла в угол. Одна мама, словно тренер перед выступлением атлета, массировала своей дочери плечи. На журнальном столике лежали выпуски газеты The New York Times.

Я понимала, что победить в конкурсе и получить стипендию важно, но я не осознавала всей важности именно этой стипендии. Я прекрасно знала, что учиться в одном из лучших колледжей без хотя бы частичного финансирования практически нереально. И я хотела поступить в один из лучших колледжей, потому что именно они предоставляли своим выпускникам максимальные возможности хорошей карьеры.

В Гарварде образование стоит очень дорого, а в той ситуации я даже не могла позволить себе купить бутерброд в киоске. Без финансирования – никуда. Но я не понимала значения стипендии New York Times, потому что никто из знакомых не читал эту газету. В моем районе люди читали только бульварные издания New York Daily News или New York Post. Я не понимала, что The New York Times – это крупнейшая и самая влиятельная газета всей страны. Эту газету читали только хорошо одетые люди, которых я видела в метро. Я лично The New York Times никогда в руках не держала.

Поэтому-то я не поняла, что все так волнуются. И хорошо – потому что, если бы знала, то сама начала бы волноваться. Академия научила меня более свободно и расслабленно общаться с людьми. Я за тот день уже много где побывала, поэтому просто сидела и наслаждалась теплом.

Я заметила столик с напитками и закусками, на котором стояли ряды бутылок с разной водой, а также лежали маффины, круассаны и булочки. Улыбчивая сотрудница с дредами на голове по имени Шейла, которая запускала соискателей в комнату для собеседования, предлагала всем угощаться. Она обратилась ко мне:

– Дорогуша, съешь чего-нибудь. Иначе все выбросят.

Когда меня вызвали, Шейла пошла впереди меня. Я оглянулась, увидела, что никто на меня не смотрит, и засунула в рюкзак несколько маффинов. Она же сама говорила, что, если их не съедят, то придется выбросить.

Я вошла в большую комнату с огромным дубовым столом посредине, вокруг которого расположилось около дюжины хорошо одетых людей. В торце стола стоял пустой стул, явно предназначенный для меня.

Я подошла к стулу, отряхивая руки от сахара на маффинах.

– Простите меня, сейчас, секунду, – сказала я и взяла из стоящей на столе коробочки салфетку, чтобы вытереть руки. Двенадцать пар глаз внимательно меня изучали.

Я знала, что целью интервью является обсуждение моего эссе на тему «Препятствия, которые вы преодолели». Мне уже исполнилось восемнадцать, поэтому меня не могли отправить в приют, и я написала сочинение о жизни бездомного человека. Я ничего не утаила.

Во время интервью я рассказала гораздо больше, чем написала в эссе. Я поведала редакторам, писателям, журналистам и людям из газетного бизнеса в дорогих костюмах о маме с папой, о жизни на Юниверсити-авеню, о том, как мама продала индейку, чтобы купить кокаин. Я рассказала им, как можно выжить при помощи друзей и как спится на лестничной площадке. Я рассказала, что значит не есть каждый день и о помощи таких организаций, как The Door.

В комнате стояла тишина. Человек с красным галстуком и в очках прервал всеобщее молчание:

– Лиз, ты хочешь что-нибудь еще добавить?

Я не знала, что сказать. Возможно, от меня ожидали какого-то красивого поворота, запоминающейся фразы, подводящей итог сказанному.

– Мне очень нужна стипендия. Реально очень сильно, – произнесла я первое, что пришло на ум, и то, ради чего я сюда пришла.

Я просто сказала правду.

Все рассмеялись. Кто-то сказал, что всем было приятно со мной познакомиться. Некоторые пожали мне руку.

Репортер по имени Рэнди отвел меня наверх в кафетерий газеты. Вокруг меня ходили туда-сюда люди с бейджиками. Рэнди, мужчина чуть за тридцать, в синей рубашке с галстуком, купил мне ланч.

– Лиз, извини, я не мог прийти на собеседование, – сказал он и взял ручку. – Расскажи, как ты стала бездомной? И объясни, почему твои родители не могли о тебе позаботиться?

Я запихивала в рот макароны с сыром и запивала их вкуснейшим яблочным соком. Мне было очень приятно внимание репортера и то, что я нахожусь в настоящем офисе, в котором работают профессионалы. После всех встреч, которые прошли у меня за день, мне было очень просто общаться с этим репортером. Я повторила свою историю. Рассказала ему о том, что думает ребенок, который видит, как его родители «торчат».

Сейчас, спустя много лет после этих событий, я думаю, мне очень повезло, что я не понимала всей важности того интервью. Если бы меня заранее предупредили, что успешное интервью в New York Times и с представителями Гарварда является делом очень трудным, почти невозможным, я, может быть, никогда на них и не решилась бы.

Я не представляла всей сложности мероприятий, которые затеяла, поэтому для меня тогда самым важным было на них прийти. У меня не было достаточного жизненного опыта, чтобы оценить вероятность успеха. Со временем я узнала, что в мире полно людей, готовых сообщить о твоих шансах успешно завершить то или иное дело, а также рассказать, как важно быть реалистом. Но я также узнала, что нельзя заранее сказать, получится у тебя что-то или нет. Надо попробовать сделать.

Когда моя третья встреча за день закончилась, я села в лифт и почувствовала, что день прожит не зря. Своим внутренним взором я увидела бегунью, которая набрала скорость и преодолела еще одно препятствие.

В следующую пятницу в нашей квартире зазвонил телефон. Услышав звонок, я вздрогнула, потому что думала, что телефон нам отключили. Мы уже несколько раз получали по почте напоминания об оплате телефона и электричества. Я понимала, что через несколько недель мы потеряем квартиру, и внутренне готовилась к тому, чтобы собрать все свои вещи в рюкзак и снова выйти на улицу.

– Можно услышать Элизабет Мюррей? – раздался приятный мужской голос.

– Это Лиз.

– Меня зовут Роджер Лехека, и я звоню вам по поводу вашей заявки на получение стипендии New York Times. Поздравляю, вы стали одной из шести обладателей нашей стипендии!

* * *

Столпотворение… Наверное, именно этим словом я могла бы описать то, что произошло после получения стипендии. Плотину словно прорвало, и моя жизнь кардинально изменилась. Если раньше я не знала, что такое The New York Times, то теперь стала понимать влияние, которое имела эта газета.

Всех шестерых победителей конкурса попросили прийти в газету, чтобы их сфотографировали. Лиза составила мне компанию. Мы сидели в знакомой комнате без окон вместе с другими победителями и их родителями. Лиза рассматривала комнату, находящихся в ней людей и едва сдерживала смех.

– Где мы находимся? – спросила она, хихикая. – Ничего не понимаю.

– Я тоже, – ответила я и сама начала хихикать.

Меня сфотографировали с остальными победителями, а потом попросили сделать еще несколько снимков. Мы поднялись на верхний этаж здания New York Times, где располагалась одна из библиотек газеты. Я стояла около длинных полок с книгами, и это напомнило мне, как мы вместе с папой ходили в библиотеку, когда жили на Юниверсити-авеню. Фотограф попросил меня сесть на широкий подоконник, чтобы солнце освещало сзади. Он начал фотографировать, а я вспоминала папу и маму и представляла, что они могли бы сказать, если бы меня сейчас увидели.

Через несколько дней вышла газета, городское приложение которой украшали портреты шести победителей (статья о нас была рядом с репортажем о семье Клинтонов). Теперь я поняла, что все, включая учителей в Академии, узнают о моей настоящей жизни. Я немного волновалась, потому что боялась, что они могут во мне разочароваться. Но получилось все ровно наоборот. Пери сказал, что очень мной гордится. Все спрашивали меня, как я буду платить за квартиру. И, скажу вам, мои учителя были далеко не единственными, кто проявил обо мне заботу.

В интервью газете я сказала название Академии, в которой училась. Упоминание места, где меня можно найти, привело к феномену, который я позже назвала «Бригадой ангелов». Совершенно незнакомые люди начали появляться в Академии, чтобы познакомиться со мной, поздравить, передать одежду, еду и другие полезные и нужные вещи. Эти люди приходили, чтобы мне помочь, и ничего не требовали взамен.